Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Елена Николя

Телеграмму в новую, совсем еще необжитую квартиру принесли пасмурным октябрьским утром восьмидесятого. «Мама умерла похороны среду». Отар побелел. Если бы не почтальон, завыл бы, бросился на пол. Нельзя. Он мужчина. Потом были сборы. Документы, рубашки, черной, правда, не было. Все уместилось в спортивную сумку. Такси. Вокзал. Смог договориться с пожилой проводницей, она взяла его, пожалела – «видный мужчина, вежливый, глаза только грустные и немного злые». Место нашла ему в спальном, чай принесла, не тронул.

Когда он видел маму в последний раз? Летом этим, да. Ничего не предвещало ни болезни, ни слабости. Как всегда статная, в черных одеждах, с чувственным, обветренным лицом. Осанка потяжелела последние годы, но издалека можно было узнать по поступи царицы. Возвращалась домой поздно, шла в сад, пока солнце еще не садилось, смотрела за хозяйством. Никто и не видел, когда она ложилась, последней, когда все уснут. В отцовском доме жил старший сын с семьей, так положено. Все старшему сыну. Средний в Сухуми уехал. Отар, младший, он знал, что любимый, в Москве оказался.

Вспоминал маму молодой – ее смех, ее большие теплые руки, сейчас изуродованные работой по саду, все в черных трещинах. А тогда ее руки были самыми нежными, и болезнь любую она могла вылечить этими руками. Какая пара они были с отцом! Высокий, молчаливый Зураб лет на двадцать был старше. Не обижал, берег. К детям строг был. Мать никогда не встревала, но вставала перед младшим, если отец руку поднимал. Тот замыкался в себе, уходил, ночью не возвращался, однако мать не бил.

Слова у них не было принято в семье говорить. Отар просто чувствовал ее любовь. Как смотрела на него, как защищала от соседских парней, намного старше. Так и вырос сорвиголова. Ничего не боялся. Боялся только обидеть ее, да и не обидеть, огорчить… Один раз поперек ей пошел, когда решил на русской женщине жениться, старше его, да и с ребенком. Год не разговаривали. Потом взял и привез их на море, в частный дом, в километре от отцовского. Вся деревня осуждала. Так и пригласили в дом с его новой. «Один, – сказал, не пойду». Отец еще жив был. Сидел в любимом кресле в тени платана весь день, ходить не мог почти, ноги не держали. Мать утром собирала, сажала в кресло и уходила, днем соседи заходили поговорить, внуки играли у его ног, а вечером мать помогала дойти до кровати, раздевала, как ребенка, сидела около, пока не уснет.

Отар видел ее всегда в черном, как похоронила родителей, так и не сняла до смерти мужа. Вечером нашла мертвым возле кресла, палка откатилась в сторону, никто не зашел в тот день. Она первая и увидела, заголосила, не для порядка, от души заголосила, любила его, трех сыновей ему родила.

Отар закрыл глаза, поезд то набирал скорость, то тормозил перед станциями. Вспоминал… Сразу за домом река, неподвижные буйволы в черной грязи. Горы вдали. В саду – инжир, мандарины. «Как русские любят эти мандарины, а у нас их никто и не ест, в Москву возят, деньги хорошие за них дают. Да и в море никто, кроме русских не купается. Что хорошего – мокрый потом, соленый. А они знай, жарятся на солнце, кожа слезает. Парень один приезжал с Севера, сын знакомых, белый, как сметана, сгорел так в первый день, что плакал, лежать не мог, мать всю ночь мазала его мацони, кислым молоком, даже не ругала».

Вдруг Отар понял, что никогда не видел ее спящей, и испугался: как же теперь? ведь это навсегда… Камень в горле не отпускал. Спать не мог, даже ложиться не стал, так, головой прислонился к стене, руки на колени бросил… И вдруг мамино лицо молодое, и его голос детский «Дэда! Дэдаааа!»… в голове пронеслось: «у русских это дед, а у нас мать так зовут». За окном мелькали черные тени, редкие фонари, стучали колеса. Поезд спал. Ни души, ни движения…«Как же так? – подумал он. – Как жить-то без нее? И не сказал ни разу, что люблю, что жить без нее не смогу… а теперь и некому…»

Видел ее раз в год, и то времени не хватало, чтобы сесть рядом, поговорить. Иногда ужинали вместе, иногда сидели в темноте на террасе и молчали. Слова как-то на ум и не шли. Молча чувствовали друг друга и как бы мысленно разговаривали…

– Дэда, постарела ты, как отца не стало, устаешь быстрее.

– Ничего, родной, внуки растут, а я что, пока на ногах, помогать буду.

– Дэда, инжир созрел, падает уже, пахнет на весь сад. А какие облака сегодня над рекой, и ветра нет.

– Да, родной, жарко сегодня, что-то ноги болеть стали, как у отца. Скучаю по нему, сынок.

– Дэда, я тоже скучаю. Забываю его лицо, Дэда, боюсь однажды не вспомню…

Поезд сильно качнуло, несколько минут он снова набирал ход.

– Краснодар следующая, – проводница появилась в проеме двери, – не нужно чего?

В ответ он покачал головой и попытался вернуться в тот вечер на террасу, но картинка не возвращалась. Потрогал мокрое лицо рукой, выругался, вытер ладонью, еще и еще: «Дэда, Дэда…» К утру уже сутки без сна, забылся, проводница зашла, подложила подушку, увидев слезы, текущие во сне по небритым щекам, решила никого к нему не подсаживать… Плохо человеку…

Разбудил его страх: «А вдруг опоздаю!? Не успею проститься… Никогда себе не прощу». Страх не отпускал. Отар начал задыхаться. Рывком опустил окно, по лицу хлестнул теплый южный воздух. Скорее, скорее… не опоздать бы… На вокзале еле нашел такси, сезон закончен, туристы к морю уже не спешат. Тихо на ночных улицах.

Страх все сильнее и сильнее сдавливал глотку, такси остановилось у ворот дома, расплатился, вышел, почти выбежал. «Странно, во дворе никого», вбежал в кухню, на пороге споткнулся – спиной к нему стояла женщина в черном… «Если бы не знал, что умерла….» Она повернулась к нему, руки в муке…

– Дэда!!!

– Отари! Ты приехал, сынок! У Гоги мама умерла, он тебе телеграмму отправил! Как ты успел! Завтра похороны!

– Дэда… – он обхватил ее, как в детстве, вдохнул такой знакомый запах трав…

– Что ты сынок, весь белый? Молодец, что приехал! Гоги будет рад, ему так тяжело…

– Я люблю тебя, Дэда, – прошептал Отар и разжал руки, – Так люблю…

Ольга Пинчук

Папа Карло был одинок и, не сказать, чтоб особенно счастлив. По крайней мере, в начале истории. И очаг у него был нарисованный. На холсте. Кухня помнила об этом и ужасно противилась идее Хозяйки наклеить на стену обои с камином. Приклеенный очаг! Вот еще! Ведь теперь она не какая-нибудь там каморка. И она сделала все, чтобы обои жались, пузырились и, в конце концов, порвались. Хозяйка немного расстроилась: пришлось отмывать и заново перекрашивать стену.

Кухня вообще много всего помнила: как пели под радио каменщики, укладывая кирпичи, как матерились маляры-штукатуры, звеня шпателями и брызгая раствором, как гаркал прораб, что нужно успеть к сроку, как лупоглазый менеджер водил по еще недостроенному дому дольщиков, умудрявшихся ругаться не только со строителями, но и между собой. Когда подходила ее очередь, она сжималась в комок и просила, чтоб это были не ее хозяева… И ее никто не замечал. Люди часто так делают: видят лишь то, что видно.

Но однажды пришли к ней. Она разлилась в швы между кирпичами и, пытаясь скрыть дрожь волнения, застыла в ожидании. «Какая прелесть! Вот здесь поставим стол, сюда холодильник, тут будет плита, а здесь раковина! Я так рада! Скорей бы дом достроили!» Едва веря своему счастью, Кухня ответила семье теплом, сползла в изумлении со стен, превращая в лужи узорчатые следы ноябрьского снега, оставленные обувью хозяев.

В тот самый момент Кухня каждой своей крупиночкой ощутила, что у Хозяев очаг есть. Его не нужно рисовать или клеить.

Когда же стену снова покрасили в теплый охристый, Кухня с нежностью приняла на ней чудесную семейку шоколадного цвета кошек с огромными глазищами. И рисунок Хозяйки завершил ремонт.

А потом понеслась вереница будней. Дни наполнились жизнью и смехом, бардаком и творчеством, суетливыми завтраками и уютными вечерами, сбегающим молоком и соблазнительными запахами из духовки, отпечатками ладошек на дверцах и танцем швабры, выгоняющей крошки из-под детских стульчиков, пластилиновыми пятнами на подоконнике и гуашевыми на занавесках… Хозяйка иногда злилась: оттирать и отстирывать приходилось постоянно, а хватало разве что на полчаса, но Кухня успокаивала ее мятным чаем с медом, отвлекала шумом за окном, расслабляющим урчанием холодильника. Она не мыслила жизни без всего этого и больше всего на свете боялась вновь оказаться пустой.

Приходили и приезжали гости: они важно вышагивали по квартире и оценивали, кивали, что-то говорили, иногда разводили руками. К гостям Кухня относилась настороженно. Ее высоченный с длиннющими ножками стол оказался не очень удобным для застолий, поэтому за ним задерживались только те, кто действительно дорожил хозяевами.

Иногда гости ссорились, Кухня стыдливо пряталась в ящик с ложками, еле слышно побрякивала там, возмущаясь. Хозяйка же старалась разукрасить нависающую над столом тень бессмысленных пересудов разговорами о детках или цветах. Обычно это спасало. Тем более маленькие ножки то и дело сновали туда-сюда, уменьшая количество печенья в хрустальной вазочке. Кухня же фыркала и удивлялась: как можно быть такой снисходительной?

Однажды она очнулась от своих грез о лете и заигрывающем с поварешками сквозь намытое окно солнце, ощутила неимоверный жар, и уже подумала отрегулировать батареи, как поняла, что раскаляется не от них. Да и солнца в пасмурном апрельском небе не предвиделось. Жарко становилось от возгласов. Спорили в ней, за ее столом, да так громко, что от напряжения звякало в воздухе, будто подскакивали и ударялись о блюдца чашки. Кухня взъерошилась и стала вслушиваться.

– Да где ж там лучше? Десять лет живу и жалею, что уехала! Вкалывала из последних сил на деревообработке, а итог? Признали инвалидность и отправили на пособие, – нервно чеканила слова гостья из заграницы.

– А здесь что? Здесь – не дай Бог инвалидом остаться, ты там хоть жить можешь на это пособие, путешествовать. А у нас – сразу в гроб! – вскрикивали местные гости.

– Вы бы знали, как там относятся к русским! Они презирают нас, – горько сетовала приезжая.

– А здесь нас не презирают? На пенсию не прожить, надо пахать до самой смерти, чтоб хоть как-то свести концы с концами, – возмущались местные.

Кухня вздрагивала, металась по стенам, высовывалась в окно, – ей хотелось укрыться, спрятаться, исчезнуть.

Люди же без умолку рычали о правительстве, недостойной зарплате и безработице здесь, о безумных налогах и дорогущей медицине там. Кухня начала раздражаться: «И чего ж они орут и орут?! Почему бы их просто не выгнать?! Правительство у них кривое! Себя-то давно в зеркале видели?» Болезненно щурясь, словно от яркого света, она отыскала Хозяйку: та с тихой грустью поглядывала на гостей, уже не пытаясь их успокоить, смиренно наливала травяной чай и разрезала черничный пирог.

– Я хотела детям лучшей жизни. Думала, там будет легче. С мужем развелась, не хотел он уезжать. А они меня теперь обвиняют…

– А у нас дети сами туда уехали, словно от нас сбежали… Видимся раз в год, а то и реже, внуков по скайпу к себе не прижать…

Маленькие ножки глухо протопали где-то за стеной.

Кухня вытянулась стрункой в карнизе и, нарочито шелохнув облаком занавесок, зависла под потолком. Люди на мгновение замолкли и повернули головы в сторону окна. Ей стали хорошо видны их лица с потрескавшимися, будто тонкое стекло от мороза, взглядами. Она снова вспомнила одинокого папу Карло, нарисованный им очаг, и поняла: он все-таки горел! Горел и грел по-настоящему.

Внезапно в окно ударил дождь. Люди в растерянности вернулись к пирогу с чаем. Кухня стекла по стенам и мягко, со всей теплотой, какая была в ней, обняла каждого.

Анастасия Резниченко

Волна раздражения накрыла ее, как только она переступила порог квартиры, споткнувшись о вытертый коврик. Нащупала выключатель – из трех лампочек в люстре загорелась только одна. Глянула на старое трюмо, которое жило здесь еще во времена детства. Девочкой она любила, поставив его боковые створки друг против друга, вглядываться в бесконечный коридор, образованный двумя зеркалами. Сейчас на их поверхности лежал ровный слой пыли. Пытаясь справиться с брезгливостью, как можно бодрее крикнула:

– Папа, привет!

Из комнаты донесся скрип кровати, шарканье надеваемых тапок, потом торопливые шаги. Из-за двери выглянул взъерошенный заспанный отец. С их последней встречи пару месяцев назад он еще больше ссутулился и похудел. Некогда высокий, сейчас он выглядел одного с ней роста и тонул в своем старом трико и рубашке. Посмотрев на дочь, радостно улыбнулся.

– Привет! А я, пока тебя ждал, задремал, – в голосе слышалась попытка оправдаться.

– Как дела? Как твое давление?

– Все скачет. Как конь Петрова-Водкина, – натужно пошутил он. – Ты просто так или по делу?

Решила подождать, не начинать с порога.

– Да просто. Давно не виделись. Мы на прошлой неделе на кладбище к маме ездили, хотели про памятник договориться. А они сказали подождать до весны, под зиму не ставить.

– А я все никак не доеду. Я тебе денег дам. Обязательно.

– Потом разберемся. Может чайку?

Пока отец суетился с чаем и чашками, разглядывала кухню, где последние десять лет, как она стала жить отдельно от родителей, почти ничего не менялось. Шкафчики из ДСП, которые сто лет назад родители чудом урвали, благодаря заботливому соседу. Прибежал тогда взъерошенный: «Андреич, в мебельный кухни завезли! Я Татку оставил в очереди стоять, собирайся скорей!» Сосед с семьей давно уже съехал, а приобретенные благодаря ему шкафчики до сих пор висели. На линолеуме наметились дырки. На подоконнике банка с чайным грибом. Только вместо уголка, обитого дерматином, и советских табуретов не менее безликие икеевские стулья – ее маленькая личная победа.

Сели пить чай с сушками. Рассказала про внуков. Спросила, когда заедет проведать их.

– Я бы их к тебе привезла, но у Вали аллергия на пыль, – начала выруливать разговор на свою тему.

Отец собрался ответить, но вместо этого только вздохнул.

– Знаешь, у меня есть отличная уборщица. Ответственная и порядочная. Давай, приглашу ее к тебе. Она за день управится, не узнаешь квартиру, – выпалила на одном дыхании, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее.

– Да, но…

– Папа, ну какие но. От тебя только требуется разобрать свои вещи. Там половина на выброс.

– Надо смотреть, там многое пригодится…

– Какое многое, там же совсем хлам, – все-таки начала заводиться.

– Для тебя хлам… – начал отец.

– Ладно, мне ехать надо, – залпом допила чай, поставив чашку на стол чуть резче, чем хотелось, – еще детей из школы надо забрать.

Вечером за бокалом вина жаловалась мужу: «Ты бы видел, что у него творится! Повсюду эти коробочки, пакеты, мешочки с каким-то мусором, который он считает важным и не выкидывает. Натуральный Плюшкин!» Пока негодовала, пролила несколько капель на дизайнерский столик с идеально прозрачной стеклянной поверхностью. Сразу же поднялась за тряпкой.

– Что тебе дался этот беспорядок. Нравится ему так жить. Он же к тебе эти пакеты не несет, – встал муж на сторону тестя.

Не найдя поддержки, решила действовать самостоятельно. Купила отцу дорогую путевку в санаторий. Запаслась мешками для мусора и масками от пыли. Договорилась с уборщицей. Сделает ему сюрприз. Он сам обрадуется, когда без всего этого хлама вздохнет свободно.

Уборщицу – улыбчивую женщину с золотыми зубами по имени Гуля – позвала на полдень, сама приехала в квартиру детства с раннего утра. Начала с самого ненавистного. Пакеты со старыми проводами, переходниками, зарядниками. Присутствие одного такого в сумке или на столе уже создает хаос, а тут целый ворох. Не глядя, отправила их в мешок для мусора. К ним присоединились коробочки с маленькими квадратными дискетами, памяти которых сегодня не хватило бы и на один файл с песней. Видеокассеты с боевиками класса «Б», озвученными известным на всю страну гнусавым голосом. Одинокие носки, сваленные в один пакет в надежде, что когда-нибудь обретут себе пару.

Разбирая один из мешков с отцовскими вещами, обнаружила новехонький шарф с еще не оторванным ярлыком. Густые синий и зеленый цвета – его любимые, шотландская клетка, аккуратные кисти и мягкая шерсть. Она привозила его из поездки в Англию, куда они с мужем ездили в медовый месяц. Надо оторвать ярлык и повесить в прихожей.

Полезла глубже под стол. Нащупала небольшую коробку с чем-то мелким и тяжелым. Шурупы? Напоминание о том, как много всего он мастерил своими руками. Слесарей-сантехников-электриков из РЭУ они никогда не видели. Отец все чинил сам.

Открыла и замерла в недоумении. В коробке лежало множество стеклышек от бутылок – зеленых, коричневых, белых. Все с гладкими краями, над которыми искусно поработало море. Сейчас мутноватых, но кинь их в воду, и обретут былую прозрачность. Вспомнила. Когда это было? Поездка к Черному морю в ее первые школьные каникулы. Они с родителями сняли комнату в доме в частном секторе. С удобствами во дворе, зато в каких-то пятнадцати минутах ходьбы от пляжа. Там вдоль береговой линии бодро вышагивали торговцы чебуреками, чурчхелой и жареными пирожками, нараспев предлагая свою продукцию, и они с папой. Она в гальке выискивала маленькие гладкие стеклышки, скорее неслась к папе, чтобы положить очередную находку в прозрачный полиэтиленовый пакет, а он каждый раз восхищенно округлял глаза, будто она и впрямь обнаружила нечто очень важное.

Когда они торжественно предъявили набитый стеклышками пакетик маме, та только рассмеялась: «Вам за уборку пляжа должны объявить благодарность и выдать диплом! – А потом строго добавила: Только не вздумайте тащить это в Москву». А они потащили, уже дома сложили сокровище в трехлитровую банку и залили водой. Банка стояла на ее рабочем столе месяца два от силы, а потом стекляшки надоели. Она не сомневалась, что мама выкинула их при первой же генеральной уборке.

С коробкой в руках пошла на кухню. Рядом с чайным грибом обнаружила маленькую баночку. Кинула в нее горстку стекляшек и поставила под кран. От воды потускневшие артефакты тут же обрели былую яркость. Улыбнулась. Позвонила уборщице: «Гуля, вы знаете, не надо приезжать. Я сама тут чуть-чуть приберусь. А с вещами папа пусть сам решает».

Михаил Серендипыткин

– Сейчас я расскажу кое-что личное. Но это ты, так что гадость можно. – Оливия затянулась. – Ногти я крашу только в отпуске. И на ногах тоже. И если лак на руках я свожу перед первой сменой на кухне, то на ногах оставляю его отрастать. Каждый раз, когда стригу ногти, сокрушаюсь: ну вот, как давно у меня отпуск был, такая тонкая полоска лака осталась.

– А разве он сам не слезает?

– Сколупывается, но кусками, так что время последнего отпуска определить можно.

Докурив, Шеф с Оливией поспешили на кухню. Умчались, так и не сказав ни слова пришедшему в надежде на беседу посудомойщику Хосе. Какое-то время тот наблюдал, как по потолку вьются трубы, ощущал, как затылок холодит огромный красного цвета разъем для пожарного рукава. Затем, затушив окурок о край ведерка, испанец прошел на мойку. «Надоело», – подумал он, открывая посудомоечную машину и вытаскивая кассету. Сделав выдох и сдвинув лопасти разбрызгивателей, Хосе убрал фильтры и внимательно посмотрел на плавающие зубочистки. Кивнул вечности, закрыл глаза и окунулся в обжигающую воду. Неловко двинул руками, пытаясь влезть целиком. Как только получилось поджать ноги, Хосе уперся лбом в покрытое слизью дно и сделал глубокий вдох…

Кухня не подозревала о надвигающемся шторме и продолжала на привычных оборотах.

– Столик двадцать четыре просил передать, что там уже завидуют твоей личной жизни, – заметила проскочившая мимо окна раздачи официантка.

– Ладно, не буду так орать, – с довольным видом ответил Шеф и обратился к Оливии. – Как там стартер на тридцать два?

– Давно ушел.

– Отлично. Я начну с твоим столом? – повернулся он к скучающему напротив официанту.

– Они только что стартер получили, – огрызнулся тот, продолжая крутить вилки и ножи в салфетки.

– А основные отдать когда смогу? – не сдавался Шеф.

– Ладно, посмотрю, – официант вышел в зал. Через три минуты, проходя мимо окна, он бросил: «Давай!» – и ускакал дальше на мойку скинуть собранные тарелки.

Заляпанные кители на лоснящихся телах указывали на разгар рабочего дня.

– Как это раздражает: после каждого перекура надо темпу поддать, – вздохнул Шеф, встречая взглядом бежавшего официанта.

– Там! Хосе! – посмотрел тот на всех поваров разом, и четыре пары глаз вопросительно уставились в ответ.

В наступившей тишине звякнул принтер. Шеф схватил чек и бросил стоящей у фритюрниц горе́ в бандане:

– Хуан, глянь, чего там. Я пока стол отдам.

Повар сделал шаг в направлении мойки, но принтер звякнул еще раз.

– Стой! – рявкнул Шеф, разглаживая второй заказ. – Засунь сначала ребра. Тут еще два хорошо прожаренных пришли.

Хуан грузно наклонился, вытащил ребра из холодильника и положил их в духовку. Затем сбрызнул маслом и кинул оба стейка на гриль. Шеф повернулся было к стоящей на холодных и стартерах Оливии, но принтер звякнул снова – и не остановился, отбив короткий чек, а долго дребезжал, выдавая змею, богато украшенную надписями, которые свидетельствовали о разнообразии вкусов и аллергиях гостей. Кусая себя за хвост, из принтера вывалилась вторая змея, третья, четвертая.

«Уроборос, – понял Шеф. – Космос дает мне знак. Главное – не поддаться панике».

Схватив клубок, он прокричал первые команды, воткнул змей в держатель заказов и наметанным глазом вычленил первую очередь операций – на грили полетели хорошо прожаренные стейки и требующий времени морской черт.

– Стартеры! – начал перечислять комбинации Шеф, и Оливия завертелась на станции. Из тарелок стали расти башни тартара и пирамиды салатов. Первые порции устремились к окну раздачи.

– Пасты, овощи! – поставил Шеф задачи бойцу у конфорок. И увидел в нем того, кого хотел узреть, – воплотившегося Шиву.

Последняя череда выкриков нагрузила работой давно сроднившегося с фритюрницей Хуана.

Наконец Шеф ощутил, что вернул контроль, и крикнул, что заскочит на мойку.

– Надо посмотреть, что с Хосе!

Пролетев через коридор, он наткнулся на пожилого управляющего-бербера. Тот как раз тянул труп из бака посудомоечной машины.

– Помер? – поинтересовался Шеф.

– Скотина, – отозвался дед.

– Не вытаскивай его, надо полицию вызвать.

– А гости? А посуда?

– Я что-нибудь придумаю… – отозвалось эхо за выскочившего из мойки Шефа.

– Нет посуды для тартара! – встретила его Оливия.

– И не будет: Хосе утопился в посудомойке.

– Да? А как он влез?

– А он изобретательный.

– А с тарелками что делать будем?

– Будем отдавать в том, что есть, – распорядился Шеф. Он повернулся к выросшему у принтера клубку змей и распихал их по рельсу держателя. Десять секунд ступора – и команды полетели по кухне.

Когда тарелки закончились, в ход пошел инвентарь. Пасты уходили в контейнерах, десерты – в стаканах и поварских ложках. Шеф понимал, что останавливаться нельзя – он не может подвести. Есть у него гордость или нет? Вот у Хосе нашлась.

Чего-то не хватало. Десяток лет Шеф прилежно жрал вечернюю дозу алкоголя, чтобы забыть отработанную смену, и утреннюю дозу кофе, чтобы продраться через смену предстоящую. Вкалывал, зарабатывал, чтобы было что тратить. Все как у людей. Только чего-то не хватало: искорки, душевного порыва. «Начать травой приторговывать, что ли?» – прикинул Шеф.

Он представил ту гору грязной посуды, что официанты возводят у торчащей из посудомоечной машины задницы испанца. «Поминальный курган», – подумал он. Дух предков не оставил Хосе в последнем жизненном выборе. Вслед за образом кургана пришел образ воздушного шара, несущего Хосе к неведомой испанской матери, и Шеф порадовался: здорово, что хоть кто-то отваживается взять судьбу за яйца.

Шеф понял: воздай и воздастся. «Вот придет твой сменщик, Хосе, и я обязательно спрошу, как у него дела…»

Когда под блюда ушло все: инвентарь, емкости, то круживший в поиске взгляд Шефа зацепился за бесновавшийся принтер. Он ударил машинку об стол и в отколовшуюся крышку переложил, скрутив, пасту. Принялся выкладывать мидии.

– Так, сбрызнуть лимонным соком. Посыпать шинкованной петрушкой с чили и цедрой. Добавить хлопьев соли. Можно отдавать…

Лишь потянувшись к звонку, он сообразил, что принтер затих.

– Отлично! Глядишь, смена закончится. Можно будет и Хосе заняться.