Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Онлайн-курс «Как писать прозу: теория и практика». Зима 2017. Мастера: Евгений Абдуллаев, Роман Арбитман, Татьяна Бонч-Осмоловская, Лиза Новикова, Ксения Рождественская, Дмитрий Самойлов

Екатерина Абрамова

Протяжный стон монастырского «била» выдернул его из забытья измученным и постаревшим. Сквозь дверную щель пробивался слабый луч света, стелившийся по сырому полу и растворявшийся у подножия кровати. Часы показывали половину четвертого утра. С трудом оторвав голову от смятой подушки, Бес поднялся, нащупал ногами разбитые ботинки и побрел к умывальнику, в который раз удивляясь тому, что пропуском в этот ад послужило такое невинное, на первый взгляд, происшествие.

В тот день он отправился по мелкому делу в центральный банк. В просторном кассовом зале стояла тишина, нарушаемая лишь мерным постукиванием компьютерных клавиш. Бес подошел к стойке, взял бланк заявления и схлестнулся взглядом с другим посетителем. Дышать стало трудно, сердце ухнуло и тяжело зашумело где-то в районе желудка.

– Пашка… Бессонов, ты???

Рослый веснушчатый детина двинулся к нему, частя белесыми ресницами выпученных глаз. Это был Толя Солдатов по кличке «Тля», который тоже числился в федеральном розыске. Из банка им пришлось выйти – разговор вели серьезный. Тля после побега хоронился в Сургуте, потом перебрался в Краснодарский край, а уже оттуда в Крым.

– Ну как ты, что? Наши тебя уже давно «землей присыпали», – Тля дымил дешевой сигаретой, то и дело норовя приобнять земляка.

– Да, кручусь понемногу, выживаю…

– А я, не поверишь, сначала вышибалой служил, а потом одного человечка дельного встретил… Рискую, конечно, но бабло не переводится. Паша, брателла, – не удержался, хлопнул-таки Беса потной пятерней по плечу, – рад-то я как!

Бес слушал его напряженно, понимая, что соблюдавшаяся долгие годы конспирация рушится на глазах из-за нелепой случайности… Следующую стрелку, к полному удовлетворению Тли, забили, не откладывая. Встретились возле старого пирса, который отделял пятачок заброшенного пляжа от протяженной хвойной полосы. Уже смеркалось, южное небо покрылось мелкой сыпью звезд, в воздухе мельтешила неугомонная ночная мошкара. Расстелили полотенца у воды, достали закуску и спиртное. Тля был на подъеме, раскатисто гоготал, травил армейские байки, сплевывая сквозь крупные, с расщелинами, зубы и шумно почесывая матросскую грудь.

– Э-эх, снять бы разок хорошую кассу, я б свой бизнес открыл – туристический… Надоело шестерить, Паша, я ж не ловчила какой, а мастер спорта по греко-римской борьбе… Ну, ничего, – ощерился он, – вдвоем мы такую джàзу замутим!

Бес одобрительно кивнул, мол, да, все будет, Толик, все еще будет… Бутылка быстро опустела, за ней и вторая, наполнив грудь ложным ощущением свободы, которое тут же потребовалось закрепить совместным дружеским заплывом. Тля, как огромный краб, обрушился в воду, подняв вокруг себя столбы соленых брызг, и неуклюже погреб в сторону горизонта. Бес не отставал, двигаясь по-дельфиньи плавно и расчетливо. Однако состязание их закончилось неудачно: хмельной, потерявший всякую бдительность Тля, взял да и утонул.

С той памятной ночи, когда крымская вода сомкнулась над макушкой «брата» – который с жизнью расставаться не хотел и силе бесовской сопротивлялся, тараща бельма умоляющих глаз – и начали приходить эти жуткие сны. Они душили Беса в темноте, перекорчевывали все его нутро. Пробуждение стало мучительным – дыхание восстанавливалось медленно, каждый вдох – спазм, каждый выдох – раскаяние. Он не был человеком верующим, но, вконец истерзавшись, решил податься на Афон – успокоить душу, очиститься…

В принявшей его обители оказалось много русских монахов, и на следующее утро один из них, отец Нектарий, повел паломников в Новый Скит. День выдался мягкий, облачный, движение вверх по горной тропе давалось без усилий – слева море, справа – многогранники сизых камней. На подходе к Скиту среди валунов торчали ладно сколоченные ящички ульев. Там и остановились передохнуть, развернули грубую ткань монастырских салфеток, перекусили. К группе подошел пожилой монах, о чем-то переговорил с отцом Нектарием и опустился на землю рядом с Бесом, выуживая из полотняной сумки свой скромный обед. Бес в беседу вступать не торопился, да как-то само получилось – разговорились. Старец оказался местным пасечником, полвека прожил на Афоне.

– И о чем же молишься, батюшка, всю жизнь-то? – вяло поинтересовался Бес, жуя вчерашний монастырский хлеб.

– О бесстрастии, сынок, да о спасении души. И ты, я вижу, попросил бы, да не умеешь…

– Не умею. В такой стране родился и в такое время – не до молитв было. У Маркса, отче, про Бога ничего не сказано.

Пасечник помолчал, подобрал крошки с тряпицы, огладил редкую, с проседью, бороду.

– О чем говорит учение апостолов, знаешь? У человека есть всего два пути: один – Жизни, и один – Смерти. Вот тебе и выбирать…

«До чего ловки́ афонские батюшки, подо все умеют теоретическую базу подвести, – Бес резко поднялся на ноги, отряхивая со штанов сухую траву. – Путь к смерти я лучше него знаю, причем, самый верный и короткий. А вот с жизнью у меня что-то не заладилось…».

– Я, святейший, о своем пути почаще других думаю. Если б умел, так о нем бы и помолился.

– А не молись! – пасечник взглянул на Павла прямо, без снисходительности. – Не молись, коль не веруешь. Просто волю свою к добру направь. Глядишь, и придет к тебе успокоение. Ты ведь за ним сюда приехал?

В келью Павел вернулся поздно. Содрал с себя пыльную одежду, ополоснул лицо и рухнул на жесткий каркас кровати, замотавшись в колючие простыни. Лежал, зажмурившись, в надежде, что свежий воздух сделает свое дело и подарит ему, наконец, желанное забытье, а Святая Гора – успокоение. Под его крепко сжатыми веками плыл пронзительный небосвод Афона, переплавлявшийся в свинец иного неба – холодного, низко висящего над крышами панельных домов, над бетонными ограждениями металлургических заводов, над его темным и непростительным прошлым…

В эту ночь сквозь гиблое болото кошмара, где знакомые лица, словно зловещие маски, будут вновь раскрывать смердящие рты и выкрикивать свои страшные проклятья, он вдруг отчетливо услышит шаги в коридоре. Кто-то на мгновение задержится возле его кельи, а затем проследует дальше, в сторону часовни. Путаясь в скомканном одеяле, Бес выпрыгнет из кровати и прильнет к замутненному оконцу. В тусклом свете привидится ему громоздкая фигура с опущенными плечами и склоненной головой. Бес потеряет на миг способность дышать, двигаться, логически мыслить и с тоской поймет – это он. Тля повернется к нему своим обескровленным лицом и сочувственно улыбнется. Отпрянув от окна, Бес взвоет и бросится в исподнем во внутренний двор, который встретит его пустотой и звонким стрекотом ночных цикад…

А где-то рядом, за глухой монастырской стеной, добела отшлифованной эгейским ветром, будет ласково шуметь всепрощающее море.

Игорь Андреев

– Стив, стой! – воздух прорезал женский крик, – стой!

Вода яростно врывалась в помещение из трещин в стенах. Пенные брызги разбивались о стеклянные столы и тела вокруг. Промокшие черные комбинезоны песочно блестели при свете панически мерцающих ламп.

– Если ты это сделаешь, всему конец! Даже твоему м-кх! – голос девушки сорвался на хрип, и она закашлялась. Мужчина, стоящий по пояс в воде, наконец-то повернулся и посмотрел непонимающим взглядом. «Помоги!» – прочитала она по губам.

«Святая вахта, он еще жив!»

Напольные лампы под водой панически моргали, выжигая жуткие темные узоры на стенах. То, что когда-то было Стивом, протянуло окровавленную руку над водой. Капля крови коснулась прозрачной поверхности – пульсация – ускоренный рост корней всего живого – клетки делятся: две, четыре, восемь, двести, тысяча. Все стекло задрожало.

«Оно еще не успело! Карантин!».

Его рот распахнулся, брызнув слюной и дав волю нарастающему нечеловеческому скрежету изнутри. По подбородку скользнула маленькая черная капля и полетела в воду.

«О боже…»

Кап.

***

– …оследний…

Как ни ворочался Джим, накрывая одной ступней другую – спастись от мороза в ногах не удавалось. Он неохотно открыл глаза.

– Предпоследняя…

Резко скинув одеяло, парень вскочил и испуганно вгляделся в темноту. Кто это?! Монстр, ужас, демон, дьявол! Спустя секунду картинка стала четче. Перед кроватью стоял старик со свечой в руке и радостно смотрел на парня. Кровать… Джим посмотрел вниз. Он стоял на холодном полу.

– Доброе пожаловаться в прихожую! – хриплый торжественный голос отвлек Джима от попытки прочувствовать реальность.

– К-куда? Что я тут дел…

– Так уже случилось что ваша, Стив Кэмпбелл, – старик подмигнул, затушив пальцами свечу. Вместе с исчезновением огонька все вокруг стало светлеть. Джим с опаской оглядывался по сторонам. Он стоял посреди коридора. Стены, пол, потолок – все вокруг было сделано из стекла. Пыльного, грязного стекла. Сзади и спереди коридор через несколько метров заворачивал.

– Ваша? Стив? Что…

– Эм-хм-эм-м-м – взгляд старика устремился куда-то наверх. Раздался неприятный звук, словно кто-то хрустнул пальцами. Глаза неестественно медленно опустились и уставились прямо на парня.

– Джим Кэмпбелл, добро пожаловать! Мы вас заждались. До вашего рождения за вас был сделан выбор. Теперь вы – один из охран.. – еще один хруст, – хранителей человеческого состояния неприкосн…, – хруст, – безопасности. Хранителей безопасности. По конвенции 34, – старик цокнул языком, – 77885 вы охранннннняааааооо – голос сел, словно динамик у игрушки на батарейках. Он замолчал и стал выжидающе смотреть на Джима.

Парень обеспокоенно осмотрелся. Стекло вокруг было мутное, непрозрачное. За ним что-то словно бы шевелилось. Какие-то тени. Ритмичные движения, но еле заметные. Детали? Он только сейчас услышал низкий гул идущий из-за стен. Что это? Машинное отделение?

– Тридцать четыре семь что?

– Нет-нет, 34 *цок* 77885.

– А ты… Кто? Что это за место?

Старик прочистил горло, снял с головы шапку и показал странные символы, словно кто-то поставил синюю печать ему прямо на лысину.

– Я – геном. Мы созданы, чтобы встречать тех, кто был выбран и выращен. Выб-б-б-б-б – лицо старика дернулось влево, послышался еще один хруст, – в данный момент ваши воспоминания о симуляции подавлены влиянием пост-пробуждающих препаратов. Приоритетная для вас задача – взойти на пост немедленно. Ваша в-в-в-в-ахта сейчас начнется.

«Ответил на первый вопрос… Нормальные люди отвечают обычно на последний» – вспомнил Джим где-то прочитанную мудрость и взглянул на коридор. Он действительно плохо помнил, что было до пробуждения. Словно бы его закинули в какой-то квест, и весь предыдущий мир стал чем-то неважным. Как вчерашний день.

Старик жестом позвал за собой. За поворотом оказалась металлическая дверь с огромным количеством текста на непонятном языке. «Инструкция?»

– Как ее открыть? – Джим взглянул на спину старика. Тот резко повернулся и с неожиданной прытью кинулся на парня.

***

– Боже мо-о-ой, вы слыхали? – жеманно сказал Илья, разглядывая ногти, – еще один геном умер от старости. В узле растительности. Как они так? Им надо питать все наши энергомодули два часа, чтобы так состариковываться! Ну или, – он сощурил глаза в задумчивости, – бороться с какой-нибудь инфекцией. Я слышал о таком, хм. Пару дней назад было в узле под впадиной.

– Ребята, вахтовый узел не отвечает на рукопожатия через некросеть. Не говоря уже о реакции на стеклянные вибрации третьего уровня, – испуганно сказал чернокожий парень, ссутулившись перед мониторами, – их просто нет!

– Господи-и – ты опять за старое?

– Он прав, – резко сказала Джанетт

– Кто прав? – почти одновременно обернулись парни на голос командира.

– Уильям. Нам надо быть подозрительными. Это предпоследний человек. После него начнется запуск восстановления иммунной системы по всем узлам.

За спинами репликантов открылась дверь.

– Человек?! – испуганно выпалил Уильям, с ужасом глядя на молодого парня в дверях. Илья перестал разглядывать ногти и с открытым ртом посмотрел на гостя, в чьих глаза была видна лишь пустота.

– Как?.. Откуда ты здесь? – Джанетт посмотрела на шлюз в стене около мониторов. На экране надпись сменилась с «Ожидание» на «Прибытие».

– Включить процесс ЗЕРО! – прозвучал властный человеческий голос.

Илья и Уильям обмякли на креслах. Девушка резко провела ладонью по бедру, где на комбинезоне были лезвия.

– Стоять! – Джанетт сбрызнула кровью стеклянный стол. От капель стекло сразу же покрылось паутинками трещин, из которых засочилась прозрачная жидкость, – еще один шаг и все! Карантин!

– А-тя-тя – послышался хриплый голос. «Джим» открыл в улыбке рот. Обнажились белые зубы покрытые черной пеной, – ты мне очень помочь!

– УГРОЗА 5 УРОВНЯ. НЕМЕДЛЕННО ПРОСЛЕДОВАТЬ В ПНЕВМОПОДЫ – приказал механический женский голос. Включилась сирена, помещение залил красный свет.

Внезапно все сотряслось, потемнело и замолкло. Джанетт слышала лишь льющуюся отовсюду воду. «Пневмоподы? Они ведь для людей! Пятого уровня?! Это невозможно! Как это вообще могло про…»

– Еще один – и все! – неприятный хриплый голос гаркнул прямо в ухо. Джанетт отпрыгнула, поскользнулась и провалилась в темноту.

Оак Баррель

В каждой деревне своя беда – где топит, где сушит. В архиве музея завелись мыши.

Мышей случилось фантастическое число, которому не было объяснений. Каждый день фонящий чесноком Агафоныч потрошил ловушки, из ведра насыпал отраву, мастикой уплотнял щели, но ни малого успеха не достигнув, назавтра брался за то же.

– С чегой-то грызун пошел? – спрашивали музейные, но вопрос оставался без ответа.

Взял и пошел! В апреле не было. В мае, кажется, не особо. А в июне – разливанное море грызуна.

Женщины, до того населявшие архив согласно штатному расписанию, прекратили туда ходить, чураясь хвостатого зловредства, и выдали начальству протест в виде коллективной жалобы, в которой трижды читалось «страсть!» и два раза «трепет!» – но в целом говорилось не о любви.

Расставив стулья у бухгалтерии, где немало нашли сторонниц, жрицы Мнемозины стаей мигрировали туда, пили целыми днями чай, обсуждая свое несчастье, и отказывались выдавать справки о наличии экспонатов в фондах, передаче, возврату и т. п., без которых, как известно, ни один музей работать не в состоянии.

Подотделы и секторы простаивали, переписка между ними усохла; экспонаты, не разобрать теперь: наши или не наши – справок по ним не сыщешь. Шло к тому, и поговаривали, что, если так продолжится, придется расточать ценные кадры для проведения экскурсий и прочих увеселительных затей, дискредитирующих музейное дело.

В курилках и кабинетах шептались. Доподлинно стало известно, что подписан приказ о сокращении и кого-то уже спровадили, чье имя не называлась. Он, говорили, уходя, видел на столе целый список…

Некоторые из служащих от отчаянья выходили к экспозициям, подобно диким зверям, покинувшим родной лес, озирали их, многого из увиденного пугаясь. Не все из них вообще знали, что находится за пределами служебных помещений и были удивлены, обнаружив себя в музее: в воображении их музей, конечно, существовал, но где-то там – может, в Ленинграде или в Киеве. Здесь же (так они были убеждены), в центре Москвы, располагалась его дирекция. Наличие посетителей, особенно пионеров, доконало их, и они один за другим скрывались с твердым решением никогда не выходить более.

В первые дни разраставшегося кризиса делопроизводители занимали себя тем, что запрашивали что-нибудь друг у друга, встречно уведомляя о невозможности дать ответ ввиду отказавшего архива. По истечении срока, отведенного инструкцией, в ход шли повторные запросы, претензии, протоколы – и работа вроде бы наладилась, но, поскольку предмет ее так и не был удовлетворен, полагалось направить доклад начальству, а то и вчинить нерадивым иск… На этом переписка остановилась, потому что а) к начальству идти страшило и б) по иску бы прилетело в обе стороны.

Была у происходящего и светлая сторона. Как принято в дамском обществе, три из четырех женщин, служивших в архиве, не выносили друг друга на дух, а четвертую ненавидели все вместе. Но лишения их сплотили, и теперь невозможно было обратиться к одной, чтоб не получить от оставшихся. Близость их достигла нейтронной плотности, слаженность атак – уровня гвардейских драгун. Директор, лично пришедший разобраться, получил от них столь необоримую отповедь, апофегмы и предикаты которой были упакованы столь прочно и идеально, что с позором отступил, а осаждаемые едва не перешли в контратаку33
  Сразу извинюсь за «нейтронную плотность», кому оно непонятно. Читайте: «очень и очень плотно». Что есть «апофегмы», «предикаты» и «отповедь» —сам не знаю, попробуйте найти в словарях.


[Закрыть].

Скоро Агафоныч, ставший единственным лицом, представлявшим человеческую расу в архиве (хотя, руку на сердце, он мог представлять любую), обжил помещение, разделяя его с мышами, к которым не питал вовсе никаких чувств. Единственно, не стал бы дворник их есть, потому что какой с нее навар – с мыши?

Во вторник, где-то уже к восьми, он, выправив вечернюю службу, то есть соскребя с и без того вымытого дождем асфальта нехорошую кучку, оставленную собакой, разлегся на горе папок и сладко спал. Храп от его щедрот вился и гоготал далеко по цементному коридору, озадачив приближающуюся комиссию. Царившая на подходах темнота (архив располагался в подвале) и этот пещерный звук…

Безусловно, комиссионеры были марксистами, ведущей религией почитая материализм, но тут против воли остановились. Охапкин, бывший однажды в морге, мучительно застонал:

– Я туда не пойду. Хоть к империалистам, но не туда. Там жуть.

– Умный нашелся, к империалистам! – громко, оглядываясь на выход, сказал Выгребайло, также не выносивший подвалов.

– В некоторых обстоятельствах физические кондиции превалируют над умственными. Вперед должен идти не самый умный, а самый сильный. Да, Муссон Яковлевич! Я свое слово уже сказал. Беру самоотвод, – красноречие Охапкина, вызванное стрессом, весьма озадачило комиссию.

Туповатый и сумасбродный Никитский вдруг ни с того, ни с сего стащил с себя левый туфель и остервенело заколошматил им по стене, так, что фонтаном полетела известка. Охапкин вскрикнул и медленно осел на пол.

– Ты что?! Болван! Человека погубишь! – похожая на лопату ладонь с треском врезалась в грудь Никитскому. Тот упал навзничь, не отпуская свое орудие. – Друже, не помирай!

Выгребайло схватил обмякшего коллегу поперек, как с кресла снимают обмякшего кота, и, волоча ногами по цементу, потащил его к выходу.

– Подлое семя… – недобро процедил он сквозь зубы и с благородной своею ношей взошел по железной лестнице – не с тем, уж точно, чтобы вернуться.

Сцена была бы трогательной, если бы троим оставшимся не предстояло довершить начатое – ввергнуться в брошенный архив, выяснить что к чему и предложить по итогам меры. Собственно, для этого и собрали «чрезвычайку». Там, над головами, затаив дыхание, ждал спасительных мер музей. А между тем, ничего, кроме скандала не получалось.

Теперь их осталось трое. Никитский встал, поглаживая ушиб, и теперь ждал какого-то наития, которое должно было, вестимо, снизойти на него, указав, что предпринимать дальше. Клювин и Стилетов смотрели на него как смотрят на опасное происшествие – с любопытством и облегчением, что не они его составляют.

– Нуте-с, Кирилл Андреевич, фискал вы наш незабвенный, как поступать желаете? – поинтересовался у бухгалтера завпросвет Стилетов.

Тот лишь бесцветно посмотрел и пожал плечами. Человек он был маленький, ходивший под мечом фининспектора, живший в комнате с тещей, женой и двумя детьми… Нет, ему вовсе не было страшно: он был убежден, что, кто бы не населял архив, какие бы ужасы не таились в нем, нет ничего кошмарнее ревизионной проверки и семейного Первомая.

– Пойдемте, – сухо скомандовал бухгалтер и тихонечко двинулся вперед.

Он зачем—то расчесался, одернул заправленную в штаны толстовку и, не оглядываясь, вошел в дверь. В лицо ударил запах миллионов слежавшихся страниц и чего-то еще – так пахло бы, наверное, в юрте иннуита, если бы ее время от времени не переставляли.

Дверь медленно затворилась за спиной Клювина, отделив его в воображении коллег от мира живых.

Через короткое время, впрочем, она открылась, выпустив наружу недовольного дворника без метлы, за которым показался сам Клювин.

– Ну?! – враз спросили его коллеги.

– Оставьте меня здесь на ночь, – сообщил бухгалтер и снова пропал в архиве.

Что происходило в ту ночь, осталось неизвестно. Однако утром архив был чист от грызуна, а бухгалтер жив, свеж и вполне доволен, каким его никогда не видели сослуживцы. Известно лишь: никогда и до сих времен в подвале музея не видно ни одной мыши.