Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Наталья Тарнавская

– Вова? Он ублюдок конченый. Зачем вы вообще про него спрашиваете? Там все решено давно.

– Ну вы же понимаете, что человеку из-за вас придется по-настоящему сидеть в тюрьме?

– Минуточку. Ему придется сидеть не из-за меня, а из-за того, что он совершил преступление.

– Да, но вы можете его спасти.

– Так, вы журналист или адвокат? Я не понимаю, что сейчас происходит.

Таня почувствовала себя несовершеннолетней дурой. До звонка она смотрела на всю историю как на только что вымытый хрустальный графин – прозрачный, звенящий от чистоты, с благородной упругой шеей. По дурацкой случайности кто-то кого-то не понял, не дослушал, психанул раньше времени – так нелепые школьники ломают свои кривобокие отношения, лишь бы не объясняться по-взрослому. В Вовиной истории все было так очевидно, что Таня загорелась, как порох – как легко все исправить: спасти человека, написать бомбический материал, в два счета стать богом. Набирая номер Аллы, сдавшей Вову полиции, она ясно видела: Алла в эту минуту ставит табуретку под петлю и ждет звонка спасителя.

От уверенного быстрого голоса Аллы графин треснул и в секунду потерял форму, покрылся дребезжащей рябью неприятных трещинок. Голос женщины выступал в декорациях из кипящего чайника, посудных колоколов семейного завтрака и мягко хихикающего телевизора. Скрипа петли слышно не было.

– Я журналист. – Таня в этом резко засомневалась, но других определений у нее все равно не было. – Я пишу материал о деле Владимира и хотела бы в нем разобраться. Я его не защищаю, я просто хотела бы услышать ваше развернутое мнение, какие-то уточняющие детали.

– Какие детали уточнят вам, что Владимир ублюдок? Мое мнение есть в полицейском протоколе.

– Извините, пожалуйста, мне просто нужно немного информации, я понимаю, что вам не хочется тратить время, но не могли бы вы рассказать мне историю как бы с начала? С личными эмоциями, так, как вы ее видите, ну, просто по-человечески, без юридических формул. Все-таки Владимир ваш бывший товарищ.

***

Алла была резкой и быстрой. Таня успела повстречаться с парой десятков градозащитников, от которых – плавных и неловких, не к месту патетичных, неубедительных и многословных – Алла отличалась четкостью слов и простыми ритмами фраз.

– Давайте я быстренько расскажу все, а вы потом зададите вопросы, ок? – Алла начала первая, не дав Тане открыть счет. Таня проиграла ей в отборочном матче еще по телефону, поэтому возвращаться к своему сценарию беседы уже не было смысла.

– Владимир, как и я, как и многие мои коллеги, с которыми, как я знаю, вы уже познакомились, – активист градозащиты. Мы спасаем историческую архитектуру от сноса, от незаконных надстроек, боремся за сохранение исторической среды – ну, вы все это можете почитать в наших группах, если еще не успели.

Таня, конечно же, прочитала все вдоль и поперек, но все равно на этой фразе почувствовала, что чего-то не успела.

– Но помимо этого Владимир еще и занимается антиквариатом. Покупает вещи на барахолках, ездит по маленьким городам скупать что-то там у бабулек, собирает старые артефакты в снесенных домах – на сносах, как они это называют – ну и так далее. Потом продает все это. Это благое дело, бережное отношение к материальной истории, блаблабла.

Алла разменивала на «блаблабла» именно те места, о которых другие ее коллеги говорили дольше и объемнее всего, и Таня никак не могла ухватить – вправду Алла экономит время или во всем этом кирпичном активизме она видит и делает что-то совсем другое, совсем свое, и самой Алле точно так же заметно, что среди них она чужая.

– Со временем авторитет Владимира в сообществе вырос, спрос на его вещи – тоже, он почувствовал, видимо, что обладает некоторыми правами на наше общее наследие, которые позволяют ему самому решать судьбу находок. И мы неоднократно ловили его на том, что он ворует артефакты с живых домов – которые никто не сносит и даже не собирается в ближайшее время сносить.

– Артефакты – это что, например?

– Ну, номерные знаки старого образца, лепнина какая-то отваливающаяся, фонари, старые советские почтовые ящики – все, что можно снять. Оно как бы ничье, дом может быть вообще уже выселен, но если это не лом, не груда мусора, а цельный дом, то его пальцем нельзя трогать, это табу.

– Но его же завтра придут трогать не пальцем, а экскаватором. Разве он не спасает эти артефакты от уничтожения?

– Я понимаю, что вы имеете в виду. С точки зрения истории предметов вообще лучше, чтобы они уцелели любой ценой, чем ушли под ковш экскаватора. Есть только одно «но»: разбирая дом на сувениры своими руками, мы уничтожаем его ценность. А уничтожив эту ценность, мы как активисты расписываемся в том, что дом можно снести. То есть, безусловно, если мы сохраним целостность постройки, то мы не сможем этим защитить его от сноса, тут работают вообще другие механизмы. Но если мы ободрали дом, как куст малины, то мы сами сдали его врагу. Если мы хотим, чтобы градозащитная деятельность в итоге – не сейчас, а через 10, 20 лет – дала какие-то результаты, то мы обязаны придерживаться собственных правил.

– Но ведь эти артефакты невоспроизводимы. Получается, что если их не спасти, то их ничем нельзя будет заменить кроме подделки?

– Вы знаете, что во время блокады в Ленинграде расстреливали за каннибализм? Ничего не смущает? Почему нельзя обменять одну жизнь на другую, если и так уже все понеслось в пропасть?

– Ну, потому что есть какие-то общечеловеческие ценности, – пробормотала Таня и тут же пожалела, что раскрывала рот.

– Какие ценности? Люди мыло едят. Каждый четвертый тупо умер от голода. Какие ценности? Понимаете, если разрешить каннибализм в блокаду, то потом можно будет есть соседей просто в неурожайный год. А потом – на завтрак, если «Старбакс» еще не открылся. Принимая любые решения, нужно всегда думать о будущем, даже если тебе кажется, что этого будущего нет. Вова всегда и везде видел только прошлое – именно поэтому ему и казалось, что он – последняя точка в любой истории.

– А вы уверены, что именно Владимир снял тот знак?

– Да.

Таня ждала продолжения, прочной цепи аргументов, но Алла просто и спокойно сказала «да», и Таня так и не поняла – то ли потому, что этих аргументов слишком много, то ли потому, что их нет вообще.

***

– Господи, как хорошо, что вы этим занялись, мы все, все должны спасти Владимира. То, что происходит – это фашизм, преступление, катастрофа.

Вера была круглой и мягкой, когда она говорила, казалось, что она разговаривает всем телом: едва открывался рот, как следом за первым словом шли руки, Вера плечами подавалась вперед, догоняя собственные слова, глаза округлялись, дополнительно артикулируя сказанное, и Вера всем своим большим телом проталкивала каждое слово вперед.

– Владимир – сталкер, последний романтик нашего движения. Он единственный, кто посвящает всего себя спасению старого города. Для него это не хобби, не веселая тусовка, как для остальных, для него это жизнь.

– Но вот ваши товарищи говорят, что он торгует артефактами.

– Ну разумеется, не дома же ему это держать. Он же не директор музея! Продавать, показывать, отдавать все людям – вот лучшее, что можно сделать с историей. С подлинной историей.

– Расскажите, пожалуйста, что вы знаете про пропажу знака.

– Я совершенно точно знаю, что это не Володя.

– Почему?

– Точно знаю и все. Он не мог, он же слово дал.

– Какое слово?

Вера сделала руками жест, похожий на стартовую позицию певцов-народников: как будто достала середины груди хлеб-соль и быстро подала собеседнику:

– Последней, то есть если считать и этот скандал, то предпоследней историей с Владимиром был демонтаж дореволюционного страхового знака – такой металлической бляхи, означающей, что дом застрахован.

Мягкой Вере так не шло сухое слово «демонтаж», но, похоже, оно было единственной заменой «краже».

– Дом пустует, знак бы сняли в два счета, Владимир ничего не скрывал и даже опубликовал фотографию у себя в фейсбуке, но только эта Алла заистерила как резаная. Она потребовала сбора всего штаба, вызвала туда Володю и устроила ему скандал, что заявит на него в полицию, если за ним заметят еще один промах. Ни на какие аргументы она не реагирует, ну вы ее видели уже, да? Она совершенно невменяемая грубая тетка, абсолютно не нашего круга, она не понимает ценности вещей, которые спасают такие ребята, как Володя. Но бог с ней, одним словом, Владимир при всех товарищах поклялся, что этот страховой знак был последним, он принес его им как последнюю жертву и торжественно сдал обратно. Насколько я знаю, никто до сих пор не почесался прикрутить его на место, так и валяется где-нибудь у Аллы в гараже. Поэтому я уверена, что после той большой жертвы Володя не стал бы нарушать слово.

– Алла и до этого его недолюбливала, как думаете?

– Алла всех недолюбливает. Она сноб, хамка и недалекая хабалка. Штаб ее всегда бросает на амбразуру для скандалов с чиновниками, с ДЭЗами, без таких, как она, к сожалению, не обойтись. Но подпускать ее близко к архитектуре, к истории, ко всему тому, что мы с товарищами так бережно охраняем, ни в коем случае нельзя – она в этом не разбирается, но всеми пытается командовать.

– А почему она решила, что именно Владимир украл знак?

– Потому что сам Володя его нашел за несколько дней до этого, как честный человек повесил фото в фейсбуке, а потом ей кто-то нашептал, что видел Володю со строительным ящиком вечером того же дня где-то там поблизости. Это все притянуто за уши, очевидно, что Алла пытается просто выключить Володю, чтобы он не мешал ей дальше пробивать свою бюрократию.

***

Pawel Shein

Таня, привет! Ловите ссылку на тот самый пост в фб про табличку:

Ирина Трофимова

14 декабря в 12:22 Москва

Друзья, тревога!

Сегодня ночью пропал один из трех последних оставшихся в Москве дореволюционных номерных знаков на доме 14 по Спасоглинищевскому переулку (см. фото, сделанное Владимиром Коровиным неделю назад). Дом является объектом культурного наследия, таким образом, по факту пропажи может быть возбуждено уголовное дело, если появятся доказательства кражи или умышленной порчи здания. Если вдруг вы владеете какой-то информацией по этому вопросу, пожалуйста, связывайтесь со штабом, мы планируем обращение в полицию.

Евгений Иванов

Вау, вот это вещь! Почему я раньше его не видел?

Helen Epshtein

Кошмар, вся старая Москва разрушена! Почему вы бездействуете!!

Кирилл Матвеев

Ира, тут ребята подсказывают, что кое-кого видели на месте как раз той ночью, пишу тебе в личку.

***

Павел назначил встречу прямо на улице. Таня только приготовилась нелепо скучать на тесном углу Сретенки, как Павел выскользнул из переулка на тонком спортивном велосипеде.

– Здрасьте, я Паша. – У него были безжалостно кривые зубы, но это не мешало Павлу улыбаться детской панорамной улыбкой. От кофе Павел сразу отказался, уведя глаза куда-то к окнам подвального этажа и пробормотав про забытый дома кошелек. На нем была вассермановская жилетка с триллионом карманов, в которых бы поместился золотой запас Центробанка. Таня сообразила, что денег в них никогда не было, и интервью придется брать прямо на улице. Павел мило заикался, топя беседу в бесконечных повторах слогов, так что Тане так и хотелось стукнуть его по спине, чтобы прошли помехи.

– Да это только кажется, что Вова такой блаженный, ему на самом деле палец в рот не клади. Если хотите про Вову правду, – я расскажу вот буквально одну историю. Я с ним однажды сдуру поперся на снос тут рядом на Гиляровского. Обычная дворовая постройка, каретный сарай, ничего такого заоблачно ценного. Мы приходим, там кирпичи лежат клейменые, а на клеймах единороги. Я давай их набирать, а Вова мне – ты чего, это XIX век, шлак, брось. По реестру, говорит, посмотри – постройка поздняя, никакой ценности. Ну, я и кинул все там же, а как мне переть кирпичи на велике, ну сами понимаете. Через два дня Вовочка на Avito выкладывает 8 кирпичей семнадцатого века по 15 тысяч рублей каждый. Я думаю – вот Вова лохов разводит, а их тут же купили, оказалось – вторичка.

– В смысле, вторичка, – это как?

– А, ну вторичное использование. Раньше же экономнее к материалам относились. Разобрали старый дом, из его кирпичей сарай построили, получается, что сама постройка XIX века, а кирпичи в ней на 200 лет старше. А Вован сразу просек, меня слил и сам подсуетился. Вообще все ребята, которые с Вовой ходили на сносы – все говорят, что он крысит.

– А зачем же вы его тогда с собой берете?

– Ну он полезный в этом деле парень. У него чуйка на ценности. И он первым знает, что где сносят. А чего, времени до фига, он нигде не работает – вот и водит жалом по сторонам, мы его терпим за это.

– А кто это покупает? Неужели столько коллекционеров?

– Ну да, в принципе любителей много. Но основной контингент – это строительные и архитектурные фирмы. Ну, знаете, – вставляют в интерьер клейменый кирпич, старую подлинную лепнину – это очень в тренде сейчас у ресторанов, лофтов, ну и в жилом интерьере тоже. Вазу семнадцатого века вы же не купите на барахолке, так? А два кирпича вставили за тридцаточку – и пожалуйста, интерьер с историей. Ну и эти же фирмы обычно и заказывают старателям мародерку, Вова по ней очень большой спец.

***

На основании изложенного и руководствуясь ст. 243 УК РФ, суд

ПОСТАНОВИЛ:

Признать Коровина Владимира Валентиновича виновным в совершении преступления, предусмотренного ч.1 ст.243 УК РФ, и назначить ему наказание в виде принудительных работ на срок 6 месяцев.

Приговор может быть обжалован в апелляционном порядке в Московский городской суд в течение 10 суток со дня его провозглашения.

***

Mike Lebedev

28 октября в 14:07 Geneva

Москва, привет! Через четыре границы с миллионом приключений ко мне дошла наконец долгожданная посылочка! Это старинный номерной знак, который висел на моем родном доме в Москве в Спасоглинищевском переулке и на который я смотрел каждый день с 1972 по 1999 год, пока не уехал из России! Спасибо за подгон номерочка московскому сталкеру @Кирилл Матвеев

Елена Шальнова

Крошечная ванна в типовой двухкомнатной квартире еле вмещала пятидесятилетнего мужчину. Его сухощавые бледные ноги противоестественно торчали и упирались в холодную кафельную стену. Седые волосы на круглом пивном животе и впалой груди колыхались, как водоросли в аквариуме, покрытые пузырьками воздуха. В руках он держал книгу, но так неловко, что она намокла.

«Интересный мужчина, в самом расцвете сил», – громко говорил он сам о себе. Эта фраза обычно повторялась в компании, особенно женской. Молодые, разведенные и одинокие женщины верили на слово.

Сценарий знакомства не менялся десятилетиями. Он громко произносил комплимент сам себе. Деформализировал (его словечко) галстук на шее длинными тонкими пальцами, которые не знали физического труда.

Новая знакомая, иногда, хорошо забытая старая знакомая приглашала его продолжить вечер со всеми вытекающими. Максимум через два года близкие отношения заканчивались. Часто словами «Чтоб ты сдох!»

Итак, в маленькой ванне лежало старое тело. Вид на круглое брюхо заслоняла плавающая книга «Гуситское движение». Первая буква названия витиевато изгибалась под грузом готического орнамента. Художник хотел погрузить нас в атмосферу средневековой Европы, но перестарался. Буква «Г» читалась как «Т».

«Туситское движение? Это о современной тусовке?» – спрашивала будущая несчастная. «Несчастная» – так он называл своих будущих бывших любовниц. Первое время вопрос раздражал. На обложке красовались имя и инициалы нашего героя. Черным по красному, четко и ясно, никакой двусмысленности. Но чем больше несчастных задавали этот глупый вопрос, тем интереснее, красочнее и подробнее он рассказывал об особенностях средневековой жизни.

Ведьмы, изощренные казни и пытки – беспроигрышные темы для соблазнения молодой, разведенной или одинокой женщины. «А знаете ли вы, что костер не был самым популярным способом казни? Пытливая человеческая мысль не могла игнорировать богатые возможности воды…» Потом, ближе к ночи, наступали откровенные истории об инкубах и суккубах. О потомках дьявольских соблазнителей, не знающих морали и жалости к жертве. О похотливых демонах, призываемых при помощи магических ритуалов и символических заклинаний. Все шло как по маслу и работало как часы.

Ритуал делает жизнь удобной. Многие годы правила совершенствовались и были доведены до автоматизма. С понедельника по пятницу наш герой читает лекции в университете, он профессор. В пятницу вечером едет к будущей несчастной. Там он проводит субботу. Утром в воскресенье возвращается домой. Все воскресенье лежит в ванной, читает.

Несчастные никогда не приходят в его дом. Это хлопотно и утомительно. Дома должен быть порядок. Профессор – человек честный, и сразу объясняет правила игры. Мы взрослые люди и никаких обязательств, и никаких детей, и никаких сцен.

Расставаться нужно в тот момент, когда прекращаются разносолы. Все несчастные сначала очень стараются. На обед бывают пельмени, холодец и солянка. На завтрак блины и сырники, на ужин пироги.

Потом старания медленно сходят на нет, и как только на завтрак бутерброд, а на ужин пицца, все! Пора! Мы странно встретились и странно разбежимся. «Я человек планетарный, – любил повторять наш герой, – отражаю свет: как ты ко мне, так и я к тебе. Прощай, несчастная!»

Давным-давно у него была семья. Два года. Сразу после армии. В армию он пошел поздно, после окончания университета. Вернулся, и первая попавшаяся несчастная первокурсница забеременела. Времена были другие, пришлось жениться. Родила мальчика – наследника чести рода и состояния. Потом аспирантура, все закрутилось, нужен был фиктивный брак в Москве, для прописки. Первая жена себе кого-то нашла. Вроде нормальный мужик. Так что все само собой устроилось.

И вдруг, на Новый год, она приехала. С сыном. В гости. Зачем? Пацану уже за двадцать. Учится в университете, где-то за границей. Новый муж оплатил. Посидели втроем, выпили за встречу. С бывшей молодость вспомнили, пару раз.

Вчера она позвонила. Сказала, что ждет ребенка. Странно. Он не сразу понял, какой еще ребенок? Что за бред?!

– И что, уже поздно? Может, предпринять что-то? Ты чем думала?

– Да я просто хотела тебе сказать…

– Знать ничего не хочу! Ты что, собираешься мужу признаться? Даже не вздумай! Подумай о сыне, твой за него университет оплачивает. Признаешься, и что? Снимешь камень с души, и что? Легче тебе станет? Ребенку жизнь испортишь. Ему еще два года учиться. У меня денег нет. Ты что там ревешь? Не реви! Сейчас время действовать. Успокойся. Подумай о сыне. В жизни приходится принимать непростые решения. Давай так. Ты мне больше не звони. Твоему скажи, что срок меньше, ну, вы, бабы, это лучше умеете. Первое время, конечно, будет тяжело, но потом привыкнешь. Мне больше не звони, это подозрительно. Все, давай. Может, еще все как-нибудь устроится, ты же уже не молодая. Может, все само собой, ну, ты меня понимаешь. О чем ты думала? Ну, все, пока-пока.

– Чтоб.. – но он уже положил трубку.

Неприятная новость. Он бубнил что-то себе под нос, растеряно топтался на месте, хлопал по карманам брюк и рубашки, как в ритуальном танце. Наконец, нашел сигареты и зажигалку. Фимиам сигаретного дыма потянулся по комнатам. Было воскресенье.

Профессорское тело нашли в ванной. Инфаркт. Сначала его парализовало. Пять дней он лежал в холодной воде, смотрел, как расползается переплет, растворяются страницы «Гуситского движения» и смешиваются с его экскрементами. Не мог пошевелиться, не мог позвать на помощь. На шестой день он умер.

Онлайн-курс «Проза для продолжающих». Весна 2017. Мастера: Евгений Абдуллаев, Роман Арбитман, Лиза Новикова, Ксения Рождественская, Дмитрий Самойлов, Елена Холмогорова, Михаил Эдельштейн

Гая Валерова

В десяти километрах от моря, в армянской деревне на Красной Горе, где в детстве жила моя бабушка Анаит Сетраковна, существовал такой обычай: в первый день нового года в дом пускали детенышей домашних животных – теленка, козленка или щенка. Верили, что таким образом в семью входит счастье и благополучие. Кошка не годилась, она по местному убеждению – от беса.

В канун 1942 года в семье бабушки запускать в дом было некого. Худая корова или старый, бодливый козел не годились. Пришлось в новом году жить так. Какое тут счастье и благополучие, когда почти все мужчины, включая бабушкиного отца и дядю, на фронте? Живыми бы вернулись, вот и счастье будет.

Бабушка рассказывает, а я наслушаться не могу. И уже не обращаю внимания на ее сильный армянский акцент. Как она смешно говорит, заменяя труднопроизносимую «ы» на «и», более для нее легкую, и смягчая во всех словах согласную «л».

– Пускать в новий год некого било. И как на злё первим с утра к моей тетке Арекназ прищель сосед Ваграм. Что-то ему надо било, – рассказывает бабушка.

Пришел Ваграм, не помню, что ему уже надо было. А потом и говорит:

– Ой, я к вам первым пришел, что ли? А у меня ведь нога очень тяжелая, плохая. Как бы ничего худого не случилось.

Сказал и ушел. А через две недели у тетки дети заболели. Вдруг у них ноги отнялись. Совсем ходить перестали. Мальчику лет пять было, а девочка еще меньше: наверное, годика два всего. Вспомнили тогда слова Ваграма. И правда оказалась у него нога плохая – беду в дом принесла. Как тетка Арекназ плакала, как Ваграма ругала! Но что сделаешь?

Осенью все стали думать, как быть. Кого в новый год первым в дом пускать? Из животных никого подходящего так не было. А вдруг опять Ваграм или еще кто другой с плохой ногой придет? Тогда дедушка решил гадать. Он собрал всех своих внуков и внучек. Много нас было, самой младшей два годика, старшей тринадцать лет. И вот на всех нас он стал гадать. У кого, значит, из нас легкая нога.

Гадал дедушка только по самым важным делам: судьбу внукам предсказывал или как тогда – у кого нога легкая. Гадал дедушка всегда по одной священной книге, где все-все написано. По-русски это «библия» называется. Книга была большая, старинная – восемнадцатый век. И вот по этой книге вышло, что у меня и у моего младшего брата Завена самые легкие ноги. Но моя нога лучше.

Вот, значит, дедушка сказал, что я буду ходить по домам в первый день года и счастье приносить.

Рано утром 1 января, в шесть часов утра мама меня подняла и отправила по домам. Я сначала пошла к бабушке с дедушкой. Как учили меня, с молитвой ступила правой ногой на порог. Ну, я точно слов молитвы уже не помню… Сейчас: «Иисус Христос, дай нам добро, чтобы счастье в доме было». Потом к тетке Арекназ шла, у которой дети болели. Потом к двоюродному брату дедушки. Всего мне четыре двора обойти надо было. Но в четвертый дом я постеснялась идти. Это был дом председателя колхоза. Он, когда узнал, что дед нагадал мне по домам ходить, очень просил и к нему зайти. У него было семь детей. Старший Сержик, ему четырнадцать лет тогда было, влюблен в меня был сильно. Ну а мне двенадцать всего. Я совсем девочка еще. Мне стыдно было к ним в дом идти. Он всегда так на меня смотрел. До сих пор помню его глаза.

В общем, к ним идти я постеснялась и домой вернулась. А через несколько часов к нам пришла жена председателя с большой палкой. Снега много было. Она идет и палкой впереди себя снег разгребает.

Пришла и кричит:

– Анаит, ты почему к нам не зашла? Мы тебя ждем-ждем. Я никого чужого даже на крыльцо не пускаю. Всех прогоняю, а тебя все нет.

Мама меня отругала, почему я к председателю не зашла. И заставила пойти.

Захожу к председателю. А у них комнатка маленькая и семь штук детей. Печка горит. Пахнет вареным луком и чем-то кислым. Все на меня смотрят, и Сержик тоже.

– Анаит, какая ты красивая! – сказала младшая сестра Сержика.

– У меня веснушек много, – сказала я.

А Сержик так зыркнул на меня. Я быстро домой убежала.

Через полгода у тетки Арекназ дети выздоровели. Девочка совсем нормальная стала. А у мальчика только одна нога заработала. Вторая на всю жизнь как сухая осталась.

На другой год у двоюродного брата дедушки корова отелилась. Никак не телилась до этого, уже резать ее собирались.

После победы к другим из нашей деревни много солдат вернулось.

Наша семья никого не дождалась. Дядя погиб в сорок втором. Папа сначала в немецком плену был, а мы думали, он без вести пропал. Потом его наши арестовали. Он ведь, тут, рядом совсем был. Его поезд мимо проезжал. В Лоо остановка пять минут всего. Папа из окна вагона высунулся, просил у кого-нибудь листик и карандаш, чтобы записку написать. Ни у кого не нашлось. Он тогда кричать начал:

– Я Сетрак! Сетрак из Красной Горы. Я здесь живу. Скажите жене и детям, что я живой! Сетрак! Сетрак из Красной Горы.

Он еще кричал, но поезд уже ушел.

Это было летом, в сорок шестом. А сказали нам только зимой. Деревня наша высоко в горах.

Мама пыталась узнать, куда увезли папу. Но слишком много времени прошло. Больше мы о папе ничего не слышали.

Потом косой Ишхан женился. Раньше жену встретить никак не мог. Я в дом к нему сходила, он сразу и нашел.

В другой год наш колхоз план перевыполнил по молоку. Председатель даже премию получил.

Люди узнавали, что у меня ноги легкие. Просили, чтобы к ним тоже заходила. До сорок девятого года я так по домам и ходила.

Вся деревня была очень довольна. Только мама плакала, что я чужим людям счастье приношу, а в свой дом не могу. Можно ведь по тем домам ходить, где ночью не спишь, не ночуешь. В наш дом мама носила или цыпленка, или козочку соседскую. А мне нельзя было. Правило такое.

Потом мама решила, что надо дом продать и в Лоо переехать.

Маму все уговаривали остаться. Председатель часто приходил:

– Зачем уезжаете? Оставайтесь. Ведь так хорошо жили. Анаит, ты умная девушка, взрослая уже совсем, объясни маме, что уезжать не надо.

– Мама все решила. Я как она.

– Ну что за упрямые бабы! – председатель громко хлопал дверью и уходил.

А потом он покупателям всякие гадости про наш дом начал говорить, чтобы не купили. Мама тогда сильно обиделась на него.

Пришел один русский и купил наш дом за три тысячи рублей. А через год продал его за восемнадцать тысяч.

Сержик долго не был женат. Но его насильно женили на моей подруге. Года два они очень плохо жили. Потом наладилось. Моя подруга очень страшная была, но характер просто золотой.

Вот… Ноги были легкие у меня. А теперь так болят, так болят, что ходить не могу, – бабушка вздохнула, но немного погодя добавила:

– Ну что ж, зато скольким людям в дом счастье пришло.

Мы молчали. Я пыталась представить на месте бабушки, сейчас такой морщинистой, с крашенными в медь короткими волосами большеглазую девочку с толстой черной косой.

– Да, вот такой обичай биль. Хорощий обичай, хорощий. – сказала бабушка и улыбнулась.