Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Она встала с дивана и пошла на кухню за таблеткой. На полу в коридоре горой лежала одежда, сброшенная с вешалки. У двери стояли три черных пакета с мусором, уже начавшие пованивать. Из приоткрытой двери ванной тянулся хвост пожеванного рулона туалетной бумаги. На кухне высились пирамиды немытой посуды, стол был завален объедками и обертками, в лужице сгущенки сохла шкурка от банана, повсюду валялись обрывки газет и страницы учебника географии, подоконник был засыпан землей из разоренных горшков.

Марина Олеговна выпила цитрамон, вернулась в спальню и присела на край постели. Лемур, потянувшись, открыл один глаз и покосился на нее. За эти дни он стал еще толще и прекраснее. Марина Олеговна погладила кончик его хвоста и заплакала.

Остаток дня она бродила по квартире, пытаясь убираться, но то и дело, бросив веник или щетку, хватала Лемура в охапку, бросалась на постель и рыдала, уткнувшись в его теплую шею. Он не возражал. Нарыдавшись, она вставала и начинала звонить – в зоопарки и ветеринарные клиники, в Гринпис, в Фонд дикой природы и даже в приюты для кошек, – но никому не был нужен бесхозный лемур. И тогда Марина Олеговна опять бралась за веник, а через пять минут уже снова пропитывала слезами серый лемурий мех. «Куда же я его отдам? Он мой!» – говорила Марина Олеговна из одного фильма. «Антисанитария! Аллергия! Сын! Работа!» – кричали ортопедические матрацы в другом кино.

Когда стемнело, в квартире царил все такой же хаос, а бедная Марина Олеговна, совершенно выбившись из сил, сидела на табуретке в кухне, уставившись в одну точку. Лемур слизывал сгущенку со стола у нее за спиной. Очень громко тикали часы. По железному карнизу за окном барабанил мелкий дождь. Наконец Марина Олеговна встала и вытащила из чулана большую картонную коробку от аэрогриля. Двигаясь медленно и точно зная, что делает, она постелила на дно коробки сперва клеенку, потом сложенный вчетверо плед. Положила туда связку бананчиков и пакет с листьями салата. Укрепила стенки коробки скотчем. Написала длинную записку, положила ее в пакет и приклеила к стенке коробки изнутри. Потом она оделась, посадила Лемура в коробку, закрыла, и вынесла из дома.

Она оставила коробку на крыльце одной из клиник, в которые звонила днем: той, где была администраторша с самым милым голосом. На темной мокрой улице не было ни души. Лемур тоже сидел тихо, не шуршал. Марина Олеговна накрыла коробку своим пальто и ушла.

Три часа кряду она приводила квартиру в порядок: вынесла весь мусор, пропылесосила полы, перемыла посуду, сменила белье на постелях, спрятала пожеванные учебники сына, сварила тыквенный суп. Потом, уже глубокой ночью, помылась, уложила волосы, накрасилась, оделась и вызвала такси, чтобы ехать на вокзал.

Когда Марина Олеговна вышла из дома, такси у подъезда не было. «Наверное, к пятому корпусу подъехал», – подумала она, и пошла через двор, обходя лужи. Машина, в самом деле, стояла у соседней пятиэтажки, и салон ее приветливо светился желтым в сырой темноте. Марина Олеговна села на переднее сидение.

– Куда? – спросил водитель, копаясь в каких-то квитанциях.

– Жэдэ вокзал.

Что-то в голосе Марины Олеговны заставило таксиста оторваться от квитанций и посмотреть ей в глаза. Это были темные и пустые глаза человека, который твердо решил до конца своей жизни ничего больше не чувствовать.

– Пьяную не повезу, – угрожающе сказал таксист.

Марина Олеговна кивнула и вылезла из машины. Снова закапал дождь. Она сгорбилась, прячась в ворот плаща, и побрела – но не в сторону дома, а вслед за такси, к освещенной улице. Там, под фонарями, где лучше было видно дорогу, она вдруг охнула и прижала руки к щекам с таким видом, как будто вспомнила про невыключенный утюг. И тут же перешла с шага на бег, и помчалась в развевающемся плаще, скачками перемахивая лужи – в сторону, противоположную вокзалу.

Ирина Смирнова

Синий кот

Первое, что я делаю, когда открываю глаза, – это проверяю вконтач. Главное утреннее дело. Так. Жирокомбинат, Жора-прожора, жиробас, толстый пончик и классическое жирный-жирный, поезд пассажирный. Два мема с жирными тетками.

Отметить меня на блевотных фотках с горами желтого жира или свиньями они больше не могут. Всех поудалял.

Зато в личку сыплется всякое, задолбаешься блокировать. Почему не закрою совсем – дураку понятно, почему. Настя-то не в друзьях у меня. Если она вдруг захочет написать, то у нее как бы есть такая возможность. Тип я случайно не закрыл личку, и вот. Велкам.

Хотя, конечно, это как надо упороться, чтобы представить, что Настя мне напишет.

Настя – ламповая тян. У нее такие волосы длинные и светлые. Она их за ухо заправляет, а они все равно падают. Занавеской. И когда она что-нибудь пишет и голову наклоняет, а на улице солнце, оно через ее волосы светит. Тогда весь класс как будто золотистый. Как ее волосы.

И еще Настя не смеется.

Тут недавно на физре нормативы сдавали. Физрук мне говорит, через козла прыгать будешь первый. Я ж правофланговый, выше всех. Ну я такой, ага, сейчас, где я, а где прыгать, лол. А он мне говорит, жир порастрясешь заодно. Поставил перед всем классом. Говорит, беги, Жора, беги, а то два тебе в четверти. И ржет, ему по фану.

Ну, я побежал. Запрыгнул на козла этого. Упал с него лицом в маты.

Майка задралась, было видно живот и выше. Все, конечно, орнули с меня. Стали кричать, что у меня сисяндры, дойки коровьи. Такое. А Настя не засмеялась и даже не отвернулась, она на меня смотрела, и как будто ей грустно было.

Личку не закрываю, в общем.

Второе, что я утром делаю, это завтракаю. У маман уже все готово. Так-то ей тяжело стоять, у нее сердце, и давление, и повышенный, как там его, холистерит. Но завтрак – святое, главная еда дня. Поэтому она с утра шустрит у плиты, так что когда я выхожу, мне разную хавку подают в количестве.

Сегодня блины с вареньем. Стопка толстая. Прям как я, кек.

Только начинаю есть, выползает батя. Вчера валялся в коматозе, а сегодня жив, цел, орел. Он не алконавт, если что, но сурово бухает по выходным. Водки может бутылку выжрать. Но он не буйный, мы не как семья мамкиной подруги Жени. У той напивается каждый вечер и руки распускает, козлина. У нас не так. Батя маман не трогает.

А мне может прилететь.

Вот тут на днях было. Я сел погамать. Но не просто так, а с прицелом: выяснил, что Настя тоже в ВОВ гамает. Ну она как бы мне сама сказала. Увидела, что у меня майка с пандареном, и такая говорит, что ей тоже пандарены нравятся. Сказала, они как мишки, большие и няшные. Слово за слово, выяснил ник, узнал, за какой клан гамает. Ну, создал специально нового перса, добавился в ее клан. И там вроде все адекваты оказались, сразу понесся чат со всеми. И тема такая, что вроде как собираемся все вместе на вписку. И Настя тоже.

И только я сел, тут заходит батя. Трезвый, но лицо у него такое, что не поймешь нихрена. Такой смотрит задумчиво. Ну, я тоже смотрю, на всякий случай дурака включил. Дратути.

– Жора, – говорит батя, – ты давно гулять выходил? За компом своим сидишь сутками. Выключай-ка давай.

Ну я уже понял, к чему он. Не дурак. Но вроде как по-прежнему не отдупляю. Говорю ему, папа, я только сел.

– Раз, – говорит батя.

Я улыбаюсь, но мне как бы ни разу не прикольно. Печатаю народу, что я афк, отошел от клавы. Чуть-чуть отодвигаю клавиатуру, под стойку моника немного задвигаю, незаметно так, потому что в прошлый раз месяц ни хавки в столовке было ни купить, ничего. Приходилось откладывать на новую.

– Два, – говорит батя.

Я продолжаю улыбаться, ибо не дождетесь. На батю не смотрю, а смотрю, что еще спрятать. Вот мышка у меня дорогая, сам же батя и подарил. Но ее тоже немножко отодвигаю в сторону.

Три батя не говорит. Берет меня за голову сзади твердыми пальцами и бьет об стол. Обычно до пяти считает, а тут только до двух. Нефигово так мне не повезло, клаву мало отодвинул, попало краем прямо в бровь. Больно очень.

– Получил? – спрашивает батя. Спокойно так.

Тут уже как бы ясно, что если не выключу, то будет трэш. Отметелит меня батя. Инфа сотка. Но если щас выйти, то хороший шанс пролететь с впиской. Поэтому я такой делаю вид, что все нормас. Разворачиваюсь с компьютерным стулом к нему.

– Пап, ну чего ты, я же домашку сделал. Я полчасика еще посижу.

– Ты мне попререкайся, – говорит батя.

Ну, и дальше понятно, чего. Три дня в школу не ходил, маман мне справку написала, что по семейным обстоятельствам освобожден. Я даж придумал, что сказать про бровь, если спросят: тип, на коньках катался. Только никто не спросил.

Щасбатя вроде нормас. Адекватный. Ничего такого не собирается выкидывать. Но я все равно заглатываю остатки блинов побыстрее. Он комментирует в том духе, что жру я как хряк, жрать мне надо меньше, пузо у меня свисает.

Ну да, свисает, что теперь. У него-то тоже пузо нехилое такое. Это я уже в коридоре договариваю и одновременно одеваюсь. Бате в лицо я бы такое не сказал, конечно. Стопудово бы до школы не дошел.

На улице хорошо, мороз как бы. Зима. Солнце светит, как в том стихотворении про мороз и солнце. Возле школы ледянку раскатали, поэтому я решаю немношк опоздать, чтобы покататься. Ну, чтобы никто не увидел и не ржал.

Такшта захожу в школу, такой весь на позитиве. Охранник нормальный чел, он к старшеклассникам хорошо относится, пропускает без проблем. Школа уже вся затихла, а вот из конца коридора, где у нас сегодня матеша, вопли. Урок походу отменили.

На удивление, прохожу к своему месту спокойно. Олег – наш местный альфасамса, который на задней парте сидит, – отпускает всего пару комментов. Типа, проходи-проходи, Жрало. Это он мне прозвище такое дал. Смешно, ага.

Настя сидит на своем месте, впереди и справа от меня. Волосы у нее сегодня в косу такую типа. Воротничок голубой торчит из-под пиджака. Как-то даже форма эта дурацкая на ней нормас смотрится.

– Ебаная Настя! Здравствуйте-здрасте!

Это Олег поет. Он типа на Настю запал, о чем все знают, и вот так ей это показывает.

Настя оборачивается, и у нее такое лицо становится, как будто он ее в живот ударил. А у меня в животе холодно. Лицу, наоборот, горячо. Я выше Олега, а он меня сильнее и крепче в два раза.

Я встаю и иду на него.

– Бгг, жирный, ты чо? Бессмертным заделался? – успевает спросить он, и тут я бью его по лицу.

Дальше понятно, что. Все очень жосско. Олег меня отпускает, только когда из носа начинает здорово течь. В голове немношк гудит, и на воротнике пуговицы нет.

Он спрашивает даже как-то мягко:

– Ты вообще что, к моей Насте подкатываешь?

Я по опыту знаю, что лучше промолчать.

– Она не твоя Настя, – говорю.

Тут он начинает ухать, как бандерлог, угорает с меня не по-детски. Говорит Насте:

– Ты смотри, у тебя свин-ухажер! Ну че, как, берешь свиноту в поклонники?

Настя смотрит на меня. У нее такие ресницы, что глаза почти черные.

– С ума сошел. Нужен мне такой поклонник, – говорит она.

Кровь из носа капает такая горячая, что даже сквозь рубашку жжет. Я себя немношк прикусываю за щеку изнутри и говорю:

– Пойду умоюсь.

Охранник у нас отличный чел, он мне дает салфеток таких бумажных, чтобы нос заткнуть. И не спрашивает вообще ничего, когда я шмотки свои забираю.

Тут рядом есть один ход на крышу, я туда вот. Лестница очень крутая, а дыхалки-то у меня по нулям. Жирный потому что.

Ветер очень холодный, я почему-то не думал, что будет так холодно. Ресницы слиплись по углам. Вокруг носа, где я кровь размазал, замерзло пленкой. Зато больше не больно, кек.

Немношк решаю посидеть сначала. У нас один пацанчик из школы тоже вот так же недавно. Тогда всех вызывали на линейку и рассказывали про какие-то там упоротые группы смерти и синих китов, которые тип подбили его прыгнуть.

Я видел один раз, как его лупили возле спортзала. Хотел помочь, но когда подошел, все уже разбежались. Он тогда сидел и такой, как бы тоже кровь вокруг носа размазывал, как я сейчас. Шарф ему порвали. Он мне даж не сказал ничего тогда. Молча ушел.

А потом была линейка про синих китов. И я тогда подумал, что вовремя эти синие киты всплыли. Ненуачо. Я бы тоже хотел, чтобы все думали, что это они, а не те козлы возле школы. Много им чести.

Сейчас вот тоже посижу и накатаю пост во вконтаче про китов. Чтобы бандерлоги эти не думали, что из-за них.

В носу очень щиплет. И в горле так першит неприятно. Бате-то похрен будет, его не жалко, а вот маму – да. Дую на руки, потому что очень замерзли. Достаю телефон. Так, вконтач… Сообщение висит. Наверняка опять про Жору-обжору. Фак, чтобы удалить, все равно придется открыть… Может, не париться уже?

От Насти! «Жора, извини меня, пожалуйста. Го завтра на каток?». И стикер прикрепила, с синим котенком. А в руках у него – сердечко.

Пак стикеров называется «Синий кот». Скачиваю и выбираю одного – улыбающегося.

«Да все оке. Го».

Марина Туревская

Нам было скучно

Шел тихий майский дождь. Моя шумная семья все утро куда-то собиралась, носилась по дому, и вдруг уехала, подарив мне несколько часов одиночества. Мне захотелось сделать все сразу – навести порядок, передвинуть мебель, посмотреть что-то глупое, но милое. Не получилось. Дождь закончился, вышло мягкое весеннее солнце, и все вокруг вздохнуло. Запахло мокрой землей и асфальтом. Где-то закурили. Неожиданно вспомнилась школа. Май, как сейчас. Пахнет цветами, каштанами, сигаретами и сиренью.

Я вернулась в свой притихший дом, из другой страны и столетия нырнула в май 1991.

Итак, нас было трое – Лерка, Вика, и я, Наташа. Лерка была моя одноклассница плюс соседка. Жила этажом ниже, пыталась петь, танцевать, играть на гитаре и курить. Из перечисленного лучше всего у нее получалось курить. Тонкая, длинноногая Вика жила с мамой, младшей сестрой, бабушкой, дедушкой, и собакой породы колли по кличке Шелли. Вся семья была очень похожа на Шелли. Где работала мама Вики, никто не знал, но каждую субботу она куда-то уходила, и возвращалась поздно в воскресенье. Воспитанием Вики и ее сестры занималась бабушка. Что до меня, то я часто скучала, иногда читала, любила долго поспать, и никогда не ездила с родителями на дачу.

Истории наши переплелись всего на одно лето. Особого смысла в нашей дружбе не было. Да толком и дружбы то не было, но в то бессмысленное, как, впрочем, большинство школьных каникул лето, мы были нужны друг другу. Мы были разные до кончиков крашеных волос, и нам было скучно. Собственно, об этом и рассказ.

Наш город основался в начале 50-х в волжских степях. Строили его зэки и пленные немцы. Немцам за работу платили, и строили они, хоть и пленные, но на совесть. Дворец культуры красовался высокими потолками, гигантскими окнами, белыми колоннами и мраморной отделкой. Все в соответствии с эпохой. Здания-близнецы на главном въезде в город опять-таки с колоннами, полированными дверями и широкими лестницами. Все четко и фактурно.

Город посетили Шарль де Голль и Фидель Кастро. По отдельности, в связи с серьезным расхождением в политических взглядах. Де Голль пробыл недолго, а Кастро провезли мимо изумрудных газонов и живой надписи VIVA CUBA из лежащих на них достойных пионеров.

Город жил, но пришло другое время, и он перестал быть интересен. Попросту превратился в точку на быстро меняющейся карте родины.

Начало 90-х. Что-то там всколыхнулось, забилось и полилось, но важные перемены проходили мимо нас. Мы жили в маленьком городе с большими заводами. Летом пыль, зимой гололед, в остальное время просто грязь. Две дискотеки, три библиотеки, и одно кладбище. Началось оно с первостроителей, которых хоронили с почестями, но бюджетно. Потом к ним присоединились первопроходцы 90-х. Летом, осенью и весной приходили родственники, оставляя голландские тюльпаны и кавказские гвоздики. Зимой, из-за разросшегося штата кладбищенских собак, не приходил никто.

Май 1991. Школа и прыщавые, плохо пахнущие одноклассники. Большая часть из них жила далеко уже не школьной жизнью. Обсуждали иностранные фильмы с монотонным переводом, шмотки, новые ликеры и сигареты, и снова шмотки. Секс обсуждали мало и вяло. Шмотки возбуждали гораздо сильнее.

Были среди нас и такие, которые испытывали порывы к наукам и задумывались об университетах. В нашем классе их было трое. Двое в очках, и одна белобрысая зубрилка с большими глазами и постоянным удивлением на круглом лице. Они готовились стать врачами. Достойная профессия. Остальная масса, включая меня, Лерку и Вику колыхалась на поверхности, а рядом кучковались растерянные учителя.

Учительница физкультуры, стройная пожилая блондинка пыталась доказать, что бег на длинные дистанции, прыжки в загаженный песок, и прочие физические нагрузки в будущем обязательно помогут нашим девочкам легко родить. Мы дружно ржали в ответ. Пока все потели, нам было скучно. Скуку мы запивали пивом.

Уроки истории превратились в чтение вырезок из журналов и газет, обсуждение вечерних передач и сплетен. Наша классная, Людмила Васильевна Дубина, неожиданно объявила, что через месяц уезжает в Израиль. Навсегда. Класс притих, потом дружно заерзал и снова зашумел. Зубрилка так пристально стала рассматривала Людмилу, что та спросила: «Оля, а почему ты на меня так смотришь?»

Понедельник. Майское утро. Окна открыты. Тополиный пух прыгал по партам, парил над портретами Чехова и Герцена, и садился на высокую прическу Людмилы. Она делала перекличку, и дойдя до буквы Л, спросила:

– Лыжкова сегодня нет? Кто знает, где он?

– Людмила Васильевна, – тихо позвала классную круглолицая Оля. Вам, наверное, еще не успели сказать… Она замялась.

– Он повесился вчера, – хлопнул с последней парты левша Болотин. Людмила Васильевна вскрикнула так, будто сама обнаружила повесившегося Лыжкова. В классе наступила неуютная тишина. Мы выжидали, когда Людмила вернется к зачитыванию вырезок.

– Когда похороны будут? – толкая меня локтем, прошептала Лерка. Я пожала плечами. Какая разница. Недавно в каком-то журнале прочитала, как одноклассники пришли к пацану домой, нашли спрятанное отцом ружье, заигрались, и случайно его ранили. Чтобы родители не ругали, раненого притащили в лесок поблизости, добили палками и кирпичами, прикрыли камышами, и разошлись уроки делать. Всех, конечно, быстро нашли. Инициатор на допросе сказал, что никакие кошмары от содеянного его не мучили. Пришел домой, поужинал, и лег спать. Вот так.

Мы часто сидели у Лерки на кухне. Квартира ее была чистая, скромная, с высокими потолками, и массивной лепниной по периметру. Леркина мама надрывно работала врачом в пошарпанной больнице, а папа где-то числился. Папа у Лерки был повар-алкоголик от бога. И то и другое в нем так гармонично сочеталось, что даже в сильном запое он мог всех поразить своим кулинарным даром.

Лерка любила пускать дым колечками. Смотрелось круто. Желтые тени под самые брови и коричневая помада ей очень шли. Вика обычно молчала, вздыхала, или рассматривала свои длинные, как и ее ноги, пальцы.

Мне казалось, что Леркина жизнь была гораздо интереснее моей. Она тусовалась с местными музыкантами, не пропускала ни одного концерта, и даже была допущена в их гримерку.

– Знаете, что Ольга Ткачева из 11 «Б» сделала аборт? – потушив сигарету, хрипло спросила нас Лерка. Я не знала. Вика была влюблена, поэтому мало интересовалась жизнью школы. Зимой ее подвез улыбчивый молодой человек на голубой шестерке. После пригласил где-то посидеть. Потом домой чай попить. Молодой человек был старше Вики на десять лет, часто рассказывал о своей службе в армии, еще чаще выпивал, и однажды даже написал Вике стихи. В апреле она сделала аборт.

Лерка выдержала паузу и пустилась в монолог.

– Олька залетела от своего парня. Его забрали в армию, ну а родители разрешили рожать и стали к свадьбе готовиться. Ольга уже на четвертом месяце, салатов нарезали, а этот козел звонит из армии и говорит типа, давай мы немножко подождем, мы типа еще маленькие. Я приду из армии, и мы конечно поженимся. А пока аборт сделай, и давай обратно за парту. Родители же ее из школы забрали. Вдруг к доске вызовут, а она с пузом. Короче, еле-еле доктора нашли, ну сделали все что надо, и обратно в школу отправили.

Лерка обладала хорошей памятью, а еще лучшей фантазией, и всегда рассказывала красиво. Я так не умела.

Пока Лерка рассказывала, у меня медленно выплыл образ Оли из 11 «Б». Я даже видела ее сегодня в туалете. Ничего особенного. Лоб в прыщах, крашеные волосы, собранные в тонкий хвост, длинная серая юбка на широких бедрах. Никакой трагедии на лице. Стояла и спокойно курила в форточку. Потом выплыл образ девушки, которую я сегодня видела в нашем новом магазине. Она была не одна, с высоким приятным парнем. Сама вроде тоже ничего особенного, но было в ней что-то, что продолжало волновать. Невысокого роста, гибкая, с ровными темными волосами, и спокойными, неторопливыми движениями. И одежда. Такую я видела в фильмах на видеокассетах. На своих одноклассниках я такую одежду не видела. Мне очень захотелось стать такой же девушкой. До слез захотелось быть вот такой гладкой, спокойной, и чтобы все завидовали. Я вернулась домой и накрасила ногти.

Лерка наконец замолчала.

– А я в Находку поеду в следующем году. Протяжно сказала Вика. Плавать хочу. Оксанка мне открытку прислала. Там классно.

– А мама знает? – спросила Лерка и дунула снизу вверх на челку.

–Не-е. Я открытку порвала и в унитаз спустила, – снова протяжно ответила Вика.

Прошлым летом Оксана и Вика были неразлучны. Родители сначала радовались такой дружбе, но потом что-то пошло не так. То ли Вика стала часто пьяная приходить домой, то ли Оксана, но вскоре родители запретили им видеться. Оксана и Вика решили протестовать. Купили димедрола и еще кучу всего, и все это съели. К счастью для всех, сделали они это у Вики дома. Мама Вики среагировала быстро. Больше Вика с Оксаной не виделись.

– Ой, а вы Лемингову видели по телеку? – оживившись, весело спросила Вика.

– Да, клево, в Мексике побывала. Ща кучу косметики надарят, шмоток там, – с грустью протянула Лерка. Конкурсы красоты захватывали эфир. Страна впадала в сексуальный угар.

Жаркие, сухие дни слеплялись в один тягучий комок, и нескончаемо тянулись. Подробности трудно вспомнить. Запомнились открытые окна, откуда доносились обрывки песен Жени Белоусова и Богдана Титомира вперемешку с новостями. Запах бензина, каштанов, и пыли. Запомнилась скука. Мне показалось, что в Леркиной жизни ОН появился именно в один из таких дней. Появился ниоткуда и сразу заполнил собой все Леркино пространство. Его звали Виктор, ездил он на белом «Мерседесе», был раза в два старше Лерки, и имел жену и троих детей. По паспорту он оставался молодым и холостым.

– Наташка, я сегодня на алгебру не пойду, – продышала мне в ухо Лерка. Витька сказал, что за мной заедет и повезет часики мне покупать.

– А ты родителям сказала? – зачем-то спросила я.

– Да, мама знает, – безразлично ответила Лерка. Он маме уже купил часики. Теперь она его Витя-джан называет. Папа тоже не против. Они вчера коньяк пили вместе.

От Леркиного ответа мне стало грустно и неуютно.

В обещанное время к школе подъехала красивая белая машина. На глазах у учителей и одноклассников Лерка эффектно вышла и села на переднее сиденье. На следующий вечер подвыпившая Леркина мама-врач позвонила мне и спросила где ее дочь.

– Наверное, с Виктором, – ответила я и осеклась. А вдруг секрет какой.

– Да, может быть, – спокойно отвела мама Лерки. Он ей вчера часики купил. Может сегодня еще что-нибудь купит. И повесила трубку. Лерка в тот вечер домой не пришла, а утром подъехала на белом авто прямо к порогу школы.

Суббота вечер. Мы сидели на автобусной остановке и пили пиво. Потные, пыльные дачники вываливались из автобусов и медленно расходились в разные стороны.

– У Витьки есть дети. Трое. Две девочки и сын. И он даже меня своей жене представил – выпалила Лерка и глотнула из бутылки.

– Интересно, в качестве кого? – томно спросила Вика.

– В качестве племянницы его близкого друга.

– Ну и как? – уже с любопытством спросила я. Посмотреть на жену Виктора было очень интересно. Как в новый магазин сходить, только круче.

Мы позвонили в дверь. Нам открыла приятная молодая женщина с тонкими бровями, мягкими карими глазами в темном спортивном костюме. Следом выбежали две темноволосые живые девочки, но Виктор что-то резко им сказал, и они скрылись у себя в комнате. С нами был еще двоюродный брат Виктора, небритый, молчаливый тип в удивительно свежей белой рубашке и черных брюках. Лерка сказала, что с недавних пор этот двоюродный брат живет с ее подругой Ирой, но Ира уже вторую неделю отдыхает от него в больнице.

К нашей нелепой компании присоединилась веселая Татьяна. Она была особенная. Уверенная, шумная и нежная, она любила выпить и покурить анашу. Мне нравилось смотреть на ее руки, когда она просила прикурить. Она нежно обхватывала руки того, кто давал ей огонь, притягивала к себе, и не спеша опускала голову. Потом поднимала глаза, откидывала тяжелые черные волосы, и плавно убирала руки. Она жила с каким-то молодым барменом и очень от него страдала.

– Знаете, девочки, – уютно расположившись в кресле вывела Татьяна. Позанимались мы с моим, сами знаете, а он мне говорит, что я не кончила. Я говорю, откуда ты знаешь. А он мне – ты, когда кончаешь, всегда плачешь, а вчера не плакала. Не ошибся, подлец. Люблю его.

К июлю Лерка забеременела. Виктор заезжал наскоками, кричал, клялся в любви, угрожал, а потом исчез, оставив Лерку одну принимать решение. Срок был на грани. Мы ходили из больницы в больницу, уговаривали, подносили коньяк и конфеты. В конце Лерку взяли, вместе с коньяком и конфетами, конечно. Нас с Викой отправили домой.

Вечером Лерка вернулась. Бледная и скрюченная. Я отвела ее домой, уложила на диван. Мама-врач была на дежурстве. Где был папа, никто не интересовался. Два дня Лерка лежала, на третий встала и позвала нас на чай. Виктор больше не появлялся. Говорили, что видели его с молоденькой брюнеткой. Потом он и вовсе исчез из города.

К нам в дом вселилась многодетная цыганская семья. Мы стояли и смотрели, как они дружно выгружали вещи, и все их дети им помогали. Мы помогали родителям редко. Через неделю весь наш дом хоронил маленькую цыганскую девочку. Она случайно выпила уксуса, который мама держала в холодильнике, и умерла. Ее мама шла за гробом и кричала. За ней семенили все ее дети. Нам дали маленький венок и попросили пройти до автобуса. Мы сдали венок, и пошли пить пиво. Было жарко.

У Вики за лето случилась странная история. К Викиной маме приехал двоюродный брат. Дядя Саша был намного моложе Викиной мамы, но такой же маленький, круглый и веселый. Он очень много курил, и Вика не стеснялась брать у него сигареты для Лерки. Сама она не курила. Дядя Саша покупал нам пиво и шутил. В один из жарких, скучных дней Вика призналась:

– Мы вчера, как старики уснули, целовались в комнате на диване. Я думала бабка спит, а она зашла. Ударила меня по щеке, а дядю Сашу на следующее утро отправила обратно. Вообще-то он очень хорошо целуется. Я даже возбудилась.

К августу мы разбежались. Лерка уехала с мамой к какой-то тетке. Вика возобновила отношения с молодым человеком на «Жигулях». Я с родителями и младшим братом оказалась на море. По телевизору показывали путч и Горбачева. Папа переживал, что снял портрет Ленина в кабинете. Потом застрелился Пуго.

– Пуго всех напугал, записала я в маленькой тетрадке. Туда я записывала всякую ерунду.

Мы вернулись, и я пошла в свой последний класс. Лерка, Вика, и я встретились на школьном дворе и не здороваясь, разошлись. Учебный год начался и закончился, и наступило долгожданное лето 1992. Мы были свободны.

В заключение.

Викин дядя вскоре после поцелуев умер от туберкулеза. Викина мама и бабушка затаскали ее по больницам, но все обошлось, и от нее отстали.

Лера вышла замуж за музыканта и родила сына. Вика тоже была за мужем, но ей там не понравилось, и с двумя мальчишками она снова оказалась на свободе.

Я живу далеко от степного города, и скоро иду встречать свою шумную семью.

P.S. Двое в очках стали врачами и работают где-то на периферии. Белобрысая зубрилка оказалась хирург от бога. Замуж не вышла. Детей не родила.