Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

***

Все утро Дэвид провел в своем настоящем мужском магазине «Рыбалка и охота». Думать о сне времени не было: накануне открытия охотничьего сезона не было отбоя от клиентов, то и дело дребезжал колокольчик на входной двери, ассистенты суетливо оформляли покупки, а Дэвид исполнял главную партию – убедительным тоном знатока и эксперта объяснял клиентам, почему именно с его ружьями и удилищами превращение в богов охоты и рыбалки им гарантировано.

Время уже давно перевалило за полдень, когда Дэвид наконец-то отправился пообедать. Сидя в кафе, он стал рассматривать через окно новую рекламную растяжку на противоположной стороне улицы: «Лебединое озеро», «современная версия», «гениально! божественно!» В обычный свой день Дэвид охотно поразмышлял бы о том, нужен ли человечеству балет вообще. Но в этот раз взгляд почему-то задержался на размытом силуэте танцовщицы в белом…

Позже, беседуя с клиентами, Дэвид обнаружил, что слова «рыба», «туман» и «вода», вызывают в нем странные чувства. Сон, где был он рыбой в темном пруду, внезапно окатил его воспоминаниями, пробежался мурашками по спине.

К концу рабочего дня Дэвид уже знал, куда отправится. И знал, что безошибочное охотничье чутье приведет его туда, куда нужно. Зачем, он пока еще не понял. Но понял, что быть на крючке не хочет. Ни у сна, ни у реальности.

Между вишнями, у самого края пруда нашел он скамейку из сна. А недалеко от нее – ажурный мост. В парке было людно, облака наливались закатом, рябь на воде дробила отражения, как в волшебном калейдоскопе. Скамейка была припорошена лепестками, он сел и впервые за день расслабился, закрыв от усталости глаза.

Зачем он здесь? Да, это место было ему знакомо, он много раз проходил по мосту, гулял по аллеям. Но сегодня что-то другое, важное, скрытое под привычными слоями и красками – неба, пруда, вишневого воздуха – позвало его сюда… Возможно, ее лицо… Нет, улыбка… а может быть, чувство… господи, как мне нужна! И эта улыбка… и чувство… такое же, как…

– Как во сне, – сказал кто-то почти на ухо.

Дэвид вздрогнул и удивленно посмотрел на сидящего рядом старика в простой вязаной шапке и ветхой куртке. Старик крошил булку на бумажный пакет, разложенный на коленях.

– Красиво, говорю! Как во сне! – он ткнул булкой в сторону пруда и хитро подмигнул Дэвиду.

Судя по разрезу как будто смеющихся глаз, он мог быть кем угодно – китайцем, индейцем, монголом. Смешной безобидный старик.

Дэвид расслабленно откинулся назад.

– Хотя почему «как»? А может, это и есть сон? – неожиданно выдал незнакомец.

– Чей? – Дэвид сам не понял, как включился в беседу.

Старик в ответ рассмеялся заливисто, до слез, повторяя «чей? чей?». И Дэвиду показалось, что еще немного, и станет понятным и ясным все, что было туманом из сна.

Вытирая слезы рукавом, старик легко предложил:

– Ну, не знаю. Хочешь, будет твой.

«Абсурд», – подумал Дэвид.

– Может, и абсурд, – кивнул его мыслям старик, – но что, если попробовать?

«Что-что?» – Дэвид мог бы встать и уйти, но в абсурдности этой было столько дикой силы, что она словно пригвоздила его к скамейке. Он смотрел на старика – глаза его теперь казались Дэвиду шаманскими. И было в них то, что точно имело отношение к тайне. А еще – к самому важному. К той девушке из сна.

Дэвид быстро повернулся к старику. В какой-то миг ему вдруг показалось, что прохаживающиеся по аллее люди, запахи цветущих вишен, щебетание птиц – все исчезло, все размазалось неясной массой по самому краю воронки, затягивающей Дэвида вглубь шаманских зрачков, прямиком к разгадке тайны. Кровь пульсировала в висках ударами бубна, в голове гудело. Не в силах оторвать от старика глаз, он двигал губами, как выброшенная на берег рыба:

– Как попробовать?

– Явь и сон – одно целое, – старик булкой обвел в воздухе невидимую восьмерку.

– А между ними – вот эта точка, – он ткнул в воображаемый центр, – точка, где одно переходит в другое, – старик-шаман хитро прищурился.

От слов его звенело в ушах.

– Какая еще точка? – то ли сказал, то ли подумал Дэвид.

– Что? Думаешь – пробуждение? Как бы не так!

Он снова заливисто рассмеялся. Снова вытер рукавом слезы, набрал с колен пригоршню крошек и бросил в пруд.

– Ах, красавица! – лицо его стало как будто светлее.

Дэвид посмотрел туда же, куда старик – белоснежная птица подбирала клювом крошки, красиво изгибая шею.

«Лебедь? Откуда здесь лебедь?», – изумился Дэвид. В этих прудах водились только утки. Но тайна притаилась так близко, что могла проявить себя где угодно.

– Так какая же точка? – прямо сейчас, сквозь шум в ушах и боль в голове, он должен был узнать, что же нужно сделать, чтобы там, на мосту, волшебная, единственная, появилась Она.

– Точка веры.

Прикасаясь к вискам, Дэвид пытался унять оглушающий звон. А старик продолжал свое камлание:

Точка веры может все перевернуть. Превратить реальность в сон, а сон – в реальность. – Шаман шептал так близко, что Дэвид почувствовал – еще мгновение, и его затянет в эту тайну. – И если ты поверишь сну, то в точке веры сможешь создавать свою реальность. Пусть точка будет там, где ты захочешь, – затих он на мгновение, прислушался к чему-то и вдруг воскликнул, как будто ударил в бубен, – да хоть в звоне колокольчиков! Главное – верь, что когда его слышишь – все, все может перевернуться… все, все может сбыться…

Старик снова принялся чертить в воздухе загадочную невидимую восьмерку.

Слова старика кружились в сознании Дэвида, как белые лепестки над темными водами. Его мутило и знобило от этого кружения, все то, о чем он думал и что знал, все – и сон, и явь, и туман, и карп, и даже девушка – все разваливалось на части, трещало, вертелось, взбивалось в дикую пену. И пена эта – еще немного, еще совсем чуть-чуть – заполнит собой все, что он знал раньше, все, что называл… этим, как его….

– Неважно, как ты это назовешь, – сном или реальностью, – прошептал Великий Шаман на ухо Дэвиду. – Важно, ЧТО ты выберешь.

Старик протянул Дэвиду руку. Дэвид машинально протянул в ответ свою и молча стал смотреть, как медленно падают крошки в его ладонь.

И тут он нашел, за что зацепиться. «Нет-нет, так нельзя. Лепестки, колокольчики, крошки… Какая-то точка… Что за чушь!». Главное – не быть втянутым в эту воронку. Не поддаться. Не упасть. Падают слабые. А этого Дэвид, как истинный рыбак и охотник, допустить не мог.

Наконец придя в себя, отдышавшись и успокоившись, Дэвид бросил крошки подплывшему совсем близко лебедю, и уже не надеясь больше на чудо, спросил:

– Ну, а если нет никакой точки? Что тогда?

Шамана как будто не стало. Сидящий рядом смешной старик поправил шапку и отряхнул свою ветхую курточку:

– Что тогда? Ну, не знаю… Может, плавать карпом золотым в пруду, – он захихикал и стукнул ладонями по коленям. – Или что уж там решит тот, кому ты снишься.

Старик подмигнул Дэвиду в последний раз и картинно поднял ладони к небу:

– Сон ведь не только в тебе. Он в целом мире.

Продолжая хихикать, старик встал, поклонился и быстро-быстро маленькими шажочками, словно пританцовывая, поспешил к мосту.

Через мгновение Дэвид потерял его из виду. В ладони еще оставались крошки, одним махом он забросил их в пруд.

***

«Крошки быстро намокнут, успеть бы словить», – последнее, о чем она подумала.

И в этот момент распахнулась явь: и крошки, и розовые комья облаков, и белые лепестки, нашептанные ветром прямо на воду, – все рассыпалось на тысячи бликов. Разливались в пространстве и времени, во сне, в животе, в пении ангелов, звуках тысячи небесных колокольчиков.

«Какой счастливый сон, – думала она, поглаживая пальчиками веки. – Я – лебедь, ловлю крошки в зеркальном пруду… Боже, ну разве это не прекрасно? Разве это не счастье – быть лебедем, плыть от лепестка к лепестку, и кто-то чудесный, милый кормит меня крошками… окунаться в прохладную темную воду, и выныривать, и взлетать, шурша перьями на пачке, и кружиться, кружиться!…И батман… И плие… Спасибо тебе, господи, я – Лебедь! И скоро премьера…

…И как же хорошо я придумала с будильником – чудесно, просто волшебно! проснуться под звук колокольчиков…

А может, поставить еще и на входящие?»

Она в последний раз сладко потянулась и выпорхнула из шелковых простыней.

…Сон, сон…

Антон Смирнов

Культурный шок

1.

– Я не могу разрешить тебе выставляться у меня, – покачав головой, сказала директор музея. Она сидела в коричневом кожаном кресле и старалась не смотреть Йохану Вайссману в глаза. Минуту назад из этого же кабинета вышел, задев Йохана плечом, крепкий мужчина в кожаной куртке с бритой головой, торчащей прямо из плеч.

– Как, и вы тоже? – Йохан на самом деле не был удивлен. До этого все остальные музеи так же отказались принимать у себя его выставку. – Могу я хотя бы узнать, почему?

– Видел посетителя? – директор кивнула на дверь. – Из полиции. Оперуполномоченный. Считает, что твоя выставка оскорбляет чувства правых традиционалистов. Просит отменить.

– И что? К вам же постоянно ходит шпана всякая выставки срывать! Что изменилось на этот раз? – безнадежно спросил Йохан.

– В этот раз в полицию написал Воломин. Знаешь, кто это?

– Знаю, – Йохану конечно было известно, кто такой Савва Воломин: скандальный депутат-традиционалист, прославившийся своими неадекватными высказываниями и акциями.

– Ну вот. Поэтому извини, но выставку твою придется отменить, – директору явно было неудобно это говорить, она потупила глаза и вздохнула.

Йохан задумчиво почесал свой покрытый щетиной подбородок. До открытия выставки оставалось два дня. Надо было срочно что-то придумать.

2.

– Мне крайне неудобно просить вас о заступничестве, Вячеслав Аркадьевич, но у меня просто нет другого выбора. – Йохан сидел в приемной Аксакова, бизнесмена из 90-х, известного своим покровительством современному искусству.

– Не стоит, – Аксаков небрежно отмахнулся от Йохана. – Этот Воломин – отморозок, каких мало. Но все-таки, Йохан, – убери ты из экспозиции самые противоречивые работы. «Радужную Венеру» твою, например. Она же для него, как красная тряпка для быка!

– Как же? Ведь весь смысл выставки – в противоречивых работах!

– Не в твоей ситуации, – жестко перебил его Аксаков. – Или убирай, или поручительства за тебя я музею не дам. Извини, Вайссман, но мне тоже оплачивать пиар Воломина не хочется.

– А если так? – Йохан подался вперед. – «Венеру» оставляем, но убираем всю обнажёнку. Поймите, мне крайне важно, чтобы именно «Венера» была выставлена! Я готов даже сократить экспозицию до одного зала…

3.

«Завтра в Современном Арт-Музее открывается выставка скандального художника Ивана Белова, работающего под псевдонимом „Йохан Вайссман“. Как пояснили в музее, объем представленных экспонатов будет меньше, чем запланировано изначально. По словам самого Белова, это сознательное решение, связанное с недостатком площадей и желанием выставить только самые актуальные работы. Однако и в таком усеченном виде выставка привлекла внимание традиционалистов во главе с известным депутатом Саввой Воломиным», – закадровый голос умолк, общий план музея на экране сменился крупным планом лица Воломина.

– Мы считаем, что выставка Вайссмана должна быть полностью отменена – Воломин устрашающе вращал своими выпученными глазами и размахивал рукой с выставленным указательным пальцем. У него были рыжие волосы, брови, усы и борода, веснушчатое лицо. – Она нарушает законодательство Российской Федерации, поскольку распространяет порнографию и пропагандирует нетрадиционные содомские однополые отношения. Если прокуратура не вмешается, мы вынуждены будем защищать свои права самостоятельно!

Йохан закрыл окно браузера с репортажем, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Это они только так говорят, «завтра открывается». Выставка-то, может, и вовсе не откроется. Аксаков еще не дал своего согласия. А если и откроется – Воломин попытается ее сорвать. Час от часу не легче.

4.

Йохан был в зале, возле своих экспонатов. Он то и дело озирался, выискивая в толпе тучную двухметровую фигуру с рыжей головой и выпученными глазами. Пока все было тихо, но Йохан чувствовал, что это затишье перед бурей.

– Тревога! Всем постам! Проникновение в музей. Человек десять. Вызывайте… – рация охранника у входа затрещала и замолкла.

Вдалеке раздались громкие голоса, эхом разнеслись по залам музея. Йохан выглянул в окно. Вход в здание музея был прегражден крепкими людьми в камуфляже. Началось!

Воломин в длинном черном плаще быстрым шагом шел по залам. За ним, прикрывая его, со скрипом берцев по мрамору шествовали пять бритых молодчиков с резиновыми дубинками. Посетители выставки испуганно прижались к стенам.

Под шум и крики Воломин со свитой ввалился в зал, где был Йохан. Следом втиснулись журналисты с видеокамерами, микрофонами и осветителями. Толпа двинулась прямо к «Радужной Венере». Йохан и два охранника бросились наперерез депутату, но бритые молодчики взяли Воломина в кольцо и оттеснили их. Рука депутата метнулась к карману, и Йохан увидел в ней бутылку с мутной желтой жидкостью.

– Вот так вот, мразь! – Воломин с размаху окатил «Венеру» из бутылки. Брызги полетели на пол. Воломин торжествующе посмотрел на Йохана – тот не отводил глаз от «Венеры». – И так будет со всеми, кто пытается насаждать нам чуждые ценности. Мы…

Он не договорил. «Венера» с громким стуком упала с постамента, обнажая направленный на Воломина блестящий брандспойт. Щелкнул клапан, и Воломина с шипением окатило с головы до ног густой коричневой жижей. Публика ахнула, защелкали затворы и вспышки фотокамер. Воломин от неожиданности выронил бутылку и застыл с расставленными руками и раскрытым ртом. Присутствующих вывел из оцепенения только топот сапог – в зал вбегали вызванные на подмогу охранники вместе с полицейскими.

Йохан улыбался. Перформанс удался!

5.

«Сегодня прокуратура оставила в силе постановление полиции о прекращении уголовного дела против Ивана Белова в связи с нашумевшим перформансом полугодичной давности „Искусство против запретов“ в Современном Арт-Музее. Как пояснил заместитель межрайонного прокурора, потерпевшие могут добиваться компенсации ущерба в общеисковом порядке».

– Поздравляю! – Аксаков закрыл экран ноутбука. – А все-таки, скажи: как ты узнал, что он придет, да еще и попытается облить мочой именно «Венеру»?

– Честно? Я до конца не был уверен, что он придет, – признался Йохан. – А что касается «Венеры»… из всех оставшихся экспонатов она была самой скандальной. На что же нападать, как не на нее?

– Как собираешься с Воломиным рассчитываться?

– Пускай сначала на меня в суд подаст, – усмехнулся Йохан. – Ну а если и выиграет, оплачу я ему химчистку костюма. Это же не фекалии, я извиняюсь, а пищевой краситель, его водой смыть можно.

Аксаков кивнул и допил кофе.

Ольга Соболева

День Марии

День стоит яркий, солнечный. Мария бежит по полю, скошенная трава щекочет ноги, и не колет совсем, коса расплелась от бега и рассыпалась по плечам, так радостно и легко… И тут вдалеке появляется юноша – он идет ей навстречу, а потом бежит даже, и Мария бежит к нему, но не видит лица – кто это, и вот уже почти приблизились они друг к дружке…

В этом месте она проснулась. Нет, не сама, дитя захныкало в люльке.

«Поди, есть хочет, – раздраженно подумала Мария, – такой сон не дает досмотреть, и как теперь узнать – кто он?»

Она поднялась тихонько, стараясь не потревожить брата, спавшего на полу, но тут вспомнила, что сегодня Ясик остался ночевать в овине, пока еще не забитым сеном под завязку. Бабушка кряхтела на печке, за стенкой мать переговаривалась с отцом – и уже чем-то гремела – знать, и заря близко, пора подниматься.

Наскоро покормив дочь, Мария перекрестилась в сторону темнеющей в углу иконы и пошла во двор – ее ждали обычные утренние заботы.

Она подоила корову, насыпала гусям зерна, а сама была безрадостна, и грустные мысли не выходили у нее из головы.

Ведь это мать заставила Марию в том году выйти замуж за Кривого Петра – не он Кривой, а отец его в войну вернулся с перебитой ногой, так и хромает по сей день – а Петру тому уже 30 лет было, старик, да еще люди шептались – гнилой он внутри весь, больной. Но отец Иван, тот самый Кривой, давал за ним три пая поля – хорошей, жирной пахотной земли – вот мать и уцепилась за такое счастье.

Мария сначала просила, потом плакала, потом даже хотела убежать, и брат Ясик обещался подсобить. Да только мать, они ж везде все видят и знают, везде проследят – догадалась как-то – нет, брат точно не сказал – отлупила она тогда Марию здорово, да так, что та два дня ходить не могла. Вот и стала Мария мужней женою, Кривой.

Петро был неплохой, даже не бил совсем свою молодую жену, но как-то безрадостно жизнь их начиналась. А спустя ровно шесть месяцев умер – правду люди говорили – был он больной, хоть и не такой старый, как думалось – оставил Марию уже на сносях. Так и родилось дитя, зачатое без любви.

Мария первое время на дочку – мать назвала Верой, относила ксендзу двух кур, чтоб метрику получить – даже и глядеть не хотела, но потом ничего, привыкла. А что – ее ведь только покормить, да перепеленать, и спит она. Бабушка помогала, хоть и была почти совсем слепая, даже не выходила со двора уж пару лет, но руки помнили – и как своих детей ласкали и пеленали, и Марию, и Ясика.

И все бы хорошо, но позавчера приходили Петра Кривого братья – бранились, требовали поле обратно, сказали, Петро ведь умер, а дитя еще неизвестно его ли, да и девка. Мать пыталась с ними договориться, чтоб хоть часть оставили, отец полез в драку, Ясик его насилу остановил – куда он против двух бугаев?

А вечером брат возьми и скажи:

– Если землю заберут, я им хату подожгу!

– Дурак!

– Но вот тоже шельма, нет бы весной прийти – так они дождались, когда поле засеют, и перед самой пашней решили стребовать его – злилась мать.

Вся семья едет на пашню, кроме Веры и бабушки – те, конечно, дома остаются. Начинают собирать подсохшее сено, переворачивать то, что накосили вчера. Мужики косят оставшийся кусок поля. Мария работает складно, сноровисто, за работой веселеет, да и Ясик смешит ее весь день – то рожицу скорчит, то покривляется над соседом, пока тот не видит.

– Чего кривляешься, ишь, самый хитрый выискался! – сосед Стефан громыхнул над самым ухом.

Ясик, тонкий и маленький, хоть и шестнадцатый год пошел уж, прямо подпрыгнул от земли, видно, не ожидал, а сам хитро поглядывает на сестру и подмигивает.

– Да вы что, дядя Стефан, как можно? – и делает невинные, честные глаза.

Мария хохочет.

Солнце уже перевалило за полдень, когда надо бежать домой, дитя проверить, покормить. По дороге Мария хотела к подружке Любке заскочить, поболтать, к ней брат старшой из города приехал, Мария ведь помнит его – когда еще в девках ходила, заглядывался на нее, да так и не посмел подойти.

Проходя вдоль ворот, увидела его, Михала – как обжег глазами.

– Здравствуй, голубоглазая!

– Здорово, коли не шутишь, – ответила, не застеснялась.

Красивый Михал, высокий, статный.

– Выйдешь вечером?

– Это еще зачем? – равнодушно спросила, а у самой сердце забилось, вспомнила свой сон.

– Нравишься мне, – просто так ответил, – заберу тебя в город, и дочку твою тоже.

Мария вспыхнула, раскраснелась.

– Неужто так прямо и заберешь? А если не захочу?

Из дома позвали:

– Михась, иди отцу подсоби! – это мать, тетка Янка.

– Вечером буду ждать тебя! Выходи, Мария!

Не ответила, убежала. Сердце колотилось – то ли от бега, то ли от мыслей, и чувство какое-то новое, непонятное, но оттого не менее тягучее и теплое, поднималось изнутри и мешало дышать.

Бабушка сидела во дворе, дитя ползало вокруг, собирало муравьев и совало в рот. «Знать, любопытное», – про себя засмеялась Мария. Отвела бабушку в дом, набрала кувшин воды, Веру за пазуху посадила – и бегом на поле, как чуяла, мать осерчают, ругаться будут, что так долго ее не было.

Прибежав на поле, Мария уже заприметила вдалеке тучу чернее ночи. Стали собираться, торопиться, чтоб сено успеть довезти и спрятать, пока не начался ливень. Мать уже забыла злость свою, только торопила и подбадривала всех, так что, слава богу, успели.

Мария с Ясиком и маленькой Верой отстали от телеги – Мария поделилась, что Михала видела, а Ясик даже не насмехался над ней, только внимательно так посмотрел. Когда подбегали к дому, началась гроза, промокли до последней нитки, а все хохотали, как сумасшедшие, и дурачились.

Вечером Мария одна не спала, при свете маленькой масляной лампы укачивала дитя и тихонько, вполголоса напевала колыбельную, которую пела ей бабушка, еще когда была совсем не седая, и видела лучше других:

 
Idzie idzie sen wieczorem,
Tonie tonie świat we mgle
Słonko ziewa ponad borem
Bo jemu spać się chce…
 

В это время в окно осторожно постучали – Мария вскочила, увидела: Михал, весь мокрый, дождь стекает по новому кафтану, только зубы белые в широкой улыбке сверкают.

Мария накинула платок, хотела погасить лампу и заметила в углу одинокий календарный лист. Подняла, глянула мельком – красивыми буквами и цифрами было выведено – 1 сентября 1939 года.

«Уже осень», – мелькнула мысль.

Мария смяла листок, сунула в рукав и смело вышла в бушующую ночь.