Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Елена Букреева

Подполковник полиции Роман Павлович Зайко больше всего на свете мечтал стать полковником полиции Романом Павловичем Зайко.

Службу свою он исполнял отлично, о чем свидетельствовали многочисленные грамоты, четырехкомнатная квартира в городе с благоприятным инвестиционным и природным климатом, небольшой загородный дом, кое-какая недвижимость у самого черного моря и другое имущество.

Но звезд с неба Роман Павлович Зайко не хватал. Бывший его начальник Сергей Дмитриевич Рожков так и говорил:

– Ты, Зайка, звезд с неба не хватаешь! Потому и на погонах звезд не хватает! Грибочки подай вон те! Ага! Эти. Давай, наливай под грибочки!

И Роман Павлович наливал. Организовывал большому начальству охоты, рыбалки, приемы и наливал. Эти мероприятия в управлении все называли «зайкины забавы». Угадывать желания и угождать – получалось у подполковника лучше других. Можно сказать, у него был талант. А еще он неплохо играл на гитаре и сносно пел. Сноснее других ему удавались две песни – «Господа офицеры, по натянутым нервам…» и «Берега, берега… Берег этот и тот, между ними река-а-а (пауза, а потом громко) моей жизни…»

Менялись начальники, кабинеты, охотничьи домики, загородные резиденции, пролетали десятилетия, а Роман Павлович все пел и наливал. Но если снаружи ничего не менялось и его, по-прежнему, звали Зайкой, внутри Роман Павлович уже давно стал матерым зайцем. И вот этот никому не заметный диссонанс стал для Романа Павловича трагическим.

Два месяца назад приехал из Москвы генерал с проверкой. По традиции повезли его в образцовое охотхозяйство по зайцам и лисам стрелять. Компания подобралась опытная, шумная, веселая. Роман Павлович все устроил, чтобы в лучшем виде: охота, баня, кабанчик на вертеле. Подполковник суетился, вертелся шустрее того кабанчика, чтоб только генералу понравиться.

Поохотились, попарились, за столом, под хорошую закуску, разговоры завели о Родине, о патриотизме. Генерал с локтя, стоя, за офицеров выпил. Роман Павлович смекнул – пора! Гитару достал и с козырной зашел: «Господа офицеры, по натянутым нервам…»

– Какой ты, к хренам, офицер, Рома! – генерал зажал гриф рукой и притянул подполковника вместе с гитарой к себе.

Повисло страшное молчание. Страшнее только пьяные злые глаза генерала.

– Ты… Ты… Ты – зайка! Зайка, водку наливай-ка! – генерал забулькал, захрюкал смехом и отпихнул вросшего в гитару Зайко.

Опытная компания ответила дружным, продолжительным хохотом. Роман Павлович рассмеялся со всеми, поставил гитару, снял крышечку с бутылки, разлил содержимое по стаканам. И тут матерый заяц, до сих пор прятавшийся от всех внутри подполковника, вдруг схватил рюмку и выплеснул водку в лицо генерала!

Как так вышло, Роман Павлович не знал. О чем и доложил наутро своему непосредственному начальнику, потирая ушибленную челюсть:

– Не знаю, что на меня нашло…

– Твою мать, Зайка! Как был подполковником, так подполковником на пенсию и уйдешь! – приговор мечте был окончательным, без права обжалования. И напрасно Роман Павлович ездил с дарами в Москву и умолял – дары приняли, мольбам не вняли. Когда все традиционные методы – натиск и подкуп – были исчерпаны, и надежда скрестила рученьки, случилось вот что: подполковник купил сигареты.

Вообще-то, Роман Павлович Зайко курил только после хорошего секса или перед большой взяткой. Курил, тщательно спрятавшись от всех. Словно боялся, что по этой странной привычке кто-нибудь догадается, что хорошего секса в его жизни мало, а больших взяток наоборот.

Но сегодня Зайко, не имея обычного повода, в состоянии полного отчаяния, злой, обессиленный очередным отказом, купил сигареты и теперь колесил по городу в поисках уединенного места, чтобы покурить. Он припарковал машину у городского кладбища и зашагал по центральной аллее. Почти у самого входа возле свежевырытой могилы стояли человек двадцать, обступив обитый скромным бордовым велюром, гроб.

Роман Павлович уже хотел свернуть в сторону, как вдруг пожилая женщина, оторвав взгляд от лица покойника, с криком «Коленька, горе-то какое» бросилась на шею подполковнику и стала рыдать ему в плечо:

– Он так ждал твоего приезда и не дождался!

Зайко окаменел. Что делать? Сказать – извините, но я никакой не Коленька? Обознались, женщина? Сейчас сказать или когда она чуть успокоится? Или не говорить, а побыть Коленькой? Ну нет, тогда придется и покойника целовать, и на поминки идти.

Тем временем женщина потащила подполковника к гробу:

– Вот, Семушка, и дождался ты, Коленьку. Смотри, как изменился он за эти пятнадцать лет, красивый какой стал!

Ситуация усложнялась с каждой минутой. Безумно хотелось курить, и совсем не хотелось целовать покойника. Лицо-то какое у Семена – желтое, старое, некрасивое… Целовать или признаться? Можно и не целовать. Не всегда же на похоронах покойников целуют?

Все двадцать человек смотрели на подполковника, как бы говоря – ну, давай, Коля, целуй! Казалось, что даже покойник вытянул губы в ожидании. И вдруг Роман Павлович заплакал. Горько, не стесняясь, в голос, уткнувшись в плечо незнакомой пожилой женщине.

– Поплачь, поплачь, заинька, легче станет! – и Зайка плакал. И когда желтого Семена целовал, и когда гроб заколачивали, и когда холодную землю в ладонь набирал, и когда помогал венки аккуратно возле свежего холмика укладывать.

А потом сел на лавочку и закурил. И впервые за много лет так хорошо ему стало, так легко и свободно, словно лежал под холмиком не желтый Семен, а вся глупая суета его жизни…

– Как звать-то тебя? Я – Тамара Георгиевна, можно просто Тома, – Роман Павлович не сразу заметил, что рядом на лавочку опустилась женщина, принявшая его за Коленьку, – Семен с сыном пятнадцать лет, как поссорились. Не разговаривали. Столько же лет и мы с Семой женаты… Были… Ты уж, прости, что так вышло. Хотела, чтобы люди… – она запнулась и посмотрела в глаза Роману Павловичу, – А поехали помянем новопреставленного Семена! Баба Рая борща наварила вкусного, пирожков напекла, водочку в морозилку бросила…

– Водочка – это хорошо. Сейчас вот только докурю…

Алена Глухова

Павел окунает лицо в раковину. Раковина наполнена водой. Павел засекает время. Нужно пробыть под водой дольше вчерашнего. Сегодня Павел доволен. Павел сильный, у Павла характер и воля. Павел большой молодец. Павел не знает, когда все началось.

Вместо воспоминаний – белый шум, затычка, как в раковине, которая не дает воде стечь, а Павлу понять почему, когда он смотрит на воду – в горле соленый кефир, а легкие сжимаются и хрустят. Раз, два, три, четыре, пять. Павел опускает лицо. Я иду тебя искать. Павел решает дышать или не дышать. Придет серенький волчок. Павел не боится задохнуться. И укусит. Сегодня Павел продержался на несколько секунд дольше. Сегодня хороший день.

Павел хмурит брови, он не здесь, но делает вид, что слушает. Катя смотрит в его глаза, но видит масляные сгустки, вязкие и плотные. Кате хочется в них смотреть, Кате хочется отвернуться. Когда Павлу страшно, в его лице перегорает лапочка. Павел говорит и говорит. Катя видит, как он чертит вокруг себя мелом круги. Мел крошится. Катя чувствует, что не надо переходить линию круга, потому что Павлу больно. Павел ходит в темной плотной куртке. Павел отвечает на Катины вопросы, как будто отбивается от стрел. Если молчать, Павлу легче. Когда Павел весел, рядом с ним много скорости. Его лицо становится прозрачным, как открытая форточка, глаза – на темном сквозняке. Когда Павел весел, он хватает Катю за рукав, и они плывут по улице, его плотная черная куртка – набитый парус

Дни, когда Павел чертит круги, случаются все чаще. Кругов все больше. Катя с первых слов понимает, рядом Павел или уже внутри круга. Катя знает, что Павел боится воды. Катя знает также, что внутри у Павла одна вода. Павел не знает про воду внутри. Павел боится воды снаружи. Катя смотрит в глаза Павла, видит мерцающий плавник. Катя знает, что Павел боится не воды, что замкнутые меловые линии рисуются толще, четче. Потому что Катя все ближе. Круги сужаются и тому, кто хочет стоять рядом, в круге все меньше и меньше места. А самих кругов все больше и больше. Катя тянет руку – и не достает Павлу до плеча. Катя понимает Павла. От этого Павлу только страшнее.

Звонит Катя, я лицом в воде три минуты пятьдесят три секунды. Страх – это комната, когда входишь в него и закрываешь дверь, не важно, что снаружи. Я бы остался в воде, если бы не звонок. Утро закончилось. Я не знал, иначе никогда бы не согласился ни на какие отношения. Я не знал, что вот я иду с Катей за руку, мы обсуждаем ее директора, неплохой парень, но не берет на себя ответственности, мягкотелый как рыба. Кате тяжело, она устает. Поворачиваюсь, а Кати больше нет. Я открываю рот, но вместо слов – пузыри воздуха, легкие ломаются, соленый кефир в горле. Я не знал, что люди умеют исчезать из нашей жизни внезапно и беспричинно. Я не знал, что всему свойственно пропадать, на каждом столбе пропавшие коты и собаки. Пропавшие предметы. Вчера потерял ножницы, положил на кухне на стол, а теперь их нет. Нельзя ни на что полагаться, вышел на улицу – возвращаешься, а дома нет. Я не знал, что отношения – не навсегда, что дыры везде, и в эти дыры сваливаются люди, кошки, собаки и ножницы.

Катя сейчас объяснит Павлу про воду и круги. Павел сейчас ее обманет. Будто Катя ничего не понимает, будто она просто его бросает. Катя молчит, она считает круги. Павел все решил, он падает вниз. Катя не бросает его, но удерживает. Катя хватает Павла за рукав, в куртке сквозняк. Павла больше не осталось. Пузыри воздуха, пелена воды, волна не ловится. Катя кладет трубку.

Звонят в дверь, Павел слушает голос Кати. Катя говорит медленно, тихо. Катя замолкает. Павел проваливается в дыру, кот Бранко принюхивается к рукам Павла. Рыбный запах, которого вчера не было. Вчера были ножницы, сегодня ножниц нет.

На пороге Зинаида, пожилая, благородная, пыльная. В треснутом стекле ее очков Павел видит падающий снег, Павел не видит ее глаз. Зинаида говорит с Павлом, он говорит с Катей. Зинаида говорит про воду, про луну, луна тянет воду, поднимает стены воды. Зинаида жалуется на сантехников, на счетчики воды, управдома, соседей. Зинаида кланяется, придвигается к Павлу. Павел вздрагивает. Павел отодвигает Зинаиду за линию порога. Зинаида отступает назад, к лестнице, хромает. Павел видит, что туфли на ногах Зинаиды разного размера. Зинаида машет рукой, спускается по лестнице. Кот Бранко кусает заднюю лапу, полотенце валяется на полу. Павел не заметил, когда оно упало. Он наклонился, чтобы его поднять, но так и уселся радом с Бранко, на пороге. Снаружи стало тихо. Внутри Павла – натягивается тонкая леска, трудно дышать. Где ножницы? Павел слышит шаги.

После ухода Зинаиды все и началось. Все исчезает, вместо пола – дыра. Нет работы, отношения не навсегда, я контролирую свой страх воды. Я опускаю голову в воду, я хороший солдат, я хороший, все у меня будет хорошо. Дыры везде, никого больше нет, все пропали, кроме меня. Зинаида ушла. Катя замолчала. Чьи-то шаги. Внутри – тонкая леска, что разрезает меня пополам, но никогда – до конца. Я разваливаюсь на две части, обхожу разбросанные повсюду дыры, дыры повсюду, выравниваю дыхание.

Катя только что говорила с Павлом, но меловые круги стали стенами. Позавчера они встретились в стеклянном кафе. Павел в шапке и в набитой куртке. Павел молчит. Катя заказывает несколько чашек кофе подряд. Раз, два, три, четыре, пять. Я иду тебя искать. Катя пересчитает, то, что у нее есть. Терпение и тишина. Терпение. Придет серенький. Тишина. Павлу нужно другое. Павлу больше нельзя рваться пополам. Катя не знает, что нужно Павлу.

Павел ждет приема. Коридор похож на желудок кита, круглый и неосвещенный. Коридор пахнет прокисшим молоком и спиртом. Павел видит стеклянную банку, видит тень банки на водяной стене, в банке лампочка, лампочка перегорела. Павла начинает качать. Павел пришел на прием заранее, чтобы не попасть под дождь. Павел будет ждать еще три минуты пятьдесят три секунды. Дольше, чем вчера. Четыре, пять, шесть.

Доктор, со мной что-то не то. Доктор, я знаю что, но я боюсь сказать. Под ногами проваливается пол, я дышу – из горла свист. Я не смотрю на воду, я громко пою, когда стою под душем. Это не вода, это горячий песок, лава, пластилин, смола, патока. Это неправильные ответы. Раз, два, три, четыре, пять. Я забываюсь на пару секунд на каждом неправильном ответе, сегодня на пару секунд дольше, чем вчера. Доктор, смола стягивает кожу, горячий сахар липнет на волосах, я мну пластилин пальцами, а пластилин не комкается, пластилин стекает, как лава, лава, лава все выжигает вокруг. Выжигает кругами. Павел выключает душ на ощупь, тянется к полотенцу. Одно, второе. Лава царапает кожу. Придет, придет серенький. Укусит. Четыре, пять.

Дверь кабинета открывается, Павел видит врача, врач стоит у окна. Павел садится на стул, смотрит на потолок, на стены, на пол, Павлу нужно за что-то зацепиться. Павел сейчас объяснит доктору про дыры, про воду, про ножницы. Павел объясняет, что он умирает. Он спрашивает: «Доктор, я умираю?». Врач отворачивается, прием окончен.

Павел не дышит, Павел находит дверную ручку. Павел не упадет, сегодня еще не упадет, сегодня продержался дольше вчерашнего. Сейчас в полу прорежется дыра. Доктор, верните все на прежнее место, несколько лишних секунд.

Павел вышел заранее, Павел все предусмотрел. Дождь начинается на пару секунд раньше. Катя звонит утром, Катя назначает встречу в стеклянном кафе. Павел знает прогноз погоды. Три минуты пятьдесят три секунды пешком. Надутый парус. Катя знает про дождь. Павел не опаздывает, никогда не опаздывает, Павел выходит заранее, четыре, пять, иду искать, кто не спрятался, дождь через три, две минуты, через пару секунд. Павел оборачивается, вместо дома стена воды, луна, водные счетчики зашкаливают, лава, горячий сахар, пластилин. Все ответы неправильные.

Дмитрий Головин

«Лексус» подъехал, болезненно хрустя гравием. В утренней тишине звук показался неприлично громким, нарушающим торжественное оцепенение вокруг – подмороженная трава у берега, зеркало воды, замерший в отдалении лес – все выглядело навеки беззвучным, как перед сном. Хозяин вылез из машины, с заранее недовольным лицом оглянулся вокруг, сунул Быкову пятерню для приветствия. Маленькая пухлая кисть упакована в понторылые перчатки тонкой кожи, с прорезями. На голове норковая кепка. Любит себя. Сопровождающий – молодой парень с челочкой из-под вязаной шапочки появился с другой стороны со смущенным видом, словно заранее извиняясь. В ботиночках на тонкой подошве, модном пальто – посланец теплого офиса среди уральского леса. «Кепочка с шапочкой» подумал Костя и невольно улыбнулся.

– Знакомить не надо? – бодро начал паренек. – Повторю на всякий случай: Константин Владимирович, хозяин… – он замялся, подыскивая определение Костиному владению.

– Дома, – подсказал Костя.

– Да! – обрадовался паренек, махнув рукой в его сторону – Дома! И Владислав Григорьевич, – он махнул рукой в другую сторону.

Костя потянулся было снова пожать руку, но остановился – только что здоровались. Владислав Григорьевич неопределенно хмыкнул, не шевельнувшись в ответ.

– Ах, да! Меня Богдан зовут. – Паренек потряс рукой по направлению озера, будто ему представляясь.

– А где дом-то? – деловито спросил Владислав Григорьевич.

– Да вот же он! – усмехнулся Костя, указав на ряд елей в отдалении. – За елками.

Хозяин «Лексуса» решительно двинулся в указанном направлении. Костя хотел было обогнать его, показывая дорогу, но тот шел быстро, забегать вперед Костя не стал. Пусть ведет, раз знает. Так и дошли до калитки.

Забор имел устрашающий вид – собран из двухметрового горбыля с рядами колючки поверху. Калитка под стать забору – из таких же кривых досок. Да и месторасположение ее определялось только по огромным ржавым скобам, прикрытых досками. Замочная скважина смотрелась мини-дуплом.

– Забор-то… – произнесла «кепка» укоризненно. Костя смолчал. Забор-то, да. Когда они с отцом в начале 90-х огораживались, Костя предложил купить нормальную необрезную доску – и строить легче, и вид лучше. Отец же, помявшись, признался, что дважды уже слышал, как со злобной завистью сторожа с базы отдыха говорили «буржуй строится» – боялся, спалят. В целях социальной справедливости. Поэтому забор был из бросового горбыля – так спокойней. Да и стоял он уже двадцать лет, не хорошея. Поправлять не было сил и желания.

Костя открыл калитку и впустил гостей во двор. Двора, собственно, не было – к низенькому крыльцу вел дощатый полусгнивший тротуар, справа от которого были сложены дрова, накрытые старым кровельным железом с приткнутым к ним косым дровяником, слева – недостроенный отцом стеклянный парник. Возле крыльца – неумело разбитый мамин цветник, заросший за пару лет перезрелой крапивой, пижмой и мокрицей. Костя сделал мысленное усилие, постаравшись посмотреть на все будто впервые – он в детстве так иногда развлекался, глядя на свой любимый чайный бокал, как на незнакомую вещь. Тогда получалось. Только надо было сосредоточиться. Сейчас получилось не очень.

– Колючка по периметру, – сказал Костя в пространство, – Ни одного проникновения за 20 лет. Хотя 20 лет назад в лесу всякие бродили…

«Лексус» снова хмыкнул. Вроде, нашел, чем хвалиться – тут и брать-то нечего, кроме ржавых лопат да сломанных граблей, прислоненных к стене сарая. Богдан промолчал.

– Дизель-генератор на десять киловатт на всякий случай, отопление от котла на весь дом проведено сотой трубой и печка на первом этаже. Котел в подсобке, чтоб грязь не носить, – сухо перечислял Костя, открывая дом. – Автономная сигнализация – на сотовый сообщение приходит, если датчик объема срабатывает. В трубах отопления – антифриз.

– Если срабатывает, кто выезжает? – заинтересовался покупатель.

– Некому выезжать. Можно соседу Вове позвонить или сторожам с базы – чтоб сходили, посмотрели, не пролез ли кто. Зимой сюда никто не ездит, а летом я сам здесь живу, на природе. Ну и сигнализация орет на все озеро, внимание привлекает.

Зашли в дом. На первом этаже – кухня и большая комната с печкой. Они с отцом все думали, как половчей эту комнату разделить надвое – так и не придумав, разгородили шкафами. Мать попросила сделать кроватку в углу – провели туда свет, повесили полочку для всяких нужд… Отец и умирал на этой кровати: на полочке теснились лекарства, светильник горел впустую – он не читал ничего, большую часть времени лежа с прикрытыми глазами, будто слушал, как внутри растет опухоль… Иногда глухо стонал – Костя слышал эти стоны ночью или входя неожиданно в комнату. Временами отец вставал и через силу шел колотиться с парником. Движения его были медленными, по лицу иногда пробегала гримаса – внутренности болели, и врачи тогда никак не могли определить, почему. Говорил «шевелиться надо», еле двигался, как больная черепаха. Потом уже, когда живот непомерно раздулся, Костя в Интернете нашел диагноз и понял – все. Неизлечимо. Не сказал никому, только молча смотрел на отца и иногда плакал, когда никто не видит, глядя на вершины сосен вокруг участка. Заходил в дом, садился возле кровати, разговаривал с отцом, стараясь не выдать своей догадки, гладил его по голове… Боль совсем его изменила – он стал простым, незатейливым, как трехлетний ребенок, и от этого Косте было еще горше – обманывать детскую доверчивость и наивную надежду на выздоровление.

Кровать так и стояла в углу, заправленная грубым покрывалом уже пять лет. Мама, постепенно в одиночестве сходя с ума, перемещалась по дому, спала в разных местах, таская за собой постельное белье то на второй этаж, где раньше ночевала Костина семья, то расстилая себе ложе на теплом полу кухни…

– Пол в кухне подогревается электричеством, – снова в пространство сказал Костя.

– По счетчику много нагорает? – мгновенно среагировал покупатель.

– Если всю зиму держать включенным, десять тысяч, – ответил Костя. Врубается. Деньги считать умеет.

Поднялись на второй этаж. Здесь было место для младшего поколения – Костиной семьи. Самое сладкое в его жизни – в солнечный летний выходной приехать всем, выпустить детей во двор на солнце, дышать запахом теплой земли и травы, стоя на своей земле… Дом был наполнен духом нагретого дерева, сосновых иголок, какой-нибудь сухой ботвы, которую мама сушила на зиму… Сейчас второй этаж был заброшенным и покинутым, безжизненным. Одеяла, покрывала, наволочки, свернутые аккуратно, все равно выглядели как кучи тряпья. В некоторых местах от стен отклеились обои, были видны следы протечек. «Лексус» сразу уцепился:

– Крыша течет?

– Это один раз протекло. Был дождь с сильным ветром, и из-за этого вода попала между обрешеткой и металлочерепицей. Я потом все заделал. Можно слазить, проверить.

«Лексус» опять неопределенно хмыкнул. «Цену сбивает» – с неожиданной злобой подумал Костя. С другой стороны, понятно – для «Лексуса» их дом – просто один из вариантов.

– Вид из окна на лес. С другой стороны на озеро.

Никто не откликнулся.

Обогнули дом. Костя подвел всех к мастерской на задах. Открыл дверь, зажег свет, пропустил внутрь. Мастерская была сделана не по уму – пристроена к дому позже и, главным образом, для того, чтобы скважина зимой не промерзала. Вместо того, чтобы устроить в ней крепкий рабочий стол с удобным освещением, отец затащил внутрь два обеденных стола, сваренных из уголков, какие-то списанные тумбочки с базы отдыха – все это купил за пару бутылок у сторожа и так гордился своей удачной сделкой, что у Кости рука не поднялась выбросить.

На одном из столов лежал жестяной китайский фонарик. После смерти отца, летом, Костя попробовал было им посветить – у него не получилось, он развинтил корпус, чтобы сменить батарейки. Каждая из батареек была обернута аккуратно оторванной по размеру бумажечкой – чтобы не бултыхалась в корпусе, а сидела плотно. Костя представил, как отец заботливо рвет эту бумажечку артритными пальцами, оборачивает батарейки и его накрыло… Несмотря на новые батарейки, фонарик не заработал – так и лежал сиротливо. И все равно рука не подымалась отправить его в мусорку.

– Скважина на 35 метров. Насос подключается в розетку. Всюду медная проводка на два с половиной квадрата, – произнес Костя нейтральным голосом.

– А вода, какого качества идет? – «Лексус» спрашивал уже без интереса, больше для проформы. Похоже, принял решение.

– Великолепного качества. Пить можно прямо из шланга. На участке еще две скважины для полива, две стеклянных теплицы, баня… Ну и насаждения.

Прошли в баню. Дверь в парилку открылась с адским скрипом. Богдан аж поежился. Печка была не покупная – самодельная, сделанная по Костиным чертежам. Сварена прямо внутри бани из десятого листа.

– До ста градусов летом разгоняется с двух закладок печи, зимой – с четырех. Вы парильщики, вообще?

– Не особо – поморщился «Лексус», – так, для отдыха варианты рассматриваем…

– Отдохнуть тут есть где… – неопределенно протянул Костя. Ему все меньше хотелось демонстрировать заинтересованность в сделке и пытаться понравиться «Лексусу». Если бы сейчас все расстроилось, он бы, наверное, даже испытал облегчение. Говорить больше не хотелось.

– Не скинете? – вдруг спросил «Лексус» с человеческой интонацией. – Баня старая, забор переделывать надо и вообще…

– Вообще все это учтено в цене, – отрезал Костя, – сами знаете, что она адекватная.

Сейчас или сорвется, или нет. Да плевать.

– Знаю, да… – протянул «Лексус».

Помолчали.

– Пойдемте в дом, если согласны, подпишем договор? – очнулся Богдан. – Стороны согласны?

Он заискивающе посмотрел на «Лексуса». Тот кивнул.

– Хорошо. Пойдемте, подпишем. – Выдохнул Костя и посмотрел на вершины с детства знакомых сосен за забором.

Казалось, они застыли в молчаливом презрении.