Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Анна Водопьянова

Вторую ночь сплю на простынях умершего человека, укрываюсь его одеялом. Шкафы у него заставлены бульварными детективами, но последнее время Валентин Львович только телевизор смотрел: спорт, биатлон любил. Хромал, ходил мало, все стоял на балконе, но курить бросил давно, зажигалки в цветочек одна к одной в ряд.

Добродушный, смешинки в уголках глаз. Стоит, низенький, улыбается, «а чео?» говорит, не узнал бы наверняка, да и зрение… Из вежливости предлагаю сыграть в шахматы, но Валентин Львович занят – прямая трансляция. Посижу немножко рядом, старательно вглядываясь в экран. Сестра его на кухне перельет уху из бидона в кастрюлю, поставит на плиту, вытрет лужицу тряпочкой, баночку с котлетами в холодильник, половинку батона в хлебницу. Прощаемся, обернемся на его балкон, на всякий случай помашем рукой.

Уйдем, а он переместится на кухню и переставит вымытые чашки – та подальше, эта поближе. Заварник сюда, растворимый кофе на самый край.

Сейчас пыль вытерта, нити паутин сняты, посуда выставлена на стол, но запах мочи из ванной я вымыть не смогла, сколько ни терла. Лежу в его простынях и думаю – о любви, конечно. О любви, которой у Валентина Львовича не было. Но он всю жизнь молчал – может и была, теперь никто не узнает. Так и умер, – «псих-одиночка», как сестра называла его, а теперь и меня, когда отшучиваюсь о своей асоциальности.

На девятинах нас четверо: две сестры, соседка, и 60 лет между нами. Валентин Львович подсматривает из новой деревянной рамки с черным уголком. Соседка черпает кутью большой ложкой из пиалы в центре стола, я пью белое полусладкое. Сутки нервотрепки: прибрать, купить, приготовить, обзвонить, рассчитаться и ожидать случайно зашедшего. Потом оставшееся разложим по баночкам-коробочкам, да на два блюдца стопки, колбасу и бутерброд, отнести тем мужчинам, которые его с креслом вынесли той ночью в неотложку.

Сидит соседка и печалится о Валентине Львовиче. А шагами его никто над ее потолком больше не пройдет, говорит. А не будет его пение слышно по утрам, причитает. Пел он каждое утро, и петь по утрам больше некому. А сестры в один голос: как пел? Да неужто наш Валя пел? Никогда он при них не пел. А как же, рассказывает, ходил по утрам и пел. Вот соседка с квартиры рядом о том же давеча печалилась. И так это всех удивило, будто раскрыл Валентин Львович женщинам тайну в свои поминки, поприсутствовал тут же, ибо тотчас женщины притихли, представили его поющим романсы тихим слабым голосом.

Соседка крупная, угловатая, ширококостная. Рядом с мягкими округлыми сестрами – скулы да зубы. Когда-то еще крупнее была – статная, сильная. А сидит – горбится, маленькая грудь у нее под кофтой одна – вторая, раковая, вырезана. Муж, всю жизнь ее избивавший, забрал все и часть тела, да умер прошлым годом, оставил ее доживать покойно старость.

Мужчины здесь все уходят первыми, женщины остаются. Приглядишься – ничего не понятно, одни морщины. Подходят близко-близко, открыто разглядывают. Бесцветные глаза, редкие зубы, переспрашивают что-то. Обсуждают, кто помер вчера на той улице: машина черная, а за ней цепочка еловых веток. Они тоже почти перешли, уже ходят по краю, заглядывают туда и сами говорят об этом. Гордые, из бывших интеллигенток, гуляют поодиночке, а соседки парами и на лавочках, закутанные. Растения, а корни в земле, в составе местной почвы и атмосферы. Когда темнеет – не включают свет. Смотрят телевизор, пьют чай – подкрашенную водичку. Чуть утро, выходят опять – вдыхать ежедневный рацион свежего воздуха. Перемещаются недалеко. Весь город: две улицы, рынок, площадь, вокзал, стадион, гаражи, баня. Все остальное – поля и земля, спутанная растительность и старушки.

Посередине деревню рассекает железная дорога, но останавливается здесь только один поезд – из Анапы. Внучка зовет бабушку: «Поехали в Анапу?», и звучит вопрос по-детски решительно, будто то не шутка вовсе, а вправду они сейчас свернут, перейдут через рельсы к вокзалу, откроют тяжелую дверь, купят билеты в окошечке справа, и – будь здоров! – а с собой только пыль на ботинках. Проснуться от крика чаек и запаха моря. Легко, когда не надо выбирать: жизнь ставит перед тобой поезд в Анапу, значит, к ней ты стремишься.

Но мы остаемся, бабушка и я, тихо живем. Только ранним утром просыпаюсь от сильной боли, будто любимый мой во сне вырезал мне раковую грудь, а я даже лица его вспомнить не могу. Растираю эту боль, пытаюсь нащупать чуждые наросты под кожей, и не нахожу причины, только кучка родинок на теле, уже не юном. И долго-долго лежу в постели, и ничто не связывает с этим миром, кроме небольших рутинных действий – открыть жалюзи, почистить зубы, сварить кофе. И день становится короче почти внезапно, и мысли о мраке: переживешь ли эту зиму? И близится то ежегодное ожидание чуда, ведь еще немножко и декабрь, а ты еще цепляешься, не отпускаешь тень тихой детской радости в груди в преддверии праздника.

Проходя мимо его балкона, бабушка останавливается, достает платок и вытирает внезапные слезы. Здесь она вынимала мобильник, набирала брата и говорила: «Сим-сим, откройся!». И Валентин Львович выходил на балкон помахать сестре. Тогда она спрашивала: «Буханка еще есть? Сардельки себе варишь? С Людой когда последний раз общался? Биатлон смотришь?» И добавляла: «Купила щуку, сейчас сделаю уху. Принесу тебе половинку пирога с капустой». И еще: «Выходи подышать свежим воздухом!».

Я предлагаю ей локоть и, сгорбленные, мы идем вдвоем – моя старушка и 60 лет между нами. У нас одинаковые широкие запястья, сильные руки, высокие лбы, изгибы бровей. Я подстраиваюсь, и мы неспешно шагаем вдоль железных путей.

Варвара Глебова

– Мам, а наш дом не упадет?

– Таунхаус, – поправила мама. Кира сидела на подоконнике, упираясь руками в темноту.

– Наш таунхаус не упадет?

– Нет, конечно, с чего ему падать? – рассеянно ответила мама.

На руках у нее надрывался уставший от долгой дороги Васик, Настюша тихо подхныкивала. Залезть на подоконник – это Кира отлично придумала: он первым нагрелся от батареи, пол же пока что был ледяной. Лампа светила только в ванной, а комната была темно-синяя, и с потолка скрючивались черные змеюки проводов. Мебель, развинченную на доски, таскали из газели грузчики. Они шли вереницей по коридору мимо светящегося дверного проема и поднимались наверх, на третий этаж, а их тени двигались через комнату, как секундные стрелки по циферблату. Кира слушала их шаги по лестнице – медленные, с тяжелым притопыванием, вверх и быстрые, камнепадом, вниз.

– Ох, ну куда же мне тебя положить? – вздохнула мама, перехватывая Васика поудобнее. – Вспотел, маленький, кушать хочешь, попу бы тебе помыть…

Настюша потянулась к маме на ручки. Кира сказала:

– Мам, а наш дом…

– Таунхаус, – поправила мама, и она замолчала. Когда у мамы появлялась диагональная стрелка от межбровья в правый угол лба, лучше было помалкивать.

Кира отвернулась, теперь она слушала ветер. Он казался ей похожим на след малярной кисти – плоский, волокнистый, с жирным пузырчатым началом и редеющими ворсинками на хвосте. Иногда он завывал длинно, и это было как широкая дуга, размахом во всю руку, а иногда взвизгивал резким зигзагом, и тогда стекло под ее пальцами глухо дергалось. «Ветер может разбить окна. Он ударит в окно, пролетит через комнату и будет толкать дальнюю стену, пока не завалит дом набок. То есть таунхаус». Кира плотнее прижала ладони к стеклу, чтобы помочь ему удержаться.

– Ой, а пеленальный столик занесите в ванную, пожалуйста! – Мамин силуэт в желтом проеме замахал грузчикам. – Вот так, да-да, задней стенкой сюда. Спасибо!

Донесся недоверчивый мужской голос:

– А ничо, что он деревянный? Отсыреет в ванной же.

– Ох, ну что делать. Зато удобно. Спасибо. Я, наверное, потом переставлю. Спасибо!

Грузчики вернулись в свой нескончаемый караван, а Васик затих. Полилась вода, и мама крикнула радостно:

– Может, помоетесь втроем? Кир, беги сюда!

Кира с неохотой спрыгнула с подоконника. После темной комнаты свет бил по глазам. Настюша карабкалась из ванны, соскальзывала обратно и повторяла несчастным голосом:

– Не хотюкупатя!

Мама раздраженно ответила:

– Ну, немножко, вы же любите. Хоть пижамы вам найду! – и вышла.

Кира залезла в ванну и чуть не выпрыгнула – вода была почти холодной. По телу побежали мурашки, кожа на руках и ногах щекотно натянулась и стала шершавой. Теперь ветер слышался хуже, и Кира не знала, как он там. Она застучала по воде руками, вокруг заскакали волны, но Настюшу это не развеселило, она продолжала тихо плакать. Васик лежал на пеленальном столике и задумчиво смотрел в глянцевый потолок.

Мама вбегала и выбегала, шуршала коробками и двигала что-то в комнате. Наконец она окунула в ванну Васика и удивилась:

– Странно, вначале теплая шла… Ну точно, накопительный бак еще не прогрелся, как я не сообразила!.. Вылезайте, мои бедные!

Мамины руки оказались будто сразу всюду, замотали в полотенца всех, даже Киру. И быстро чмокнув ее в уголок глаза, мама сказала:

– Хочешь, иди снова на подоконник, я принесу тебе туда бутерброд.

Вернувшись, Кира почувствовала: ветер злится. Теперь стекло тонко дзинькало под его ударами, а во дворе с перекладины пытались сорваться качели. Грохотало наверху – похоже, ветер нашел щель под крышей, пролез туда, и теперь метался между потолком и шифером, обдирая перекрытия. Он тормошил крышу, норовя оторвать ее вовсе и уволочь кубарем в небо.

Кира свесила ноги на батарею и уперлась в стекло спиной. Холодные пальцы вздыбили ей волосы на затылке, прошлись по позвоночнику, потянулись к бокам. Она старалась не шевелиться. Где-то в глубине комнаты мама укладывала Васика и Настюшу. Теперь Кира слышала еще один звук – будто нескончаемый тихий стон в щели форточки. Он звал ее, плакал, обижался и умолял. Она закрыла глаза и почувствовала, как падает назад и вниз, вниз. Стекло, наверное, просто исчезло за ее спиной, разбилось на тысячу льдинок. Медленно, с колотящимся сердцем она оторвала пятки от горячей батареи – последнего, что держало ее в доме, прижала колени к груди и вылетела назад. Наружу, к ветру.

Сквозь кокон невесомости Кира услышала, как мама запела грустное про рябину и дуб через дорогу, любимую колыбельную Настюши. Если бы выбирала Кира, мама пела бы про оленя, который, если веришь, обязательно прибежит. Но сегодня выбирает не она. Дом определенно падает, падает так, что мама и младшие сейчас покатятся вниз, к дальней стенке, а Кира не свалится к ним только потому, что ветер ее не отпустит.

А через дорогу, за рекой широкой

Так же одиноко дуб стоит высокий…

Кира никогда больше не услышит, как мама поет эту песню, никогда, никогда. Она задержала дыхание, чтобы не всхлипнуть. В уголке глаза, там, где мама поцеловала ее в последний раз, появилась горючая капля и покатилась вдоль носа, мимо рта и упала с подбородка. За второй третья, за пятой седьмая, и скоро ей пришлось со всей силы вжать зубы в коленку.

Но нельзя рябине к дубу перебраться,

Знать, судьба такая – век одной качаться.

Мама замолчала. Беззвучно встала и подошла к Кире:

– Ну что, цуцик, будем спать?

Кира, боясь завыть, свесила волосы на глаза. Мама осторожно заглянула под низкую челку, провела по щеке рукой. Кира сдавленно шепнула:

– Мам, а наш дом …не упадет?

Мама поймала Кирин взгляд, посмотрела очень прямо и ответила:

– Не упадет. Я тебе обещаю, – она отцепила Киру от ледяного стекла и прижала к себе.

Мама была бледно-голубая в свете окна, большая и мягкая, Кира зарыдала в нее отчаянно и сладко-сладко, а взбесившийся ветер бессильно бился в окно.

Алиса Голованова

– Да, выглядит все хреновенько.

Риелтор Дмитрий вышел из дома спустя двадцать минут после приезда, с удовольствием потянулся и стал печатать смс на своем айфоне. Мы все – мама, папа, брат и я – подошли ближе, потому что из-за сильного ветра трудно было расслышать, что он скажет.

– Впереди лето… – неуверенно заговорила мама и жестом попросила папу вступить в диалог.

– Да, к лету спрос на дачи должен подрасти, – быстро подхватил папа – и у нас, конечно, уже есть желающие, но нам сейчас совсем некогда с этим возиться… – Дмитрий по-прежнему смотрел в телефон и постукивал пальцем по экрану. – Поэтому мы обратились к вам. – Твердо закончил папа.

Весь день он участвовал в общем субботнике: выбрасывал старые вещи, пытался открыть рассохшиеся ставни, выносил мешки с гнилыми абрикосами, разбирал шкафы и ящики, старался подбадривать маму, упаковывал посуду, вазы и торшер. Теперь ему очень хотелось поскорее оказаться дома, открыть холодильник и достать ту испанскую колбаску, которую он на днях купил в «Азбуке вкуса».

Риелтор молча набирал текст еще секунд десять, а потом вдруг поднял глаза и удивленно сказал:

– Да я продам ее – запросто! – И он посмотрел на нас так, как будто был уверен, что уже отсюда уехал, но по непонятным ему причинам мы все еще были с ним.

Когда Дмитрий на прощание посигналил нам из своей белой «Тойоты», мы остались на крыльце обсуждать его визит.

– Сам дом в неплохом состоянии, но участок очень зарос и грунт поехал местами. Еще нет нормального водоснабжения… – брат посмотрел на маму с надеждой. – Если ее и продадут, то за такие деньги, которые мы потратим на транспортную компанию, чтобы перевезти все в Москву. Это бессмысленно!

– Антоша, – устало вступила в спор мама – неважно уже, за сколько. Никто не будет ездить в Харьков, мы же все это понимаем. Кто знает, когда Украина помирится с Россией? Да ты сюда и не приедешь, Настя тоже – вам надо строить свою жизнь в Москве. Дедушка должен жить с нами, это тоже все понимают. Ты видел его ноги? Он вообще еле ходит!

– Ты просто не любишь дачу.

Это был нечестный ход, и Антон это знал. Но каждый раз это вырывалось само собой – от жалости к своему прошлому, к этому месту, которое – кажется, единственное во всем мире – мы могли назвать родным. Мама посмотрела на него с укором, а потом вдруг смягчилась.

– Да, не люблю. Это правда. Мне здесь всегда было скучно, да и я не могла, как вы – дети – просто отдыхать здесь. Все время что-то драила, выбрасывала, стирала… Ты же знаешь, что с чистотой тут всегда была проблема, а я так не умею.

– Если мы ее продадим, дедушка сразу почувствует, что жизнь закончилась, – не собирался быстро сдаваться Антон.

Тут голос у мамы начал дрожать.

– Что ты от меня хочешь? Оставить эту дачу тут гнить? Чтобы об этом постоянно болела голова? У нас и так куча проблем, я не знаю, за что хвататься! То одно, то другое… И ради чего – ради иллюзорной надежды, что мы сюда когда-нибудь вернемся. – Она старалась взять себя в руки. Папа укрывал ее от ветра своей курткой. – Слушайте, я знаю, что эта дача вам дорога. И ты, и Настя здесь провели много времени. И оно было очень счастливым – но только потому, что это было ваше детство! Потому что была жива бабушка! Это ее дом, здесь она все делала родным, теплым. И, к сожалению, этого уже никогда не будет. Создавайте свой дом, наполняйте счастьем его, а здесь история кончилась.

Стало тихо – ветер резко успокоился – и вдруг мы услышали монотонное бормотание радио из окна на втором этаже. Я посмотрела на Антона – наверняка он подумал о том же: закончив готовить обед, бабушка всегда ложилась в спальне на диванчик и слушала новости по старому радиоприемнику.

Было уже совсем темно, и этот звук из прошлого, одинокий и настойчивый, заставил нас поежиться.

– Где дедушка? – быстро спросила мама.

– Он был все время здесь. – Вспомнила я – Кто-то видел, как он ушел?

Мы поднялись на второй этаж, зашли в их старую спальню, и увидели его. Дедушка лежал на диванчике. Положив ноги одна на другую и закрыв глаза, он слушал новости.

Лариса Дикк

Дав согласие на уроки с Кариной, я и представить себе не могла, в какое дальнее, полное неожиданностей и открытий, путешествие отправляюсь.

Знакомство наше было прелюбопытным. Начну с того, что дверь мне открыли не сразу. Как же глупо себя чувствуешь, придя в условленное время и в четвертый раз нажимая на кнопку звонка! Назначить встречу, во-первых, в полдень, когда все обедают, а, во-вторых, не открывать – это, право, не по-немецки. Хотя какие тут могут быть претензии: они – чужеземцы, с местными обычаями не знакомы, побудут месяц-другой, пока не родится второй ребенок, и то ли вернутся в Африку, то ли полетят дальше в Россию. А тебя зачем пригласили? Какую роль тебе уготовили? Искусного педагога-фокусника? Алле-гоп: русский-английский-математика! Гувернантки в богатую семью? Укротительницы маленьких диких девочек, не желающих учиться?

Дверь все же открылась, и я шагнула в квартиру, где время исчислялось по каким-то неведомым законам: на матери в полдень – белый шелковый халат, на дочери – розовая пижама. Лана извиняется – забыла, что договорились на сегодня. Пока она живописует мне причудливую Африку, где в русскую школу ребенка пришлось бы возить через три страны, а в английской, куда отправили дочь, та за год ничему не научилась, восьмилетняя рослая смуглянка с вьющимися непокорными волосами несколько раз появляется на пороге комнаты, окидывает меня испытующим взглядом и безмолвно исчезает в недрах квартиры. Фата-Карина.

Днем позже – первый урок:

– Карина, убери, пожалуйста игрушки, мы начинаем заниматься.

– Сейча-ас.

Медленно, медленнее самых медлительных улиток исчезают со стола два плюшевых единорога, полдюжины кукольных принцесс, пластмассовое стадо африканских животных, альбомы с наклейками. Вместо них появляются бумага, цветные карандаши, азбука. Но до серьезных занятий еще далеко, ведь каждому ясно, что перед таким важным делом, как урок следует подкрепиться. Интересно, этот завтрак входит в мое рабочее время?

Итак, на столе – бумага, на бумаге – печенье и карандаши. Стакан с яблочным соком готов приземлиться на беззащитную азбуку.

– Карина, не ставь, пожалуйста, стакан на книгу.

– Почему?

Как ответить на этот вопрос?

– Потому что азбуке это будет НЕПРИЯТНО. И она не хотела бы искупаться в яблочном соке.

В карих глазах сверкают озорные искорки. Стакан с соком зависает над книгой и совершает медленный демонстративный крен. Азбука беззвучно молит о спасении.

– Давай мы лучше выльем сок тебе на голову и посмотрим, как ты будешь себя при этом чувствовать, – внешне хладнокровно предлагаю я, стремительно теряя педагогическое равновесие.

– Давайте, – отзывается шалунья, протягивая мне сок. Это, безусловно, вызов, и мне ничего не остается, как его принять: стакан теперь завис над ее головой и медленно кренится вбок. Судя по всему, Карина готова к любым экспериментам, уводящим нас от школьных занятий. А может быть, ей просто хочется знать, не вырастут ли у нее на голове после поливки соком сладкие яблоки?

– Не надо! – вдруг прерывает она наш поединок.

– Почему?

Восьмилетний человек смотрит на меня серьезно.

– Вас уволят, не заплатив за урок.

Интересно, откуда она это знает?

Самое важное открытие первых недель:

Карина с легкостью перемещается между реальным миром и миром фантазии, играючи перевоплощается в воображаемых героев. Фея Карина. Eй удобнее складывать и вычитать, стоя на стуле и зорко обозревая арифметические примеры с высоты орлиного полета. Буквы же, наоборот, лучше держать в шатре кочевника под столом, пряча от нещадного солнца и строгой учительницы. Вместе с буквами скрывается в шатре и бедный бедуин, которому совершенно чужда всякая письменность. Однако мартовское солнышко за окном, каждый день прибавляющее в силе, вовсе не жгуче-африканское, а ласково-балтийское, и в один прекрасный день из шатра поступает записочка: НА ПИКНИК!

Что ж, написанное прочитано – собираемся и идем на прогулку к морю. Дорогой Карина вспоминает свою бурную африканскую жизнь. Беспощадно дралась с чернокожими одноклассниками. Не желая заниматься, часами отсиживалась в библиотеке. Чрезвычайно успешно пряталась от учителей в туалете. Всеми фибрами души бунтовала против английского и преуспела за год в своем сопротивлении. Дикая Карина.

Ну а кроме школы, что она там видела, в этой своей Африке?

– Карина, если рядом с тобой будет голодный человек, ты ведь поделишься с ним едой?

Карина затихает. Она долго обдумывает заданный вопрос и, наконец, признается честно:

– Я сначала немного сама поем, и если что останется, поделюсь.

Дела учебные продвигаются семимильными шагами, хотя Карина бывает упрямой, как носорог. Все выходные билась с мамой, а в понедельник встречает меня в слезах:

– Учительница, Вы ведь не задавали мне делать это задание! – Карина протягивает мне измятый, исчерканный, обильно политый слезами листок с десятком арифметических примеров. Она права: я оставила листок в надежде, что ей ЗАХОЧЕТСЯ их решить, ведь у нее уже все так чудесно получается.

– Скажите, скажите маме!

– Да, Лана, я действительно ей этого не задавала. Мы будем решать их сегодня.

Утерла слезы и справилась за десять минут.

– Карина, и тебе не стыдно было два дня ругаться из-за этого с мамой?

Опускает глаза. Молчит. Стыдно.

К счастью, такое случается редко. К счастью, Карине все чаще хочется и читать, и писать, и считать. К счастью, она по-прежнему любит рассказывать свои африканские были и диковинные сказки.

– Карина, ты – чудо!

Круглое личико сияет:

– Мне этого, кроме мамы и папы, пока еще никто не говорил!

Родители, без сомнения, любят ее, но все же это безмерно одинокий ребенок. Отец занят бизнесом – добывает в Гане золото, а на берегах Балтики появляется эпизодически. Мама рядом, но погружена в заботы о той таинственной жизни, которую вынашивает в себе. Карина знает, что скоро у нее будет братик. Она тепло относится к этому загадочному будущему братику, хотя именно из-за него мама все чаще оставляет ее в квартире одну, уезжая на предродовые обследования и консультации. Чтобы случайно не перепутать учительницу с Бармалеем, Карина придумала пароль и отзыв. И теперь я не звоню, а стучу в дверь особым образом, и, заслышав звонкий голосок – «Соловей!», отзываюсь – «Звездочка!»

– Это Вы, учительница? – Дверь распахивается.

Твое путешествие скоро закончится, моя милая ученица! Интересно, чем запомнится тебе эта страна, в которую тебя – совершенно случайно, на пару месяцев – забросила судьба и название которой твои взрослые спутники тебе даже забыли сообщить? Где, кому, и на каком языке ты будешь рассказывать свои диковинные истории в будущем? А может быть, ты их даже запишешь? Ты ведь теперь умеешь писать.