Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Александра Гусева

Дядя Ваня

Я не помню, как мы познакомились с дядей Ваней.

То лето в начале века было алым от зноя: обезвоженная земля покрылась сеткой глубоких трещин, а ветер едва задевал сухие, колючие кроны. Лишь на рассвете в поселке слышна была жизнь: дребезжание велосипеда по обломкам кирпичей, робкий шелест воды из шланга, ликующий лай собак, хлопок дверей, суетливые реплики, затухающие к полудню. Вот и сумрачный дом наш оживился рано: старшие встали чуть свет, чтобы поработать в саду до того, как раскалится воздух; я и брат, захлебнувшись смехом до зари, едва пробудились ко второму завтраку. На первом этаже кипели сборы – узкую прихожую до краев набили сумками. Взрослые плотно окружили стол в маленькой гостиной. Есть не хотелось. С трудом допив густое молоко, мы выбежали на крыльцо, охваченное жаром.

Тогда мы знали уже, что поля вдалеке прорезаны мелкой рекою и поселок наш окольцован сосновым лесом. Мы знали, как пройти по ветхому самодельному мосту, ведущему к гигантской водонапорной башне, знали, что кроется за высокими изумрудными воротами и где отыскать черного бродячего щенка по кличке Цыган. Дорог, по которым случалось удирать из дома, было много. Неизменным оставалось начало избранного маршрута.

Тень размашистого кустарника берегла наши головы от обжигающих лучей. Прильнув к серым ребрам покосившегося забора, мы разглядели пожилого человека в линялой кепке. Он никогда не прятался от погоды. Обежав забор по внешнему краю, мы смущенно остановились у калитки. Дядя Ваня сидел на облезлом бревне, выкаченном на середину взъерошенного участка. Его полное, потемневшее от солнца тело слегка покачивалось в такт сиплому дыханию. Завидев нас с братом, он махнул рукой по ветру и вместо приветствия разразился клокочущим, радостным кашлем.

– Дядь Вань, нам палка нужна. Походная. Мы, может, на другой берег сегодня выберемся.

– Ну, подите сюда. Поищем сейчас.

В расхлябанной избе пахло древесиной и чем-то кислым. Зажав нос, мы шагнули в темные сени. Раз! – и мы едва не ступили в глубокое корыто, полное теплой жижи. Два – и громко затрещала солома, разбросанная по полу. Сердце прыгнуло: перед нами сияли любопытные, розовые морды.

– Это хряки. Имена им придумайте, я не решил еще. Да не пужайтесь, не укусят.

– Дядь Вань, а зачем они?

– Кто? Хряки? – Дядя Ваня замолк, продолжая рыться в ремонтной рухляди. Мешковатое лицо его улыбнулось. – Никит, вот эту берите, она посерьезнее. Все-таки далеко пойдете.

В дар нам нежданно достался гладкий, тяжеловесный прут. Пообещав вернуться до заката, мы бросились из дому прямо в пекло. Казалось, поселок вымер, – слышна была лишь попса из радиоприемников. У последнего поворота нас нагнал Дашук – большой парень с бурой ссадиной на колене.

– Упал, что ли?

– Ага, родичи мопед привезли, я гонял вчера.

– Умеешь?– Да чего там уметь-то… – натужно пробасил он. – Берешь и едешь, если не тупой.

К реке мы брели втроем. Бутылочные осколки, усеявшие берег, слепили глаза, и мы жмурились. – Глядите, тут птица сдохла! – Дашук быстро зачерпнул полные ладони песка и ила. В пригоршне проглядывалось мертвое белое брюшко. Похоже, ласточка. Какое-то время мы молчали.

– Ну что, пойдем, может?

– А ее куда? – Дашук беспомощно ткнул в птицу пальцем. – Тут что ли бросить, пусть валяется? Похороним.

Осторожно неся ласточку на вытянутой руке, Дашук направился к ближайшему перелеску. Мы завороженно волочились следом. Птицу опустили в небольшую ямку, вырытую у серой ели. Быстро нарисовав сверху крестик, Дашук зыркнул исподлобья: «Кому-нибудь расскажете – прибью». Глаза у него блестели.

До другого берега так и не дошли. Медленно продираясь сквозь высокие травы, мы то и дело натыкались на глубокие кротовые норы, безучастно задевая их палкой. Для разговора с трудом находилось слово. Все оставалось безответным. Вдруг где-то завыла свора дворняг, и мы услышали недовольный женский окрик. К автобусной остановке потянулись люди, увешанные котомками и корзинами. Жара кончалась. Пора домой.

Дядю Ваню увидели на дороге. Прислонившись к забору спиной, он бормотал какие-то расчеты. Слегка качнувшись вперед, он едва заметно кивнул нам. Никита протянул ему корягу.

– Что, не нужна больше?

– Нет, дядь Вань, больше не нужна. Спасибо.

– Ну, раз так… Следующим летом, глядишь, я вам еще лучше достану, да?

Земля окрасилась в сизый. Дядя Ваня медленно зашагал по участку, будто припоминая – не забыл ли чего. Накинув на плечи куртку, он запер избу и вразвалку подошел к нам.

– Присядем на дорожку.

Поднялся ветер. Поселок всколыхнулся. Ожил.

Достав самокрутку из лоснящегося кармана, старик задымил и поглядел в высоту. Мы тоже задирали головы.

Гаухар Жунусова

Последняя жертва

Еще ночью было понятно, что день будет бесконечно длинным и очень странным. Есен долго не мог заснуть, в теле блуждала мелкая дрожь, спина, будто посаженная на батарейку, непрестанно пульсировала, как в рекламе дюрасел с зайчиком, который не мог понять, что с ним. В два часа ночи, как только забылся сном, услышал жуткий звук от соседей, сработала их сигнализация, и, ожидая, что те разберутся, просидел долго на кровати, а потом устал – заснул. Проснулся рано, в шесть. Вода в душе долго не нагревалась, он, оставив ее включенной, отправился на кухню ставить чай. Кухня была теплая, две пластмассовые ручки от крышки и от самого чайника валялись на полу, пустой чайник стоял на плите весь раскаленный – вот-вот взорвется. Ес – любитель держать чайник на медленном огне и потом вот происходит такое. А женщин в доме, запах еды, нежность и чужие порядки – все приложения к обстановке гонять чай – он у себя сильно не терпит.

Зима в Алматы выдалась затяжная, промозглая и бесснежная. Ес вышел из дома с растущим раздражением, опаздывал, чтобы скоротать путь, решил срезать углы, пошел через дворы. В раннее утро люди себя, съежившись сонно и мрачно, тащили кто куда, а из сборища каких-то ребят его попросили закурить.

…В ужасе Ес несся мимо грязных улиц, где бабки торговали, чем могли, удирая от той толпы, бежал между замызганными огромными грузовыми машинами, а дальше – от овощных лавок, страшных каких-то проулков и бомжей, прыскавших с утра перегаром. Забрел, ошалев, в какую-то школу, где поздним умом стал соображать: на худой конец прикроется учительницей или детьми, а там сориентируется. В школе шли уроки, было чисто, тихо и тепло. Когда за ним, выталкивая друг друга, ворвалась остервенелая масса, он, замешкавшись, рванул по длинному школьному коридору, а следом услышал жуткий грохот гонцов. Судорожно задвигались старые деревянные полы, задрожали окна. Бежал Ес пока не уткнулся в дверь, ведущую в пустой спортзал. Залетев к месту собственного эшафота, ринулся в крайний угол зала и быстро развернулся к толпе, которая заполнила уже почти четверть зала. Они столкнулись лицом к лицу. Воздух набился злым и диким веществом. Разгоряченные, дышали все громко и часто. Он лишь слышал усилия своих легких, жадно вбирающих воздух.

Ес, не выдержав такого давления, плюнул. Взбитая слюна ниткой растянулась вниз. Он тщетно мотал головой, пришлось в итоге снять эту нить рукой, а дальше – нервно уже трясти кисть, куда эта тягучая жидкость теперь прилипла. Повозившись вот так нелепо, он, с яростным проклятием, вытер руку о куртку. Эта сцена пришлась по душе безмолвному полчищу – все стояли теперь и смеялись. В секунду эту произошла запредельная по своей логике вещь, все-таки жизнь – понятие необъяснимое. Он, продолжив тот же забавный ритм движений, плавно и вполне даже пристойно, пустился в пляс. Импровизировал, сам не понимая, что с ним. Танцевал Ес истово, со страстью, и из него «выходил сам Лунный король». Видимо, так поразителен инстинкт бытия, что немудрено и тому воскреснуть в нем в белых носках. Бог ты мой, думал он, уже потом, освоившись, что я делаю-то, а они – что, да кто вообще такие?

Одновременно ощущал, как он сейчас пленительно хорош и почти что счастлив, перед этим бурлящим сбродом. В жизни не был под прицелом столь восторженного внимания. В атмосфере едва ли не ада, он чувствовал себя как никогда явным и ярким, будто рожден по-настоящему жить лишь перед лицом собственной смерти и нигде больше.

Выступал Ес долго, вымотался. Разгоряченный, был необыкновенно красив. Глаза искрились, выдавались точеные скулы, нос и губы сделались четче, крупней, сочней, а слипшиеся черные, как смола, волосы сильней подчеркивали ровно вычерченный овал лица. Хотел было прекратить – не дали, но уже помягче, на что Ес, сделав вид, что у самого задумано так, с паузой, продолжил.

Еле волоча себя, он хотел сбежать отсюда и удивлялся: во, люди, им что – заняться нечем? Скучно? И тут неожиданно вспомнил увиденный недавно по телевизору флешмоб – танцы. Мигом забравшись на спортивные маты, стал приобщать присутствующих, те сначала не решались, а чуть погодя вошли в раж и радовались, как дети. Стало ему легче, успевал даже перевести дыхание и чувствовать свое влияние, кстати, тоже дельная оказалась штука.

Но мозг непрестанно соображал. Бежать. Не все же время ему вот так. Глазами рыская по залу, он заметил еще одну дверь, которая открывалась изнутри и вела на улицу. Распахнув ее, мигом повернул Ес сие сияющее безумие так, что весь этот фрик, виляя бедрами, синхронно отправился за ним, на выход. Выбрались оттуда все, в полном составе. Пока народ любовался новым простором, он, быстро заперев дверь, вернулся в пустой зал и плюхнулся на маты.

– Пошли вы все на …, – думал он с одышливом гневом, – еще танцором я не был. После недоуменной тишины те возмущенно колотили в дверь, требуя продолжения художественного акта. Твою мать! Вышел. Толпа стояла снова злая и непримиримая.

– Ребята, устал я, – сказал Ес, чудом угадав свою власть, мягко и даже уютно. В толпе он уже считывал к себе симпатию, но и видел уязвимость каждого, – я, в конце концов, должен быть разным, иначе неинтересно, я должен подумать. Мне нужно время, – закончил он бережно к себе и с поклоном к ним.

Все единогласно загудели, что, мол, мы звери – отпустили.

«Тоже мне начальники, – пробубнив, вернулся он в зал и принялся рассуждать. – Все, хорош так тратиться, – говорил он себе трезво. – Достаточно сказывать им всякие байки, выдуманные истории».

Публику уже чувствовал, улюлюкать – не проблема. Следом родились и другие мысли: «Может, – рассуждал еще, – выдвинув идею, затеять бурную деятельность? Сделать если, что-то стоящее, раздав всем задачи, работу на месяц, разбив на дни?».

От перспективы красного командира тут же отказался, тогда надо контролировать, тащить это все, отвечать за идею. На хер, длинно чересчур и сложно.

Или открыто сказать как есть: ребята, на… я вам сдался? Займитесь собой, каждый должен отвечать за собственную жизнь. Это ведь ваша жизнь. Что делаете-то? Что вы себе потом скажете: что бегали за мной, а догнав – подчинялись мне? Вы для этого рождены? Что за бред, кто я вам?

Нет, тогда точно грохнут.

Толпа торопила его, беспокоилась, думая, что удрал. Пора было возвращаться на исходную позицию.

Запуская всех в зал, Ес поймал себя на абсурдной, но вполне комфортной мысли, что чувствует сейчас к этой аляповатой массе людей подлинную любовь и почти что благодарность. Если разобраться, кому я, …, нужен, кроме них, – с теплой тоской признался сам себе, – …, зачем я рвусь-то отсюда. Куда? А там что?

Екатерина Ильинская-Мораг

Лестница в никуда

Апрельское солнце достигло зенита. Резные тени пальмовых листьев рисуют затейливый узор на пыльной тропинке. По ней, шаркая босыми ногами, идет старуха, замотанная в черное сари. Заприметив молодого человека у дверей массажной клиники, она останавливается и молча протягивает ему ладонь. Парень обследует свой кошелек – всего 10 рупий, достает пятак и с улыбкой вручает нищенке.

Это Суман. За добродушие все звали его просто Суми. Странно встретить его тут, в Гоа – испорченном туристами месте. Бесхитростный и неуклюжий, он любил людей и себя с той детской наивностью, которая не подозревает о недостатках в человеческой натуре. Карие глаза и буйные вихры волос, казалось, были порождены самой землей – плодородной, жирной и простой. В свои двадцать шесть он был невинен.

В ноябре, с началом туристического сезона, Суми складывал пожитки в заплечную сумку, заворачивал в газетку целебные аюрведические снадобья и отправлялся на поезде из родной Кералы в Гоа.

У него была мечта, что заставляла его покидать лоно родительского дома, фруктовый сад и прохладную реку и приезжать к этому непонятному морю, общаться с непостижимыми в своей распущенности туристами, тяжело работать, экономить на жилье и еде. Мечта построить новый дом для своей семьи.

Так продолжалось из года в год, пять муссонов пролились на штаты Гоа и Керала. Но в этом сезоне события сошли с привычной колеи.

Отдав нищенке пять рупий, Суми вернулся в клинику.

– Это рай! – подала голос голова в пепельных кудряшках, торчащая из паровой бочки.

– Завтра последний день курса, Алла. Помни! Ни солнца, ни моря, ни алкоголя, ни секса, ни танцев! Для здоровья нужен покой. – Суми откинул скрипучие створки бочки и подал туристке полотенце.

Она картинно охнула и пошагала в душ.

Следующим утром Алла пришла в клинику пораньше и положила перед сидящим за столом Суми 300 долларов.

– Это тебе.

– Не надо мне платить, я в клинике деньги получаю, 100 долларов в месяц.

– Бедный мальчик. Это чаевые, возьми, пожалуйста.

– Нехорошо это.

– Твои руки золото. От лечения мои болезни кончились. – Искренность Аллы победила ее куцый английский.

– Возьму, как у друга. – Он опустил ладони на купюры. – Когда ты улетаешь? По семье соскучилась?

– Через четыре дня. Нет, плохой у меня муж, не любит. Дочь-подросток, трудно. Да и работы много.

– Жалко тебя. Ты хорошая, а ни счастья, ни здоровья. – Суми едва не всплакнул.

В темной кабинке индиец колдовал над распростертой туристкой. Сколько женщин прошло через его исцеляющие руки! Юные девы, крепкие молодые самки, дамы с богатыми телами. Ни разу он не помыслил дурного. Тело Аллы в начале курса – рыхлое, как горсть вареного риса, с сероватой кожей, теперь ожило, подтянулось, засияло. Как же жизнь с ней строга, как хочется дать ей немного радости… Суми разминал ее тазобедренный сустав – нечаянно его губы скользнули вниз и коснулись лобка Аллы.

До полудня они стали любовниками.

Перед отъездом Алла купила Суми ноутбук, чтобы не терять с ним связи. Поначалу индиец упорствовал, но увидев мерцание новенького экрана, устоять уже не смог.

Уже летом Суми получил от Аллы приглашение поработать в России. Нечего мокнуть в Индии в сезон дождей – рассудил он и прилетел в конце июля на все готовое. Жил он в мансарде семейного Аллиного дома. В бане она оборудовала массажный кабинет, там же любовники тайно встречались.

Алла расстаралась – все, кого она знала, включая клиентов ее агентства недвижимости, записывались на прием к целителю из Кералы – родины аюрведы. Три месяца индиец упоенно работал, не помня себя.

…Осенним вечером Суми наблюдал, как дождевая морось растекается по стеклу мансардного окна.

На лестнице забу́хали шаги. Валера. Муж.

– Редко я к тебе захожу, прости! – на ладном английском заговорил он.

– Хелло.

– О кей, давай честно, парень! Я понимаю все, хоть Алла и молчит.

– Что? – Суми вжался в треугольник окна.

– Правду! Будет у нас ребенок или нет?! Сколько ждать? Она больше не может, да? Говори, ты ведь ее лечишь!

Индиец вмиг растерял английские слова:

– Долго… ждете?

– Шесть лет, как о сыне мечтаем. Мы не молодые, конечно, но врачи говорят – надежда есть. Была. Аллочка Матроне молилась, в Тайланде кровь змеиную пила. У тебя вот курс прошла. Не сдавалась. А после лечения в Индии – о ребенке ни слова. Я спать не могу! Зря все?

– Ты хороший. Будет у вас сын. Дам ей средство шатавари. И пусть голубей кормит по субботам.

Сегодня Валера заснул спокойно.

«Куда я смотрел, куда?! – казнился Суми. – Наврала мне все, а я жалел ее. Уеду!» Не в силах дождаться Аллы, он обрушил на нее все упреки по телефону.

Она отвезла дочь к подруге и вернулась домой за лишь полночь.

«Я дрянь, а он святоша? Жилье дала, работу дала, себя! Попользовался и валить?»

Алла не заметила, как дикое течение мыслей принесло ее на мансарду. Суми спал, доверчиво приоткрыв полные губы. Алла склонилась над ним и наотмашь ударила по лицу.

В загородном доме, каких множество в Подмосковье, в углу мансардной комнаты сидит женщина. Вялые лучи зимнего солнца скользят по половицам и падают на вещи, разложенные перед ней.

Блокнотик размером со спичечный коробок. Суми выпускал его из рук разве что когда работал или ел. Туда он то и дело что-то записывал на языке малаялам и потом перелистывал, блаженно улыбаясь. Он смотрел в блокнотик, а Алла смотрела на него – доволен, и хорошо. Женщина раскрыла странички – напротив непонятных ей слов цифры: 5000, 4000, 7000… Рублей, конечно. Суман славно заработал аюрведой в России. Дай Бог!

Мунду песочного цвета – этот кусок хлопковой ткани заменяет мужчинам Кералы штаны. Почему не взял с собой?

Может, забыл второпях, как и носок. Махровый, коричневый, с еле заметной дырочкой на пятке – страшненький, но греет. Добротная была пара. Эта цельная добротность ныне утрачена где-то на дорогах между Индией и Россией.

Женщина старается об этом не думать, она берет прохладными руками маленький бутылек с остатками драгоценного сандалового масла. Суми любил тут, в России, мазаться им – так от него всегда пахло родиной.

Казалось, Суми здесь – можно почувствовать его южный терпкий запах, уловить мягкий, будто махровый, взгляд его карих глаз.

На одинокой мансарде стемнело.

Алла вытерла слезы с поблекшего лица. Уложила вещи Суми в шуршащий пакетик, пакетик – в картонную коробочку, а коробочку глухо задвинула под диван. Подальше от мужа, дочери и самой себя.

В этом сезоне Суман на заработки в Гоа не поехал. Всей семьей они строили дом и к февралю туда заселились.

Новое жилище стоит на холме без единого деревца. Солнечные лучи беспрепятственно атакуют веранду с белыми колоннами, прорываются сквозь широкие окна и бордовые занавески, полосуют мраморный пол и захватывают в плен воздух комнат. Счастливые новоселы нет-нет да сбегают в свою старую лачугу, окруженную садом – отвести душу в прохладе.

Вся деревня собирается поглазеть на отстроенный дом. Мать готовит овощной самбар и обжаривает на кокосовом масле рис с кардамоном.

Отец с братом повязывают новые мунду. Суман же наряжается как городской: черные узкие джинсы, купленные в Москве, и черную футболку – подарок Аллы. Утирая со лба пот, он демонстрирует свои владения: белые как яичко стены, газовую плиту, унитаз с сиденьем.

Но пуще всего он гордится лестницей из красного сандалового дерева – на пузатых балясинах цветут резные лотосы, а перила лоснятся толстым слоем лака. Гости одобрительно цокают и любопытствуют:

– Куда она ведет?

– Никуда. Досками там забито, денег на второй этаж не хватило. Придется снова в Москву ехать. – Отвечает Суман.

Марина Коптева

Дурочка

Вечером, когда спадала июльская жара, во дворе играли в карты. Под цветущей раскидистой липой за деревянным столом собиралась общественность из двухэтажных бараков. По большей части, пенсионеры. Доставали засаленную колоду карт, кто-то приносил трехлитровую банку для мелочи. Ставки были небольшие, копеек десять. Что называется, на интерес.

Нам, детям, не разрешалось приближаться к столу, потому что карты для взрослых. Пахнущий табаком дядя Витя, «из уважения» к некурящим жуя зубочистку вместо сигареты, грозно кричал:

– Эй, мелюзга! А ну, сдристнули отсюда!

Мы разбегались, девчонки при этом отчаянно визжали. Но когда игра набирала обороты, и азарт, бурлящий в крови, выплескивался в летние сумерки то крепким словцом, то радостным возгласом, самые отчаянные из ребят подбирались к заветному месту, и никто на нас уже не обращал внимания.

Я прижимался к бабушкиному боку и, заглядывая в карты, которые она держала веером, пытался угадать, выгодный у нее расклад или нет.

Липа роняла белые душистые цветы на столешницу, на головы и плечи игроков, на крутящихся рядом детей, и все, вплоть до черной утоптанной земли, было усеяно лепестками, которые в сумерках были похожи на снег. Вдыхая сладковатый запах липы, я слушал шутки, которыми щедро сыпал дядя Витя, и гадал, выйдет ли сегодня играть Дурочка.

– А вот и Настасья Павловна! – дядя Витя отвесил дурашливый поклон. – Прошу вас к нам! И вас, дорогая Марфа Петровна!

К столу в сопровождении старухи-матери быстрым шагом шла удивительно красивая девушка. На ее бледном лице выделялись карие, обрамленные густыми ресницами глаза. Каштановые волосы были заплетены в толстую косу. Подол юбки почти доставал до земли. Я думал, что в нашем дворе каким-то чудесным образом очутилась гимназистка из прошлого. Но когда девушка подходила ближе, то становилось ясно, что коса не настоящая, а сплетена из капроновых чулок. Очарование, вызванное необычным нарядом, рассеивалось.

– Дурочка, Дурочка пришла, – перешептывались мальчишки и девчонки.

Начиналось представление; дядя Витя снимал с табурета банку с деньгами и предлагал «гимназистке» сесть.

– Как там Юрочка, Анастасия Павловна? – говорил он.

– В театре, – отвечала девушка.

Под липой раздавался смех. Все знали, что над кроватью у Дурочки висит фотография молодого Юрия Никулина. Она считает его своим мужем и каждый вечер ждет с репетиции домой.

Мать Дурочки, бабка Маша, мерила дядю Витю недовольным взглядом, и мужчина поднимал руки в знак того, «а я что? я ничего». Потом он выплевывал зубочистку и, перетасовав колоду, сдавал карты, в том числе и Дурочке.

На скамейке подвигались, освобождая место для бабы Маши. Пацаны, предвкушая развлечение, устраивались поудобнее. Кто-то кричал электрику Коле, чтобы он включил фонарь над столом. Сумерки сгущались, и рассмотреть карты было трудно.

Бабушка, показав козырную двойку, начинала игру. Мне нравился щелкающий звук, с которым карты ударялись о столешницу. Я смотрел на сосредоточенное лицо Дурочки и представлял, как мысль пытается обрести форму в ее детском сознании.

Лет в четырнадцать Дурочка и ее двоюродная сестра Катька Воронцова отправились на другой берег Рисы в «Промтоварный» за кофточками. Дурочка тогда еще не была дурочкой, она на отлично закончила восьмой класс, и все звали ее Настя. Кофточек девушкам не досталось, и расстроенные они пошли обратно. Катька на правах старшей несла деньги в своей сумочке. В глухом овраге залетный шалопай, его потом так и не нашли, попытался забрать ридикюль. Он оттолкнул Настю, которая хотела ему помешать, и девочка скатилась к ручью.

С разбитой головой Настю увезли в городскую больницу, а когда она, спустя несколько месяцев, вернулась, стало ясно, что о поступлении в институт придется забыть, впрочем, как и о школе. Девушка изменилась, чуть позже появились длинное платье и коса.

Мать возила Настеньку по врачам. Однажды, приехав из города, она отвела дочь в парикмахерскую и, спросив ножницы, обрезала косу из чулок.

– Дурочка, сказали, такой и останется, – произнесла она и заплакала.

Новость быстро облетела поселок. Именно с той поры к Насте и приклеилось ее прозвище.

– Играем один на один! – требовал дядя Витя от Дурочки.

Банка с медяками перешла к ней. Дядя Витя, лучший игрок во дворе, злился, что его обставила какая-то слабоумная. Кому другому он, может бы, и простил.

Но, собственно, и Дурочки за столом больше не было. Девушка, обычно рассеянная и сонная, чудесным образом превратилась в прежнюю Настеньку, которая участвовала в олимпиадах по математике и могла получить золотую медаль. Красивое лицо обрело сосредоточенное выражение, в глазах билась искра понимания.

Партия подходила к концу. Дядя Витя выкинул три шестерки, и Настенька взяла. Зачем?! По разочарованным возгласам я понял, что и другие болеют за нее.

– Вот тебе! – дядя Витя выбросил две девятки, которые Настя отбила.

По моим подсчетам у нее осталось семь карт, у дяди Вити три. Зря она взяла шестерки! Девушка выбросила десятку, потом две дамы, и, не дожидаясь ответного хода, раскрыла оставшиеся четыре карты. Три шестерки, принятые от дяди Вити, и еще одну, козырную.

– На лоб – печать, на грудь – медаль, и два погона, – произнесла Настя.

– Ты что творишь?! – дядя Витя покраснел от возмущения.

– Полегче! – вступилась бабушка, которую в поселке все уважали.

Мы перевернули его карты, и стало ясно, что Настенька выиграла и на этот раз.

– Умная ты, Дурочка, – нехотя признал дядя Витя. – Еще и погоны повесила.

Именно этих слов Настя и ждала. Улыбнувшись, она поднялась из-за стола и пошла к подъезду.

– Сходи, отдай! – бабушка сунула мне банку с мелочью.

Я бросился следом.

– Эй! А деньги? – по привычке я чуть не назвал ее Дурочкой.

Девушка обернулась и взглянула на банку, в которой лежали медяки и два мятых рубля, поставленные дядей Витей.

– Купите с мальчишками себе что-нибудь, – улыбнулась она.

– Ладно. А ты сейчас куда? – я смотрел на нее и думал, что никакая она не дурочка, а еще у нее очень красивые глаза.

Настенька усмехнулась, и сонная поволока, отгораживая от мира, опустилась на ее лицо.

– Юрочка должен прийти с репетиции, – произнесла она.

Я отступил, понимая, что ошибся, но все-таки не мог не спросить.

– А почему Никулин?

– Потому что добрый, – ответила Дурочка и скрылась в подъезде.

Над землей сгустились сумерки, и теперь уже все фонари зажглись во дворе. Вокруг них бились мотыльки. За столом продолжали играть в карты, а липа все также роняла цветы.