Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Наталия Крынская

По лазури весело играя

То, чего она так боялась, случилось. В общем-то, этого боялась не только она – но и ее мама, и даже ее 14-летняя дочь. Мама так сразу и спросила ее, когда она покупала машину: «А если что случится? Кто поможет?»

Вот. Случилось. Люся стояла на 13 километре трассы Харьков – Днепропетровск, и ее маленькое «Пежо» стояло вместе с ней. Колл-центр заверил, что через 30 минут эвакуатор будет на месте.

Шла 38-я минута ожидания. Куда теперь ехать – вперед (еще 21 км до Золочева к маме) или возвращаться в город? Мимо жужжали разнокалиберные маршрутки: и туда, и обратно. Правда, в густом тумане осенних сумерек их тяжело было отличить друг друга. Все было одинакового цвета. Серого. Телефон разряжался (уже сорок пятая минута). Люся повернула ключ зажигания и, пренебрегая предосторожностями, запустила двигатель. В салон пошло тепло. Тихий шелест радио – какая-то подборка мелодий 80-х и завтрашнее «ясно, местами облачно» – вместе с бликами проезжающих машин пообещало надежду. И стало как в детстве.

Когда родители уехали в гости. К тем самым Файенгольдам, у которых новая трехкомнатная. С широкой залой и магнитофоном. Сейчас они, должно быть, танцевали в той самой широкой зале. Мама – не спеша, как всегда элегантно, покачивается и по тогдашней моде по очереди взмахивает руками, а папа – тоже как всегда – дурачится и кривляется. Косолапит. Прикрикивает свое «Эх» и «Фить». Не попадает. На этот раз в ритм заграничного диско. Жаль, что они развелись. Когда они уезжали потанцевать, настольную лампу разрешалось оставлять включенной. Но все-таки Люся всегда выключала ее. Потому что где-то заполночь комната освещалась лучами фар родительской машины. Сквозь сон слышался шум мотора и шелест шин, хлопающие вдалеке дверцы и цокот маминых каблучков. И звонко-четкий «Клик-клак» в щелкающем замке всегда будил и ставил точку между сном и реальностью. Клик-клак. Они дома.

И было точно как в детстве: какие-то тени, какие-то шорохи и смутное ожидание. А потом щелчок двери. Громкий и ясный. Клик-клак. Всхлипывает сердце. Где я? – «Пежо». Золочев. Мама.

За окном смутная черная мужская фигура. Стучит в стекло.

– Але, мадам!

Спросонья забыв фыркнуть «Чего так долго?», Люся приглашает водителя эвакуатора в салон.

– Ох и натопили! – грязными кроссовками топает по ворсистому коврику, по-простецки вытирает лицо от дождя растопыренной ладонью. Пальцы замасленные, вокруг ногтей – черный ободок. Достает такие же замусоленные бумаги: «Вот, тут распишитесь». Косится на ее модные сапоги на остром каблуке.

– Платить наличкой будете или включить в счет?

– А можно в счет?

– Вот, блин… А можно наличкой?

«Сколько ему лет?» – Люся отсчитывала наличные и наблюдала за его нехитрыми приготовлениями к буксировке авто. Открывал кузов грузовой «Газели», раскладывал железный мостик, по которому затянет ее машину внутрь, доставал какие-то приспособления, тросы. Невольно подумала: «Женат? Пьет, наверное…».

– Давай ко мне в кабину – расклеишься под дождем! – гаркнул ей в спину, когда она вышла из машины, хрустнув тонкой подошвой по щебенке.

– Да я, наверное, дальше поеду, – Люся махнула в противоположную сторону. – Мне туда надо.

– Так, а как? – крякнул удивленно, – прям счас?!

Люся сама не знала как, но очень хотелось «прям счас». Оглянулась на мокрую трассу.

– Вам куда?

– В Золочев.

– Ну… если доплатите, давайте подброшу…

В кабине было так же грязно и масляно. Какие-то тряпки, какие-то бумаги. Радио изолентой примотано. Трещит балалаечной музыкой. Люся стряхнула воду с сумки и пальто. Сразу рассчиталась. Конечно же, по двойному тарифу. Сережки в ушах сверкнули каплями. Коленки туго прижала друг к другу, а сверху выложила белые в темноте ладошки.

Водитель с силой крутил огромную баранку (не то, что ее маленький теплый руль с гидроусилителем), растопыривал локти и поглядывал на попутчицу.

– Учительница?

Удивленно подняла брови, но спорить не стала:

– Ну, типа.

– Крестная у меня была учительница.

– Ага.

–Знаешь, кто такая крестная?

– Да, конечно, знаю – что я с Луны? – пришлось включиться в беседу и изобразить интерес.

– Да-а-а. А кто в Золочеве? Муж? – стрельнул любопытным взглядом.

– Мама, – нехотя скрипнула в ответ.

– А муж?

– Нету.

– Ну да, – теперь задумался он.

Через несколько минут опять нетерпеливо заерзал.

– Стих вспомнил – с крестной учили.

– Да ну?

– Ага. Как-то на ум пришел… Сам не знаю, чего вспомнил… – побарабанил пальцами по рулю, прищурился на дворники, размывающие дождь на стекле. Кашлянул.

– Тучка золотая ночевала… – начал, – на груди… там… утеса-великана…

– Я знаю! —встрепенулась Люся, – утром в путь она умчалась рано…

По—школьному декламируя, уступая друг другу или подсказывая, добрались до последней строчки. Одновременно выдохнули: «И тихонько плачет он в пустыне».

Люся зааплодировала. Радостно разулыбалась, словно они только что в конкурсе каком-то выиграли.

– Кстати, я – Люся!

– Андрей.

Кивнули друг другу теплее.

– Да… Помню еще, не забыл… – довольно покачал заросшей шевелюрой Андрей. Стукнул пальцем в висок – Золочев, думаю, Золочев. И раз! Тучка золотая ночевала…

– Да-а-а. Я помню тоже со школы, – «учительница» устраивалась поудобнее, расстегивая пальто и поджимая под себя ногу. Задела каблуком пластиковую обшивку: «Ой!»

– Что?

– Да я сапогом…

– Да ничего страшного! – брезгливо махнул – Оно ж не наше! Казенное!

Хмыкнул и добавил: «Да еще таким сапогом! Пусть радуется»

Скромный эвакуатор равномерно гудел мощным мотором, смело подставляя лоб под дождь. В его кузове, связанная тросами и обложенная кирпичами, дрожала малышка-Пежо – плакала каплями по стеклу.

В кабине вспоминали детство.

– А я тогда, блин, подсказываю: «Жанна д’Арк, Жанна д’Арк», а ему у доски слышится «Джанни Родари»…

Люся смеялась, слегка откидывала голову назад, а потом опять поворачивала лицо к собеседнику. Андрей улыбался и довольно кряхтел, изредка потирая затекающую шею.

Въехали в темный и тихий провинциальный город. Свернули с центральной улицы. И сразу в бездорожье. Психуя и матерясь, добрались к дому.

– Ну вот, Пушкина,20.

– Вишь, как… Но дороги тут у вас, блин…

Соскочила с высокой подножки, пошла обходить машину. По глянцевой грязи. Навстречу водителю. Под фарами встретились.

– Ну вот… Спасибо. Огромное.

– Да о чем разговор!

Кивнула в сторону кабины. Там горел свет, а из полуприкрытой двери слышались звуки радио.

– Нет-нет. Правда. Спасибо.

По-деловому протянула руку на прощание.

Андрей поспешно вытянул свою в ответ. Сжал ее ладошку. Окинул взглядом с головы до ног.

– Счас бензином тебе руку завоняю.

– Да ничего… Казенное!

Неловко рассмеялись.

Дождь перестал. В тишине ночной улицы отчетливо слышалось чавканье колес по лужам. Длинный хвост эвакуатора удалялся вместе со своей балалаечной музыкой. Лязгнув чем-то на повороте и мигнув красными стоп-сигналами, скрылся за углом.

В тонких морщинках ладошки действительно остался запах бензина.

Михаил Кузнецов

Птица

Я думал, история эта уже закончилась, дошла до своей логической точки. Но она возвращается. Играючи, она подбрасывает мне новые обстоятельства, будто говоря: «Ты уже сделал для себя выводы? А как тебе это?». И я с нового угла обзора, в который раз, проживаю один и тот же момент. Вот и сейчас в новом повороте жизни я вижу артериальную связь с этой мистической цепью событий.

I.

Я не скажу каким был день, в который, как мне сейчас кажется, все началось. Был он осенним или весенним, солнечным или дождливым – не помню. Помню лишь аудиторию с высокими арочными окнами, наваренную решетку с навесным замком вслед за основной, пухлой от обивки дверью и очевидную щитовидную недостаточность молодой преподавательницы. Вот из этой комнатки-клетушки меня и выдернул неожиданный визитер. Незнакомая женщина деликатно постучалась, деликатно осведомилась у преподавателя можно ли ей побеседовать со студентом и назвала мое имя. Я был в замешательстве. Но с той скучной лекцией что-то определенно надо было делать.

В коридоре с глазу на глаз женщина рассказала, что меня им порекомендовали мои же преподаватели. Что успеваемость и студенческая активность сослужили мне хорошую службу, и у меня есть возможность отправиться на учебу за границу. Голос ее зажурчал приветливо и свежо. Мое студенчески-голодное эго тут же стало раздуваться. Оно не среагировало на странный антураж этого разговора. Если уж награждать поездкой за границу, то публично, на товарищеском собрании под звонкий чеканящий голос докладчика. Ну или если не советски-шаблонно, то во всяком случае не так воровски, в безлюдном коридоре факультета. Остались также незамеченными и местоимение «им», и наглая лесть по поводу успеваемости. Закончился разговор на том, что если только я хочу принять в этом участие, то мне предстоит пройти ряд собеседований.

От встречи той у меня остались визитка и чувство эйфории, которое, впрочем, быстро прошло. И тогда я оказался лицом к лицу с устрашающей реальностью – мне предстоял разговор с психологом.

Перспектива поездки уже не так бодрила меня. На встречу с психологом я шел, как на Голгофу, волоча за собой успеваемость и студенческую активность. Я боялся, что своими бритвенно-острыми вопросами он вскроет меня, увидит мои препарированные мотивы, попробует на реакцию токи, приводящие в движение мысли. Мысли! Он увидит мои мысли. А что, если он нажмет на одному ему известные кнопки, и я расскажу что-то такое, в чем никогда бы не признался? Как легко открыться неизвестному человеку, когда он не обязан слушать тебя. Но как сложно открыться человеку, если он профессиональный слушатель. А что если он решит, что перед ним посредственность? Ничем не примечательная масса. Один ответ, другой я дам из числа допустимых вариантов, и про меня скажут «среднестатистический».

– Добрый вечер, сказала ОНА. Мы с вами побеседуем. Скажу вам откровенно: насколько я поняла, на вас очень серьезный запрос.

Я самолюбиво заиграл скулами – это всегда казалось мне признаком крутости.

Но что это? Три предложения, три молниеносных кинжальных выпада, и я вспорот. Объект исследования расстелили перед собой, чтобы придирчиво осмотреть и дать оценку. Меня охарактеризуют, окольцуют как птицу. И каждое ее умозаключение – прут в птичью клетку. Начались вопросы:

– Назовите первую пришедшую на ум ассоциацию: Фрукт? Предмет мебели? Часть тела?

Но я знаю этот тест. Яблоко, стол, нос. Слова заклинания, превращающие тебя в заурядность. Имею ли я право на оригинальность?

– Ваш любимый поэт?

– Уильям Блэйк.

И пусть я читал-то всего одно стихотворение, готов поспорить, так ей еще никто не отвечал.

Не знаю, насколько правильным было мое решение вести себя так. Чрезмерная оригинальность, а может, наоборот, абсолютная норма в стремлении быть незаурядным, не дали мне развития во всей этой истории с заграницей. Блеснув нарядным интеллектом, я оказался гол. Визитка той женщины исчезла, как червонцы после сеанса черной магии Воланда.

II.

Воздух прохладен и лучист, а небо со сна еще свежевымыто-голубое. Утро бодрит, как стакан чистой прозрачной воды, простоявшей ночь на подоконнике и оттого прохладной. Идешь, ощущая легкость в дыхании, в шаге, в мыслях. Но шаг постепенно множится, становится торопливым и монотонным. Стрелка на часах подгоняет, включает бег. Вокруг появляются люди, формируя поток. Автомобили разгоняются и конвейерной лентой вплетаются в ткань города. Сумка-портфель утяжеляется, оттягивает руки. Пятки ноют от вколачивания в тротуар. Я опаздываю на работу. Торопливо взбегаю на мост. Надо ли говорить, чем сейчас занята моя голова? Мысли тождественны мыслям всех людей, приведенных в броуновское движение в этот момент в этом часовом поясе. И пугающе похожи наши тени, отброшенные на мутную воду реки. Плоское солнце напекло и стало утомлять, окончательно вытесняя свежесть. На перекрестке надо свернуть.

Вдруг меня выдергивает из этого векторного искусственного движения. Я вижу, как на оживленной дороге, ошалев от боли, трепыхается птица. Подбитая автомобилем, она безуспешно пытается взлететь. Первый порыв: броситься к ней – в каких-то глупых пяти метрах от места происшествия парк – отнести ее туда, в условную безопасность. Но мимо слишком быстро в обе стороны пролетают машины, каждая из них может прекратить мои или ее страдания. Почему я один вижу это? Все вокруг в движении, предпочитая не замечать. Даже баснописец Крылов в этом небольшом парке отвернулся на своем постаменте и опустил голову – какая ирония. Сколько я стою уже здесь? На работе будет скандал из-за опоздания. Эта мысль так страшит меня, что я возобновляю шаг. Вдруг сердце двумя-тремя толчками взрывает грудь. Я возвращаюсь к краю дороги, решая броситься к птице. Но машины не дают просвета, сплошной стремящейся лентой отгораживая меня от нее. Опасно. Я отворачиваюсь. Убегаю. В спешке на работу, стараясь заглушить мысли о происшествии, хватаюсь за все, что взбредет в голову. На фасаде спорткомплекса вижу логотип местной хоккейной команды: стилизованное крыло. Откуда-то из памяти всплыли слова встречи с психологом, произнесенные в момент доверительного контакта:

– Вы рисуете в тетради во время лекций?

– Рисую.

– Есть что-то, что встречается среди рисунков чаще всего? Какой-то образ, объект?

– Крылья.

– О! Это очень хорошо! Это значит, что у вас есть скрытые, нереализованные способности, амбиции.

III.

Я сижу за компьютером – модернизированной печатной машинкой с мягкими клавишами. Задание: придумать рассказ на трагическую тему. Перед глазами ошалевшая от боли птица. А в подкорке вкрадчивый голос психолога.

Мария Маленкова

Маленькие огни

– Дом построен по итальянской модели, – с гордостью объявил Томас, стоило мне войти в квартиру. – Посреди здания – колодец, три стены выходят на улицу. Хочешь прогреть кухню – зажги плиту. Будет душновато, но зато через несколько дней топки стены впитают тепло, и станет полегче.

Я жгу плиту третий день, но легче пока не становится. Каждое утро, с наступлением бесцветного рассвета, Томас заходит на кухню и варит кофе, а я просыпаюсь от шума и холода. Он старается ходить тихо, но дощатый пол оглушительно скрипит от каждого его шага, турка кряхтит на огне, а холодильник не закрывается, если не пнуть его в левый нижний угол. Томас извиняется, но извиняться на самом деле все время хочется мне, ведь это я почему-то сплю у него на кухне и путаюсь под ногами.

Я встал с постели, зажег газ, и четыре конфорки вспыхнули одна и за другой. Ровный шорох оранжево-синего пламени наполнил кухню. Я вытянул руки и почувствовал, как тепло засвербело в кончиках пальцев и медленно поползло вверх, оживляя закоченевшие суставы. Было пять вечера. В октябре в это время уже почти совсем темно.

Я подошел к окну. Из окна была видна башня Гедимина и три креста. Томас говорил, что летом можно вылезать на крышу, сидеть под солнышком и глядеть на башню и на самолеты, лениво бороздящие небо. До аэропорта тут всего двадцать минут. Вильнюс вообще до смешного маленький город.

Странное дело: все маленькое всегда казалось мне уютным. Образ небольшого европейского городка притягивал меня с самого детства. Но вот я здесь, а над головой все то же огромное, серое, пронзительное небо, и главное – я все такой же беззащитный, как и раньше.

Теплее на кухне не стало, зато почти совсем не осталось кислорода. Я открыл окно и высунулся на улицу. На маленьком клочке пологой крыши, и правда, легко мог уместиться стул. Я подумал, что давно не выходил из квартиры. Так усердно зубрил аранжировку для пятничного прослушивания в академии, что уже и забыл, какой горький привкус у осеннего воздуха. Прикинув, не слишком ли скользкая сейчас крыша, я поднял табуретку и просунул ее в оконный проем. Затем вышел в коридор, надел куртку, взял в руки ботинки и вернулся к окну.

Кусочек крыши, на который я вылез, напоминал маленький трап. Впереди был провал улицы, а дальше – кирпичный океан до самого холма. Красная черепица вокруг блестела от влаги. Я присел на корточки и осторожно дотронулся до одного из черепков. Он был ледяной и шершавый. Я почувствовал, что его легко можно сдвинуть с места, и мне стало не по себе.

Сев на табуретку, я уставился на башню. Смутно подсвеченный флаг трепетал на ветру. На холме беззвучно колыхались деревья, слившись в единое бурое марево. В квартале, который лежал под моими ногами, вдруг разом зажглись уличные фонари. Потом в следующем, следующем – и так до горизонта. Город неожиданно обрел геометрические очертания.

Подул ветер. Я вспомнил, как Томас рассказывал мне, что в соседней квартире живет наркоман, который месяц назад пытался покончить с собой. Он вылез на крышу и кричал, что жизнь ему надоела, потому что Камилла – его девушка – больше его не любит. К Томасу пришла полиция, и через его окно пыталась уговорить наркомана слезть. Тот слез через сутки, но в итоге, кажется, все равно угодил в психушку. На лестничной клетке до сих пор валяются какие-то его вещи, которые Камилла выставила вон.

Становилось холодно. Я обернулся – мои конфорки горели. Я почувствовал пьянящую гордость с примесью острой жалости к себе. Стоило ли оно того? А что, если у меня совсем нет таланта? А что, если я слишком привязан к дому и никогда здесь не приживусь?

Вдруг я увидел в небе горящую точку, которая постепенно надвигалась на меня, расправляясь в большое мерцающее полотно. Это был воздушный шар. Томас рассказывал мне, что летом и ранней осенью над Вильнюсом всегда летает очень много воздушных шаров, но сейчас сезон подошел к концу. Видимо, это был один из последних осенних круизов.

Трепеща и подрагивая, шар плыл над старым городом. Я понял, что скоро он поравняется с моей крышей. Присмотревшись, я увидел, что в корзине стоит парень. Вскоре стало ясно, что и он меня видит. Плавно приближаясь ко мне, он открыл парашютный клапан и немного снизился. В отблесках света я различил его лицо.

– Привет! – прокричал он мне сверху.

– Привет! – отозвался я, слегка растерявшись.

– Как дела? – спросил он, медленно проплывая над улицей и то и дело поглядывая на горелку.

– Хорошо! – снова прокричал я. – А как там наверху?

– Отлично! Очень красиво. Я лечу из-за города – просто сказка! Везде свечи!

– Какие свечи? – не понял я.

– Да завтра же первое ноября, день поминовения усопших! На всех могилах свечи. Я летел над Антакальнисским кладбищем – оно все горит! У меня мама там похоронена. А ты не местный, что ли?

– Нет, я только неделю назад приехал. Пытаюсь устроиться тут у вас в музыкальную академию!

– А-а-а, тогда понятно. Да, у нас же есть традиция – на всех кладбищах зажигают свечи первого и второго ноября, говорят – души предков спускаются!

– Здорово! – прокричал я.

Шар постепенно относило в сторону.

Парень стал возиться с горелкой. Потом снова повернулся ко мне.

– Ну ладно, счастливо оставаться! И добро пожаловать в Вильнюс! Тут хорошо!

– Спасибо! – крикнул я.

Шар мягко несло наверх. Я смотрел ему вслед, пока огромный огненный купол снова не превратился в едва различимую дрожащую точку. Тогда я встал, подхватил табуретку и с грохотом влез обратно на кухню.

На кухне было тепло. Я смотрел на горящие конфорки, слушал их успокаивающее шипение и представлял себе бескрайние, пустынные литовские равнины и кладбища, светящиеся вдоль дорог. Дороги бежали вдоль и поперек страны, врезаясь в реки, города, Балтийское море, а к каждому кладбищу медленно сползались тысячи душ, и каждую душу ждала своя маленькая свечка.

Вильнюс вдруг показался мне бескрайним, огромным городом. В каждом окошке, на каждой кухне сидел сейчас человек, такой же, как я, или Томас, или парень на воздушном шаре, и у каждого было свое прошлое, воспоминания и мысли о ком-то, и наверное, даже какие-то стремления и желания.

Целый мир, составленный из тысяч и тысяч маленьких огней, разворачивался передо мной, и все мое существо стремилось ему навстречу.

Я вышел в коридор, повесил куртку, поставил ботинки и нащупал в полутьме чехол от своего саксофона. Вынул его, потрогал стертые клавиши, дунул пару раз и почувствовал привкус влажного дерева. Потом снова вернулся на кухню, достал ноты, сел у окна и начал играть.

Наталия Мащенко

Пугачевский клад

– Все, – говорит дядя Сеня, – это точно последний раз. В конце концов, мы взрослые люди! Она не может так с нами обращаться!

Нине хочется хихикнуть, но она благоразумно сдерживается. Ей уже семь, и она знает, что нехорошо смеяться над человеком, который иногда покупает тебе мороженое.

– Еще как может, – хмуро отвечает мама, с усилием налегая на черенок лопаты.

Нина тоже так думает. Все бухтят, когда надо ехать на картошку, но, если бабушка решила, что пора, едут как миленькие.

– Любочка, – осторожно спрашивает маму папа, – зачем нам столько картошки?

– Потому что мы планируем стать картофельными магнатами и захватить мир, – откликается другой мамин брат, дядя Андрей.

Мама присматривается к нему:

– Жулик! На пол-лопаты копает! Молодой лось, уже всю грядку пройти должен!

Дядя Андрей щурится на белый кружок солнца:

– Сенька прав. Хуже, чем в армии! Суббота, тридцать градусов в тени, а мы, люди с высшим образованием, копаем картошку в Гребенях, в пятидесяти километрах от цивилизации и всякой личной жизни. Еще и ребенка притащили с нами страдать!

Нина хочет возразить, что ей-то все очень нравится, но у нее забит рот. Она сидит в тени машины и лопает беляш. День еще в самом разгаре, небо высокое, синее, с черным крестиком посерединке – орел, наверное, тень от горы не легла на землю, а Нина уже успела как следует поковыряться в земле. Так все удачно складывается! В начале лета, когда ребята во дворе рассказали про Пугачева, про огромный страшный клад, который он закопал под Оренбургом, в Гребенях, и для надежности прикрыл трупом, уже тогда Нина поняла, что она просто невероятный везунчик. Потому что у нее есть бабушка, а бабушка любит сажать картошку, а дедушка любит бабушку, и значит, скоро они все поедут в Гребени, под гору, в место, которое мама называет картофельной плантацией и вздыхает так – о-о-х!

Крестик сверху то появляется, то исчезает, тень от горы медленно подкрадывается, взрослые уходят вперед вдоль куцых грядок. Пышную ботву дедушка срезал еще неделю назад.

Нина – умничка, все так говорят. Она не ноет и не путается под ногами. Роется себе в земле, словно трудолюбивый крот.

– Моя радость, – хвалит ее мама.

А папа гладит по голове.

Они еще не знают, что Нина вот-вот найдет золото!

Тень горы движется быстрее, небо окрашивается по краю желто-розовым. Дед и папа собирают чуть подсохшую картошку в грубые холщовые мешки. А клада нет.

Нине приходит в голову гениальная идея. Надо приманить клад! Интересно только, что любят клады? Нина немножко раздумывает и решает: деньги. Клад наверняка хочет стать громадным сокровищем.

Денег у Нины нет. То есть немножко все-таки есть, но дома в копилке. Зато на двери машины висит куртка дяди Андрея, и по пухлому карману сразу видно – кошелек внутри. Брать чужие деньги без спросу нельзя, но Нина же не навсегда! К тому же, она поделится с дядей Андреем кладом. Это называется – одолжить по-семейному.

Нина тихо вытаскивает кошелек и закапывает его в свежую рыхлую землю. Попался, клад!

Она помогает дедушке собирать картошку и петь специальную копательную песню, а когда приходит время выкапывать кошелек, случается невероятное. Он исчез! Как же так?! Он же был здесь! Или вот тут. В крайнем случае, там! Нина торопится, суетится, но не помнит, где его закопала. Самое плохое, что и взрослые обнаруживают пропажу. Потому что в пухлом кошельке были ключи от машины.

Нина копается в земле прямо пальцами, хотя червяков боится до ужаса. Лучше труп встретить! Только тогда уж вместе с кладом. Но ей не попадается ни трупа, ни клада, ни – что самое плохое – кошелька с ключами. Лишь две крошечные забытые картофелины и обалдевший от неожиданной встречи червяк. В отчаянии она бросается ковырять соседнюю грядку.

От машины слышны голоса:

– Что и требовалось! Спасибо, что только ключи, а не всю машину! – возмущается дядя Сеня.

– Чего? – защищается дядя Андрей. – На себя посмотри!

– М-да, – размышляет вслух мама, – если на грядке выпали, то пока не прорастут, не отыщем.

– Тихо! – это дед.

Нина находит камушек и яблочный огрызок. Взрослые люди, называется! Как копать и яблоки наяривать, так пожалуйста, а как завести машину, так сразу ключи, ключи…

Вступает бабушка:

– Пока вы, акселлераты остолопные, спорите, ребенок ищет! Молодец, Ниночка!

Ниночка с радостью провалилась бы куда-нибудь к знакомому червяку.

Кошелька нет нигде. Нина поднимается и отряхивает коленки.

Солнце уже не белое, а розовое, как поспевшее яблоко, висит прямо над горой. Гора и вправду похожа на гребень: будто древний дракон прилег здесь и спит. Спину его занесло землей, на земле выросла трава. Ветер, разгоняясь в степи, колышет траву, шумит, но дракон все слышит. Как галдят взрослые, как судорожно ковыряется в земляных холмиках трусливая воришка Нина.

Что же делать? Пусть сами придумают что-нибудь, они же взрослые! Но дядю Андрея жалко.

Нина глядит на драконову спину, на розовое солнце, набирает воздуха и кричит:

– Это я! Это я их закопала, я на кошелек с ключами клад приманивала!

Взрослые молчат, и Нине становится страшно. Наконец, мама с каким-то странным, очень спокойным выражением уточняет:

– Пугачевский клад? С трупом сверху?

Нина кивает. Бабушка всхлипывает, не выдерживает и смеется. Хохочут все, с ума они сошли, что ли?

– Мы с Сенькой в детстве сюда за кладом на автобусе мотались!

– Да что вы, даже я тут мелким клад копал!

– Вот семейка!

Кошелек ищут вместе – и находят, совсем рядом с машиной.

– Эх, – говорит дядя Андрей, – поле наше – будто сумасшедший тракторист порезвился.

– Ничего, – отвечает дед. – Приберем к следующему году.

Дядя Сеня не выдерживает:

– Пап, ну зачем столько картошки?

С минуту дед разглядывает свои большие мозолистые ладони, потом поднимает глаза:

– Когда ваша мама была как Ниночка, у них в деревне была жуткая нищета. После войны еще долгие годы в стране было тяжело. С картофельного поля у них убирали все подчистую, и она ходила ночью подбирать то, что не заметили. Мелочь, померзшую дрянь. Поймали бы – воровство, беда, но она ходила. Воображала, что когда-нибудь у нее будет свое поле, только свое. Чтобы ее семья никогда больше не голодала.

За рекой в степи поют цикады.

– Вот там слева, – предлагает вдруг папа, – есть еще свободная земля.

– И за балкой, – воодушевляется дядя Андрей.

– Ну все, – вздыхает мама, – теперь мы высадим картошку до самого Казахстана.

На обратном пути, в машине, Нина прижимается носом к стеклу и смотрит, как в темноте тает черный силуэт горы-дракона. Если долго-долго глядеть в ночь, можно вообразить себе Пугачева с лопатой. Он стоит там – всегда – и закапывает клад. Нина даже знает, какой.

Картошку, конечно.