Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Чолпон Исаева

Еще вчера эти места казались ей такими родными. Улица с ровными тополиными рядами, ямы на дороге и даже кривые заборчики у каждого дома. Все было родным. Теперь уж все казалось отталкивающим, с дефектом. И листья тополиные не мерно шелестят в такт порывам ветерка, а шумно хлопают; самостоятельно, прерывисто. И заборчики эти не к месту, и дома убоги. Чуждо…. Чуждо все. Настолько, что даже страшно.

А ведь еще утром она проснулась в своей комнате. В кровати с неровными ножками и железной сеткой. У окна с прозрачным тюлем, сквозь который каждый раз в это время смело пробивались три ровные полоски утреннего солнца. С улицы доносились резвые голоса соседских детей. И наконец, запах маминого свежеиспеченного хлеба завершал приятное пробуждение. Сев на край кровати, она привычно потянулась, и, немного погодя, пошагала к длинному зеркалу на стене. Уже по традиции она повернулась боком и погладила живот, который еще не сильно выделялся, но уверенно рос каждый день. Странно, как беременность меняла ее лицо: оно хоть и становилось бледным и отекшим, зато глаза словно сияли ярче. Кожа была настолько гладкой, что она невольно проводила пальцем по скулам, щеке и подбородку. Затем она принималась приглаживать словно ожившие и помолодевшие волосы, заплетать их в длинную косу и напевать любимую мамину песню. Ту, что она пела, когда они оставались вдвоем. Давно мама ее не пела.

Звук хлопнувшей двери, и неразборчивая ругань отца прервали ее мысли. Держась за стены и спотыкаясь о старый деревянный пол, он почти вкатился в комнату.

– Ааа, опять ты. Глаза б мои тебя не видели. Бесполезная ты девка. Такая же, как мать. Ну что ты на меня так смотришь? Осуждаешь? Даже не смей! Не доросла еще. Исчезни.

Молча накинув куртку и нацепив галоши, она выбежала во двор. Не найдя матери, она кинулась за ворота с твердой мыслью не возвращаться до вечера.

– Эй, Кайыргуль! Стой! – окликнул знакомый голос.

Обернувшись, она узнала парня с соседней улицы. Смуглого, коренастого Мирбека, который всегда странно улыбался, завидев ее. В последнее время эта улыбка все чаще появлялась на ее пути. А сегодня она была излишней.

– Чего тебе? – бросила она, пряча красные от слез глаза.

– Тебе куда? Давай подвезу. У меня вон друг на машине. – Махнул он в сторону кучки местных у старенькой «Волги». Завидев ее, те загоготали, и дружно, друг за другом, уселись в машину.

– Нет, не хочу. Спасибо.

Прошагав еще немного, она услышала, как тронулась машина, и уже через минуту оказалась около нее. Беспокойство, зародившееся еще при первом взгляде на парней, возросло, и сейчас превратилось в ступор.

Нет, только не это.

***

Как я устала…. Уже не в силах стягивать этот платок. Голос осип. Шепчу. Пустите. Один сплошной гул в голове. А сколько лиц вокруг. Уйдите. Дайте подышать. Хоть этим душным воздухом. Уйдите. Ну прошу… Я никуда не убегу: вы не дадите.

Кажется, будто прошла уже неделя, как я сижу здесь. Уже даже не так четко помню, как все началось. Неважно. Зато я знаю, как закончится.

Какой-то бесконечный круговорот. «не будь же дурой: все мы так вышли замуж», «не надо, ведь позор какой. Не себя, так родителей пожалей». Кажется, среди них видела свою тетю.

А эта бабка зачем-то легла на порог. Глупая. Думает, я через нее не перешагну.

Мамуль, ну где же ты родная? Забери, прошу. Ты ведь меня не бросишь? Обещаю, я уеду. Не буду вечным бельмом на глазу у всей округи. Ты только приди.

Глаза уже слипаются… Ну где же ты?

Нет, Он тебя не пустит. Ну что ж. Тогда я сама положу этому конец.

***

Ты ж так далеко не уйдешь, дура. На дворе осень, а ты в одном платье да галошах. И те не свои. Видать так торопилась, что нацепила мужские. Поздно твоя мать прибежала с сапогами, свитером. Не застала.

А ты оказалась смелой! Не думал, что учудишь такое! Я был уверен, что ты останешься в их доме. Станешь ему женой, им снохой, и мне никем. Ан-нет. Надо же: объявить всем о беременности. Как-то быстро все поверили в твою беременность, не заподозрили, что это лишь выдумка, чтоб не оставаться у Мирбека. Странно. Видать репутация у тебя еще та. А неважно. Главное, мои родители ни о чем не узнали.

А ты чего хотела? Что я допущу, чтоб ты приперлась ко мне в дом и рассказала все родителям? Да я и не собирался никогда на тебе жениться, ни тогда, ни сейчас. Ты думаешь, все это случайность? Что Мирбек так внезапно решил тебя украсть сегодня? Не завтра, не через месяц? Это я! Я подговорил и убедил его, что ты любишь его и ждешь-не дождешься, когда он на тебе женится.

А тот дуралей оказался. Украл, недолго думая. А при нынешнем раскладе все получилось как нельзя лучше. Никто не узнал, от кого ты беременна, и мне жениться не пришлось.

***

Прости, родная, не успела. Бежала со всех ног. Он ведь избил меня опять. А как узнал, куда я собираюсь, так и вовсе запер. Окно разбила. И все равно не успела.

Не увижу тебя больше. Знаю. А ты все правильно сделала. Все правильно. Беги, не оборачивайся. Это место не твое. Ты будешь счастлива. Я знаю.

Майя Лимонникова

Сердце стучало как после часового сайклинга и не хотело успокаиваться. Наташа задерживала дыхание, как учили на йоге, – не помогало. Шелковое постельное белье, которое обычно приятно охлаждало, сегодня раздражало, натирало, скатывалось в комки. Девушка уже второй час не могла уснуть.

«Как так? Работала как папа Карло, школа моделей в Москве, потом здесь. Эшли сбилась с ног, лучшие фотографы, Инстаграм. А тут надо же! Этот господин преклонных лет. Американский дядюшка, блин. Да он знаком со всей нью-йоркской элитой. Вовремя зашла на эту вечеринку в Trump Tower! В Москве было примерно так же: Эшли заметила меня на показе, взяла визитку. Но это – Эшли, а тут… Никогда не соглашалась на подобные предложения.

Дядюшка, конечно, гений! Продвинул мое портфолио. И вуаля – два выхода на New-York Fashion Week.

А мама как обрадовалась! Мечта!

Завтра придется идти на этот ужин. Может, как-то получится отвертеться? Хотя вряд ли, здесь так не принято».

Наташа выключила кондиционер и открыла окно. В комнату ворвалась липкая духота, а вместе с ней запах азалий из ее любимого Монингсайд парка. Захотелось гулять и вернуться к рассвету вдвоем…

Конкуренция жесткая. Эшли чуть ли не в аэропорту дала совет: «Симпатичных моделей с хорошим портфолио – больше, чем даже Нью-Йорк может переварить, дополнительное преимущество – быть интересным человеком». И сняла ей студию неподалеку от Колумбийского университета.

Между съемками Наташа ходила в библиотеку, на мастер-классы, читала про историю моды, знаменитых дизайнеров… Но для продвижения нужен был толчок: либо мужчина, либо счастливый случай. Пока выпадало первое.

«Схожу, поужинаю, а там будь что будет», – произнесла вслух Наташа и, вернувшись в кровать, уснула.

***

Сквозь сон Наташа слышала шум – город накрыл ливень. Утром, едва проснувшись, она загадала: если дождь уже кончился, все будет хорошо. Открыв окно, девушка увидела последние мелкие капли, растворяющиеся в свежем воздухе.

Пока она собиралась, в «Доброе утро, Америка» что-то рассказывали про космос, на экране промелькнул Гагарин. Наташа улыбнулась: однофамилец.

В школе она много про него читала, пытаясь понять, почему поверили именно в него. Повезло? Более способный и трудолюбивый, чем другие? Знал нужных людей? Свои вопросы она задавала и маме, а та в ответ каждый раз говорила: «Везет тем, кто везет».

Наташа своей фамилии была благодарна: ее быстро запоминали, в Америке ей даже не пришлось искать псевдоним, как некоторым девочкам.

На босу ногу она надела резиновые сапоги, вышла из дома и спустилась в метро «125th Street», едва успев на экспресс. Через полчаса в кафе Брайан Парка она уже чмокала поедающую черничный маффин Эшли.

***

Эшли во весь рот улыбалась:

– Браво, дорогая! Этот ужин – настоящая удача! Запишу тебя на укладку и макияж. Что-то ты бледная, совсем не секси. Ты должна излучать свежесть, молодость. Платье и все остальное тебе там тоже подберут.

Наташа посмотрела на улицу: в парке молодые люди индусской наружности энергично сдвигали еще мокрые зеленые металлические стулья вокруг столика, выкладывая на него донатсы из рюкзаков. «Пойти бы посидеть, как эти ребята, а этот ужин, чтобы куда-нибудь бы делся», – пронеслось у нее в голове.

– Эшли… Я вот тут думала… – Наташа хотела, было, рассказать о своих сомнениях, но довольная Эшли уже звонила в салон, параллельно расплачиваясь за завтрак. – Спасибо, дорогая. Ты – лучший агент, всегда знаешь, что мне нужно. Я позвоню завтра.

***

Весь день Наташа снималась для каталога одежды. Звонила мама, девушка не ответила.

Вечером в кресло к стилисту она села голодная и с ноющей шеей, а увидев свое усталое отражение в зеркале, и вовсе сникла. Но Эшли не зря отправила ее сюда. Через полтора часа в зеркале появилась отдохнувшая, со здоровым румянцем блондинка; круги под глазами пропали, карие глаза изящно подчеркнуты, помада приглушенного сливово-красного цвета сочеталась с небольшой живой розой, украшавшей аккуратную, похожую на объемное кружево, косу. Поправляя короткое шифоновое платье цвета белых фиалок, Наташа, постукивая розовыми лаковыми шпильками, вышла из салона.

***

Пятничный Нью-Йорк гудел, подпитывал энергией людей, отмечавших конец рабочей недели; повсюду стайками шли девушки на каблуках и в коктейльных платьях.

У Флэтирон-билдинг Наташа поймала такси. Они проехали по Пятой авеню, и, завернув у Центрального парка, остановились у «Mandarin Oriental». На счетчике высветилось: 8,08.

Наташа поднялась на тридцать пятый этаж и вошла в ресторан. Окна в пол, панорамный вид на Манхэттен, анималистическая обивка стульев, живые орхидеи на столах. Гламур со вкусом. Приятной наружности официант в галстуке проводил ее к столику.

Американский дядюшка уже ждал. Он выглядел франтом: канареечного цвета пиджак, бабочка того же цвета в горошек, белая рубашка.

– Наташа, как же я рад тебя видеть, моя русская красавица!

– Ну что вы! Спасибо за помощь и приглашение в это замечательное место. Шикарный вид! – Наташа по-светски улыбнулась.

– Что ты, дорогая! Это я тебя должен благодарить! – дядюшка кокетливо улыбнулся. – Здесь отличные морепродукты и огромный винный бар. Можем заказать омара. И белого вина. Что ты об этом думаешь? – дядюшка елейно посмотрел на девушку.

– Конечно. С удовольствием. – Наташе было все равно, что заказывать. Как будто она есть сюда пришла!

Им принесли огромного ржаво-кораллового омара и пахнущий экзотическими приправами соус.

– Расскажите нам, как с ним лучше справиться? – обратилась Наташа к официанту, чтобы потянуть время.

Официант начал, было, объяснять, но дядюшка окинул его таким взглядом, что тот поспешил уйти.

– Наташа, все ли складывается у тебя с показом? Не нужна ли еще помощь? – С набитым ртом и в канареечном пиджаке он походил на перекормленного цыпленка.

– Все в порядке, – произнесла Наташа, наблюдая за своим собеседником, допивавшим уже второй бокал вина. – Вы предоставили мне прекрасную возможность. Не всем так ве…

– Надеюсь, ты понимаешь, как важно уметь быть благодарной. – Перебил он ее и снял канареечный пиджак, распластавшийся на диване словно желток на сковородке.

– Конечно…

– Прелестно! Ты, дорогая, не только красавица, но еще и большая умница, – он взял ее за руку.

Кажется, со светской беседой покончено. Наташа поняла, какой будет следующая фраза.

– Я снимаю здесь люкс. Давай я тебе покажу.

***

Они поднялись на последний этаж. Сердце стучало. «Дыши, дыши глубже», – повторяла про себя Наташа.

В огромном номере было темно и пахло орхидеями.

Он сразу провел ее в спальню.

Огни ночного Нью-Йорка. Город в огне. Она смотрела на город, а город на нее.

Наташа почувствовала руки у себя на шее, на груди, на кружевной косе. Руки двигались дальше… Прожужжала застежка молнии, лязгнула пряжка на ремне.

Нью-Йорк, Нью-Йорк.

Гагарин, миленький…

Она зажмурилась.

И вдруг резкий запах гари. Заорал датчик. Постучали в дверь.

– Что за дерьмо? – американский джентльмен закричал как ошпаренный и побежал к двери.

– Пожар в здании, сэр. Нужно срочно уходить! – проинформировал портье, перекрикивая датчик.

– Черт! Какой пожар? Вы с ума сошли?

– Мы не знаем, что произошло, но нужно покинуть здание! – услышала вышедшая в салон Наташа.

Дядюшка с досадой посмотрел на нее. Она выглядела уставшей, румянец сошел, коса напоминала неудавшийся русский пряник, на платье виднелось пятно от соуса, помада размазалась, под глазами снова появились круги.

– Ладно. Сейчас я выйду. Мне нужно взять документы. Подождите минуту. – дядюшка помедлил. – Наташа, чего встала? Не слышишь – пожар! – прокричал он с раздражением.

На секунду датчик замолк, и водворилась тишина. Бизнесмен преклонного возраста и начинающая модель в упор смотрели друг на друга. Потом дядюшка кивнул на дверь и спокойно произнес:

– Можешь идти. Удачливая ты. Завидую таким… Иди!

Мария Никитина

Мне нужно написать рассказ. Именно сегодня я должна это сделать. И это кажется совершенно невозможным. Ведь нет ничего, а должно получиться что-то, а лучше нечто, но хотя бы что-то, тоже сойдет, конечно. Вот уже неделю ничего не получается. У меня нет сюжета. Понимаете, нет истории, которую я хотела бы рассказать. В смысле – вот она идея, вот кульминация, вот герой… Есть тут один на примете, но он мне не нравится, да и идея не моя, и с кульминацией как-то не очень. Но другого нет, и я пытаюсь думать об этом. Пусть так: мужчина, лет 35, очень красивый, не умеет ничего решать. Не умеет ничего решать! Ну что это за жуткая фраза. Господи… Выпрямляю спину, хватаю себя за волосы, как будто хочу собрать их в пучок, выбрасываю обратно и снова в мир клише, штампов, недоношенных образов и пр. Так вот о нем. Стоп, там была фраза. Да Бог с ней, потом поправлю. Вперед, вперед. Сейчас же проснется ребенок, а другой вернется с прогулки, кто-нибудь напишет… К нему, к нему, ну где он там? Ах вот он! Красивый значит, с этим разобрались, но какой? Ну, к примеру, как с рекламы какого-нибудь дорогого виски, а сам непьющий и такой… что-то должно быть еще особенное, необычное… подчеркивающее его невыразительность, что это может быть?.. Движения, мимика, запах?.. Точно! У него нет своего запаха, он ничем не пахнет! Все же чем-то пахнут, а вот Антон, да, пусть он будет Антон, они как раз вот такие – квелые и почти без запаха… Но никто этого, конечно, не знает – свою особенность Антон скрывает под духами и дезодорантами. А мне скажут, что это Гренуй не пах – ну и ладно… И получается такая картина: надушенный красавец, он нравится всем, и все ему помогают, и все завидуют. Ему дают списывать, из-за него ссорятся подруги, ему ставят лучшие отметки и именно его делают начальником отдела. А он сам при этом молчит, и улыбается, и очень вкусно пахнет своими духами. И ужасно страдает, конечно, потому что ничего никогда не решал, и не выбирал, и ни с кем не ссорился, и сам по себе ничем не пахнет к тому же. То есть, почти что не живет. Картонный человек. Отлично. Да, алло, да, пап, я в кафе, нет, пока не иду, да зайду в магазин, пока… Итак. Он красив, не пахнет и нерешительность – его сверхсила. Ну и что дальше? Где фабула? Ну, например, он влюбляется. Ой, нет, только не про любовь. Тем более как влюбляется мужчина – не интересно. Вот если женщина, их я все-таки могу понять… раздражает, что текст все время подчеркнут красным – это потому что тупой ворд… а за окном сегодня, какое там, 9-е, что ли, марта, поэтому все такие распахнутые, с прямыми спинами и вразвалочку, а кто-то постарел за эту зиму и еле ползет, но ведь дожил же, а кто-то сегодня в новом пальто… Может, об этом и писать? Ну да, конечно… все кажется легким, пока не начнешь. Короче. Бей-бей-бей дурацкую клавиатуру, может, ей станет больно, и она наконец заговорит правильными словами?! А именно. Женщина. Студенческая вечеринка, и он единственный, кто не обратил на нее внимания, и она ему этого не смогла простить. Чтобы отомстить, она его на себе женила, будучи уже беременной. Так эту историю преподнесла бы его мама, в действительности же Вика – хорошее имя, почему нет – его полюбила. От скуки. Она не хотела с ним связываться, зевала от одного его вида, а он тускло волочился. В жизни женщины, чем дольше одиночество, тем выше запросы и тем компромисснее исход, а на каждого тусклого человека существует хотя бы один вот такой как сегодня весенний денек, когда свет на него правильно падает, и женщина вдруг его выбирает. Во всем виновато солнце. И теперь она ждет от него поступка, она же снизошла, а ей сейчас уже кажется, что ее он завоевывал. «Налейте мне кто-нибудь еще чаю!» – мальчик, который может так составить предложение, вполне может и самостоятельно чай себе налить, причем молча, разве нет?… скребу передним зубом под ногтем большого пальца – и когда же я брошу эту привычку. Объем написанного – страница, пишу мелко, чтобы никто не разглядел, извечная иллюзия, что кому-то есть дело. Выравниваю текст. Ну хорошо – она живая и яркая, а он – безвольный трафарет. В чем драма? Например, он журналист. Они много говорят о политике, и она считает, что их мнения совпадают. Это потому что он молчит. Что, кстати, очень жизненно. После чего, накручиваю прядь волос на палец, она ждет, что он выскажет свое, то есть ее, мнение в прямом эфире. Пришло время почесать другим зубом край ногтя, а он тем временем движется себе все выше и выше, уверенный, что она им незаслуженно гордится. Идеальная пара. Хватаю четырьми зубами ноготь целиком. Это сойдет за конфликт, но что же дальше? Женщина не может жить без мечты… похоже на слоган для рекламы шоколада или бритвы… или удавки с мылом, ха-ха… накручиваю прядь на левый палец – своеобразная гимнастика для волос. Бегай-бегай, я тебя все равно догоню и заставлю дотоптать этот рассказ. Что же дальше? Женщина, мечта – йес! – она убеждает себя, что его карьера – это не тщеславие, а путь к подвигу. Она и его в этом убеждает. Надо убрать карту в кошелек. Они много говорят об этом. Чешу лоб. Нужен контекст. В стране катастрофа, несправедливо сажают людей, а он еще выше и выше забирается и она ждет, что вот сейчас он… И он даже задумывается иногда, лежа в ванной или в пробке стоя, а может и правда. Нет. И они собираются уже на прием в Кремль, ребенок рыдает, потому что не хочет оставаться с бабушкой. На шпильках, в пальто, безупречная, она вдруг чувствует себя дурно, прямо у лифта ее накрывает всем тем, что она прятала от себя столько лет. А он ждет в машине. Но не разрушать же семью из-за этого. Так-так-так… на улице пусть будет дождь – ну, это понятно, и так свежо и погранично – то ли тут же вылезет солнце, то ли начнется ураган… загадка. Она садится в машину, смотрит в зеркало – кудри, румяна, помада – все на месте. «Ты выглядишь как никогда». – «А ты как всегда», – смеются. «Все хорошо-хорошо-хорошо», – успокаивается она и вдруг по тормозам. Ледяная мысль: «Интересно, о чем он думает?»… И все сходится. Он не знает вкуса блюд, не знает удовольствия от искусства, наслаждения от любви, радости от отцовства или от успеха, но он ценит ее… И это все? Красные капли на стекле – светофор, оказывается. Решает остаться. «Где ее рука? Холодное обручальное кольцо, влажная ладонь, узкое запястье… Почему у нее такой пульс?» Пора! Взбежать на три ступеньки… раз-два-три… и он на сцене и… а моя горбинка на носу, чувствую на ощупь… он боится смотреть в зал: он же тут случайно – и ему приходит в голову мысль, что смотреть надо на жену. Он взлетел до замглавы министерства, ему жмут руки сильные… поменяю, не важно, дальше… И он находит ее глаза и начинает на выдохе, почти вдохновенно. И благодарит правительство и, смотрю на кольцо, он видит, как она поднимается, слышит сухой шепот «разрешите», и вот уже скрипят стулья, и перед ним двоится ее спина, мельтешат ноги и ее туфли поют ему «прощайпрощайпрощай», и он впервые чувствует острый запах обгоревших дров и гнилых яблок – это его пот. А еще облегчение – наконец-то его разоблачили и – захлопнула компьютер.

Жанна Панченко

Вера состоит в том, что мы верим тому, чего не видим;

а наградой за веру является возможность увидеть то,

во что мы верим.

Блаженный Августин

Истинно то, что прекрасно.

Александр Довженко

И взлетали легко лепестки, как тысячи крошечных бабочек, кружили, кружили, волшебные и невесомые. Прикасались к небу, к воде, опускались на травы. Сплетая в узоры все отблески белого, растворяя чернильную ночь, притаившуюся в ветках деревьев. Ему казалось, что все вокруг – и пруд, и тонкий воздушный мост с ажурной вязью, и камни на черной земле, и даже прошлое его – все теперь стало зыбким, предрассветно-туманным, укрытым белыми, как свет, лепестками. С переливчатым звоном срывались они с тонкого кружева веток и стелились на дубовую скамью, на зыбкую рябь пруда, где вздрагивая плавниками, плыл он в темной как ночь воде, завороженный красотой и нежностью рассеянного в воздухе звона. Звона, самого ставшего воздухом, проникающего в жабры, в кости и кровь, как предчувствие, как обещание самого важного… Дивный, дивный звон…

Она вышла на мост из небесной рассветной ряби, из золотого света, и пошла ему навстречу. Сама легкая, как лепесток, светящаяся тайной, счастьем и любовью. Он не знал, кто она, как ни вглядывался в ее лицо, он смотрел на нее сквозь ночь и сквозь воду… Но чувствовал, что знает. И так давно ждет…

Потому что, как свет, дрожащий в воде, как вязь лепестковых нот, проникла она сквозь кожу его в самое сердце, в самое сердце…

…От движения воздуха на веках Дэвид проснулся, и, стоило ему открыть глаза, – звук колокольчиков растаял. Он сел на кровати, как будто застыл в темных водах еще на какое-то время, наполненный чарами сна, пытаясь его удержать, но солнце тянулось вверх, за окном гудели машины, урчала на кухне включившаяся с будильником кофеварка. И все разом – и яркий свет, и запах кофе, и звуки неспящего города заслонили и пруд, и туман, и то, что привиделось дивным…