Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

НаталиЯ ЛОГИНОВА

Неодиночество

И тут пошел снег.

Я проверил календарь – все еще май, отодвинул ноутбук, вскочил и пошел на улицу. Накинул, конечно, в коридоре старую дедову телогрейку, а вот переобуваться в кроссовки было лень, и я вылез на крыльцо прямо в драных тряпичных тапках. Вокруг была чудная ночь, тихая, волшебная, снег плавно опускался на ветки кустов у входа, и я не выдержал, выудил из кармана сигарету с зажигалкой и закурил, притопывая от холода.

– Замерзнешь, шкет!

Это Рэй. Я улыбаюсь себе под нос. Потом, раз уж все равно середина ночи и никого рядом нет, оборачиваюсь, качаю головой:

– Не замерзну!

– И этим делом не увлекайся, – делано-безразлично. Это он так заботится.

Хотя, спрашивается, зачем говорить? И так знает, что курю я редко, по особым поводам, чтобы ярче момент запомнился. В прошлый раз это был мой день рождения – а он был в марте. Две сигареты за два месяца – не так уж и много! Да и потом – курю-то я из-за дыма. Выпустить горячий дым во влажный воздух и смотреть, как он растворяется. Выпустить – и смотреть.

Хорошая ночь! Пальцы почти окоченели, но я все никак не заставлю себя уйти в дом, стою, топчусь, шмыгаю носом.

– А вот если бы я лег спать вовремя, то ничего этого бы не было! Видишь, видишь! Одна польза.

– От вашей-то переписки? – добродушно ухмыляется Рэй. – Ну-ну. Тебе надо быть посмелей.

Да знаю я! Но одно дело – переписываться с «принцессой Мононоке» с кадром из мультфильма на аватарке, а совсем другое – с живой девушкой, да еще и красивой. С «Мононоке» мы за несколько месяцев обсудили все – от джаза до белых медведей, а вот как только с подачи Рэя обменялись фотографиями, пообщались по видеосвязи, я как-то…

– Застеснялся? Занервничал? Струсил?

– Рэй!

Выбрасываю окурок в ведро с мусором, залитое растаявшим снегом, и захожу в дом.

Внутри тепло, полутьма – светятся лишь лампочка у входа и ноутбук; вскипятить чайник теперь на плитке, еще немного поработать и спать, спать. Можно налить горячей воды в бутылку, положить в холодную постель – будет грелка; так и сделаю. Рядом со столом, конечно, пощелкивает обогреватель, но от него уже давно больше вони, чем тепла. Не знаю, зачем я его вообще включаю. Наверное, по привычке. Для самоуспокоения.

– Напиши матери, – подсказывает Рэй. – Может, даст денег на новый.

Он сидит за столом сбоку от меня и, не стесняясь, дымит сигареткой. Дескать, ему можно.

– Да, мне можно, – довольно кивает Рэй. – Мы же договорились, верно? Я не сбиваю тебя с пути истинного?

– Нет.

Ему все можно, и он это знает. И всегда переспрашивает. Страшно тактичный и внимательный: если бы мне и пришлось его выдумать, я бы не смог. Фантазии бы не хватило – чтобы столько всего в одном человеке, и при этом чтобы он был настоящим, вот таким настоящим, с недостатками, обидами, шуточками, вот настолько – настоящим.

– Ты себя недооцениваешь, – сказал бы мне на этой Рэй, но он занят: слушает, как закипает чайник, как начинает шуметь и урчать в его металлическом теле вода.

Но до кипения еще долго: плитка вообще дело не быстрое, долго нагревается, долго стынет. Может, купить нормальный чайник? Но нужнее обогреватель. Надо написать… а вот сейчас и напишу, пожалуй: я ставлю напротив себя ноутбук, открываю почту. Или нет, сначала посмотреть, сколько стоит…

Одно непрочитанное сообщение.

В книгах в таких случаях пишут: екнуло сердце. Но у меня сердце не екает. У меня в середине груди появляется что-то вроде разрастающейся черной дыры, которая засасывает все внутренности. Прямо представляю, как отрываются и улетают в нее почки, печень, желудок…

Письмо от мамы.

Оглядываюсь на чайник, но он еще и не думает кипеть. Деваться некуда.

Не помню, чтобы она писала мне о чем-то хорошем.

Думаю, не посоветоваться ли с Рэем, не отложить ли на завтра – в конце концов, я должен был уже спать – но все же кликаю мышкой на письмо.

Рэй наблюдает за мной, пока я читаю:

– Помни, что все это – не твои проблемы.

– Рэй, это мои родители! – Я не выдерживаю, хлопаю крышкой ноутбука, начинаю ходить по комнате.

Рэй – само спокойствие:

– Саша, тебе девятнадцать.

– И?!!

– А им шестьдесят. И они сами это выбрали.

Иногда я его ненавижу. Вот, например, сейчас: я даже ору на него, забыв про чайник. Как ему легко рассуждать! А мне что делать с «этим всем»: забыть?

– А что, спрашивается, ты можешь сделать?

Я молчу, он добивает:

– Они сами это выбрали. Сами. Ты не можешь решать за взрослых людей, как им жить. Даже если жить – это синоним «мучиться».

– Да пошел ты! – Но этого я не говорю. Снимаю несчастный чайник и наливаю кипяток, поглядывая на Рэя, который закуривает очередную сигарету. С распущенными седыми волосами он похож на престарелого хиппи, только его любимый камуфляж портит образ. Он ловит мой взгляд, приподнимает бровь: успокоился? У меня не получается шевелить одной бровью, и я каждый раз немного завидую.

– Поедем завтра, – и я смотрю в окно. Там все летит и летит снег, и я хочу, чтобы «принцесса» прямо сейчас написала: «Я никак не могла заснуть, а потом – ты не поверишь…».

Но она, конечно, не пишет.

А утром идет дождь. Мелкий, нудный; Рэй остается торчать в привокзальном кафе, а я успеваю полностью вымокнуть, пока добираюсь до родной пятиэтажки.

Я описывал вокруг дома круги. Возвращался из школы, шел, шел, подходил к своему подъезду – и вместо того, чтобы завернуть в него, шел дальше, словно мне не туда. Больше всего я боялся, что кто-нибудь из знакомых или соседей это поймет, поэтому на всякий случай шагал очень уверенно, быстро, как самый обычный мальчишка, который спешит кинуть сменку в угол и усесться за мультики. У меня даже была заготовлена какая-то фраза на случай, если кто-то решит меня «раскрыть» – но она ни разу не пригодилась.

Сейчас меня тоже тянет обойти вокруг дома раз десять, а потом – обратно на электричку, но я сворачиваю в подъезд. У двери в квартиру все-таки замираю: смотрю на облупившиеся доски и вслушиваюсь в тишину. Наверху хлопает соседская дверь, и я достаю ключи.

Отца нет дома.

Мама умудряется одновременно меня кормить и обвинять:

– Супчик будешь? В такую погоду надо есть горячее. Отец переживает, зачем ты ему эти глупости сказал? Какой-то Рэй…

– Мам…

Но ей надо выговориться:

– За квартплату долги, он не платит, я говорю – сходи, узнай, а он… Вчера орал, у меня давление поднялось, сто шестьдесят намеряла, выпила таблетки, а еще и погода, видишь, за окном что? Не знаю, как ты там сидишь. Не дом, одно название. И зачем? Вернулся бы сюда, а то институт бросил….

– Я на заочке, мам. Скоро экзамены.

– Да что эта твоя заочка, какое это образование, – машет мама рукой, – а что ты хлеб не ешь? С ним-то сытнее! Хорошо хоть военкомат не звонит. Аленке звонят. У них там кредиты какие-то, надо отдавать, а денег нет… Еще и ребенок второй на подходе. Я отдала ей, что было…

Понятно, на обогреватель придется искать самому. Я пытаюсь думать о делах практических, а мамина речь обволакивает меня и неуклонно прижимает к земле, возвращает в детство, в одинаковые дни в этой старой квартире, где десятилетиями не было ремонта, где вечный затхлый воздух и у каждого своя полка в холодильнике, где ты стоишь под душем, а тебе на голову сыплется с потолка побелка: безденежье, безысходность и бесконечность. Это – никогда не кончится. И все это чувствуют и мучаются, и мучают друг друга, и моя сестра сбегает в никуда с дальнобойщиком, а мать терпит моего отца, но уже никогда не уйдет, а я вечно сижу запертый в темной комнате, потому что мне вечные четыре года, и я не отнес свою чашку на кухню, а папа предупреждал.

Не надо злить папу.

Есть еще целый список, чего не надо: получать оценки ниже четверки, ходить ночью в туалет (папа чутко спит), громко грызть яблоко, звать домой друзей, приходить после десяти, слушать группы с волосатыми вокалистами, любить стихи, носить рваные джинсы, собирать календарики, сочинять музыку, иметь свои деньги…

Хорошо, что все это закончилось.

Хоть мама так и не считает:

– Бросай страдать ерундой…

Но я уже не отступлюсь. Я столько раз пытался подстроиться и не раздражать, что однажды устроил ядерный взрыв прямо в нашей квартире – и очень ценю этот маленький личный Чернобыль. И напоминаю:

– Мама, я не один. Я живу с Рэем, и нам вместе хорошо.

Пауза.

Можно ли назвать паузу «мхатовской», если она не в театре?

И в этой паузе за окном чья-то сигнализация. Пиу-пиу! Пиу-пиу!

Мама горестно качает головой:

– Отец говорит, ты больной. Тебя надо к врачу…

– Я хожу к психиатру, – и мама смотрит на меня в ужасе. Я не выдерживаю и улыбаюсь:

– Мам, но ты же только что сказала – мне надо к врачу! Вот я и хожу. Вернее, езжу.

– Но ты же не сумасшедший! Саша! Что ты глупости какие-то говоришь!

Главное, думаю я, даже не пытаться объяснять ей про фобии: их еще не изобрели, а все болезни лечатся травяными сборами, кроме давления. Давление у мамы не из-за того, что на нее последние тридцать лет орет отец: нет-нет.

– Мам, я пойду.

Рэй был прав: чем тут поможешь? Обещаю написать сестре, нет, звонить не буду, мама, я не люблю разговаривать по телефону. Все еще не люблю. Деньги есть: мама не понимает, что такое «фриланс», поэтому я вру, что подрабатываю на стройке у соседей.

– Я бы привез тебе цветов, но не уверен, что отец не выбросит.

– Береги себя, сынок, – она меня обнимает, и мне становится снова страшно жалко ее и их всех, и ровно на мгновение хочется остаться и что-то сделать, что-то поменять… Но тут я вспоминаю, что отец не разговаривал с мамой два месяца после того, как она сама поменяла кран в ванной.

Я отстраняюсь. И еще прощаясь с мамой, я уже скучаю по Рэю.

И уже на подходе к вокзалу чувствую, что мой мир принимает меня обратно. Вокруг снова двадцать первый век, мой ноутбук подключается к вай-фаю, пока я расплачиваюсь за американо. Проверяю рабочую почту, и тут, наконец, просыпается «принцесса», счастливо прогулявшая философию.

Рэй делает выразительное лицо, которое переводится как «предложи ей встретиться, идиот».

Ну-ну. Встретиться. Ну-ну.

С другой стороны, тут же догадываюсь я, погода на улице – верх уныния! Она никуда не пойдет. Можно и предложить.

Принцесса Мононоке соглашается: погода – мрак. Я выдыхаю. Но она продолжает: раз я в городе, можно созвониться, поболтать.

По телефону.

Поболтать.

Логично, я же на вокзале. Тут хороший сигнал. Тут нет роуминга.

Закончились деньги? Разрядилась батарея?

Я хватаюсь за кофе, вижу, что рука у меня дрожит. Когда все это уже кончится?

Допиваю, ставлю чашку на стол, пишу:

«Можно. Наберешь мне?».

И быстро, чтобы не передумать, печатаю свой номер.

Отправлено.

Откидываюсь назад, сердце колотится.

– Дыши глубже, – негромко советует Рэй. – Хочешь, пройдемся к поездам?

Он прав: мне становится легче. Я успеваю дважды пройти платформу из конца в конец и получить чемоданом по ноге, пока телефон не начинает жужжать.

Да-да, я так боюсь звонков, что даже телефон на бесшумном режиме. Смотрю на экран, набираю воздуха в грудь, нажимаю «Ответить».

– Привет! Эммм… Это Дина… Ну, с сайта… У меня там ник…

Господи, она смущается! Я выдыхаю и начинаю тараторить в ответ: да, да, конечно, я понял, какая Дина, а я на вокзале, скоро поеду, погода – а вот ночью шел снег, ты видела снег?

Рэй тактично отходит подальше и закуривает. Я хожу кругами и, если уж начистоту, пропускаю свою электричку, но мы говорим и говорим, и уже приходит следующая, и я все-таки сажусь в нее. Встаю в тамбуре перед дверью так, что разговариваю я с проезжающими мимо заборами и деревьями.

– В любой момент может пропасть связь, – честно предупреждаю я, и она пропадает посреди каких-то елок.

И снова появляется, когда я включаю дома: ноутбук, воняющий обогреватель, чайник.

Снова она, теперь уже в объективе веб-камеры: кажется, мы еще столько не обсудили!

– Только не смейся, не будешь? Не будешь? Пообещай, что не будешь! – обещаю, и она переходит на громкий шепот:

– У меня есть воображаемая сестра-близнец.

– Круто!

– Правда?

– Конечно!

Она чуть краснеет и улыбается. Поясняет, оглядываясь на дверь в комнату родителей:

– Она создана для того, чтобы всех устраивать. Она совершенна и идеальна, как Мэри Поппинс в фильме, помнишь, она поет: «Ах, какое блаженство, я – само совершенство»? Вот, Дина-номер-два такая и есть. Каждый раз, когда мама или учителя говорили: «Почему четыре, а не пять? Почему двойка по ОБЖ?» – и в этом духе, я представляла, что это все к ней.

– Это гениально! – Я восхищен. Рэй показывает большой палец с кровати, где он валяется с книжкой.

– Эй! Ты обещал не подслушивать!

– Хорошо-хорошо.

– С кем это ты? – Дина удивленно вглядывается в экран – пытается найти в полутьме комнаты моего собеседника. Я замираю.

– Она все равно рано или поздно узнает, – бурчит Рэй себе под нос.

Ну и куда мне теперь деваться? Я вцепился ладонью в мышку как в спасательный круг:

– Понимаешь… У меня тоже есть воображаемый… Хм…

– Друг?

В голове фоном: ну вот сейчас-то она и поймет, с кем связалась. Сейчас-то и поймет. Это конец.

– Нет, – решаюсь я, поглядывая на Рэя. – Не друг. Скорее – отец. Ну, каким он должен быть.

Дина показывает мне большой палец:

– Наши люди! Ты тоже его выдумал?

– Нет. Я об этом никому не рассказываю.

– И не пытайся. Когда я рассказала маме, она полгода водила меня к психологу. Хотела починить что-то в голове. А мне просто было удобнее так жить.

Я так часто киваю, что голова скоро отвалится. Да-да-да.

– Я его не выдумал. Вернее – частично. Так звали героя одной серии книжек из девяностых. У него похитили сына, и он его искал. Четыре книги.

– Нашел?

– Нашел.

А я книжку нашел. Не помню, сколько мне было лет тогда, помню, что отец в очередной раз меня запер в темноте, а я уже научился читать книжки в свете, который пробивался через дверную щель. Из них-то и появился Рэй: смелый, умный, заботливый, который побеждал врага за врагом только ради того, чтобы в итоге найти своего сына и крепко-крепко его обнять. Не знаю, сколько раз я перечитывал это чтиво никому не известного автора, сколько раз представлял себя на месте этого самого мальчика, которого похитил злобный монстр, но однажды мой мозг сделал фантастический твист: а знаешь, на самом деле Рэй здесь, рядом. Просто он невидимый для других – и неосязаемый, поэтому не может тебя защитить; но он рядом.

Он всегда рядом.

Не знаю, как у меня получилось ей рассказать, но она поняла. Говорили долго, попрощались, а потом – потом опять пошел снег! Я выбежал на крыльцо в тапках, достал зажигалку и сигарету.

– Простудишься, шкет!

– Рэй! Она поняла!!!

Полина Одинцова

Дракон

За окном вдоль длинной серой набережной идет человек. Он определенно в наушниках, походка его подчиняется строгому внешнему ритму. Движение, заканчиваясь, имеет еще запас, но вдруг прерывается и подается по амплитуде обратно. Знакомая степень свободы – ты в музыке, она в тебе, и вы идете куда-то, как будто есть цель. Он один в городе с такими плечами, такими ломаными в локтях руками в карманах черного пальто, взглядом поверх Невы, поверх людей, машин. «Полина, ты мне веришь?» – схватила плащ, выдергивая из кармана последнюю купюру, бросила на стол, она упала, бог с ней, найдут. Дверь тяжелая, машины, посмотри налево, направо, иди, вижу. Сумка? Здесь, думала, оставила в кафе.

Черные брюки, черные туфли, пальто мятое, волосы черные живут своей жизнью. Раз, два, рукой отмахивает, кто поет у него внутри? Невольно мое тело входит в резонанс с его движением. Мы идем в ногу, раз, два, отмах, раз. Кто он такой? Куда движется? Мой рассказ неделю стоит на первой фразе, я повторяю ее как мантру, но не работает, текст не идет. Завтра сдавать. Смотрю в его спину, пальто ходит по лопаткам. Может, он мой персонаж?

От моста к мосту, меж светофоров. Он подходит к краю тротуара, и свет изменяется на зеленый. Ни секунды задержки, рука, плечо, отмах. Я дышу на четыре и так же, как он, не смотрю по сторонам. Переход, арка, двор, дверь в глубине. Мне немного страшно. Путь наш окончен, вот он, выбор. Подпираю арку в смятении. Даже если пойду – нужно выждать паузу, чтобы не заметил. А вдруг потеряю? Я рву на себя дверь, шагаю и в полумраке нащупываю стену рукой. Впереди, чуть выше (окно на лестнице?) проявляется светлый прямоугольник. Звучит знакомая тихая музыка, с каким-то эхом в самой себе, будто мелодия повторяется и запаздывает. Но вспомнить не могу. Страшно и нужно идти. Вернуться на улицу? Кто он? Нащупав рукой телефон, вытаскиваю из кармана. Буду держать палец на наборе, если что, закричу. Ступени. Широкие. С ложбинкой, стоптанной тысячей ног. Перила. Широкие. Пыль под ладонью. Поворот. Музыка смолкла. За дверью дверь, открыты обе. Пространство большое, сумрачное, но с движением внутри и будто смутно знакомое. Я не слышу своих шагов, странно.

«Ваш билет…», – блеет дребезжащий голосок. Сразу за дверью на стуле скрючилась старуха. Подбородок ее не отклеивается от впалой плюшевой груди, завешенной многоярусным блестящим колье. Вывернув голову, смотрит сквозь меня: «…билет…», но я уже вошла мимо в зал. Ряды и ряды кресел. Затхлый бархат, сбитые планки паркета. Вот он – в самом центре первого ряда. Свет рампы выхватывает танцовщиков на сцене. Фигуры, затянутые в черное. Движение тел не прерывается, волной передаваясь от одного другому. Они бросают себя на пол, затем необъяснимо, без усилия – вверх, сплетаются и размыкаются, передавая инерцию. Боль, вшитая в движение, полет, поиск, зыбкое объятье, одиночество, надежда. Я знаю этот язык. Динамик усиливает шум машин и шарканье ног на улице, под которое они танцуют. Я завороженно всматриваюсь, как вдруг в глубине сцены, где чернота поглотила материю, возникает еще одна фигура. Ноги впаяны в туфли, каблуки-копыта, бесконечное трико, голый торс венчает женская грудь. Соски крашены золотом, шея над хрупкими ключицами оканчивается овечьей головой. Белеет кожа в мертвенном свете прожектора. Фигура медленно поднимает одну руку, другую, хлопок. Шаг, поворот. Я чувствую, как подкатывает тошнота. Хлопок, шаг, поворот. Поворот. Ноги немеют, я оседаю на пол прохода. Поворот. «Не так!!! Полина, ты мне веришь?» – истошно орет человек из первого ряда фигуре в глубине сцены. Это моя фраза. Я ношу ее в себе, зачаток рассказа, белая как яйцо, из которой должен появиться новый, абсолютно свеженький рассказ. Но нет, она мучает и мучает меня, водя по кругу внутри по стенкам скорлупы. И нет конца «полинатымневеришьполинатымневеришь…».

«Нет», – я выдыхаю тошноту. Человек с первого ряда поворачивает, медленно как в кино, свою черную голову.

Я бегу, хватаясь за ручки кресел, колено рвется о выскочившую половицу, бегу вон, он прав, и голова – не маска. «Ваш билееет…», – женщина, лестница, смутный просвет – туда. Нечем дышать, пыль, тошнит от пыли. Выдохни. Три, четыре. Я знаю, что он слушал тогда на набережной, я знала с самого начала. You’ve got me, babe… Позвонить. Ни телефона, ни сумки, черт. Почему ни зги не видно? Как я попала сюда? Вот этот коридор, да, помню. Нашаривая стену в облупившейся коже, иду на свет. Шаг. Шаг. Я слышу скрип пола, но не слышу шагов. Люди суть плоть. Плоть от плоти. От плоти зависят. Сердце бьет в легкие, желудок во рту – как удержать все это? Спина позвонками пересчитывает стену. Минуту, дайте мне минуту, я пойму. Наверное.

Впереди по коридору дверь выпустила свет. По нему прошел человек, держа в руках стул, затем поставив его в разлитую световую лужу, протянул руку назад и принял еще один у кого-то за дверью. С шипением или сопением каким-то, вытирая нос платком, показался другой человек и грузно уселся на жалко хрякнувшее под ним сидение. Я вдавила себя в стену.

– Что-с, начнем, – грузный мельком взглянул на второго, кивком как бы предлагая ему присесть, но тот с брезгливым, будто навязчиво болит что-то у него внутри, выражением узкого, странно плоского лица, уже усаживался и пристраивал на коленях длинный хвост.

– Сколько это будет продолжаться, интересно? – вопрос грузного был обращен ко мне, но я, запнувшись дыханием, смотрела лишь в его рыхлую обвислую щеку, пытаясь изо всех сил сообразить, во что такое вляпалась.

– Ну-с? – он ждал ответа.

– Я… я не понимаю…

– Вам самой не надоело? В который раз одно и то же. Когда ж хоть какое-нибудь разнообразие? Делать что-то будем? А?

– Я… – я вдавила ладони в глаза, утирая липкий пот с век, минута, секунда покоя, – Я не понимаю!

– Ладно, начнем снова. Хочу представить вам господина рядом, – он провел перед собой рукой. – Многоуважаемый Дракон. Ваш, персональный, милочка. Которого, как установлено правилами, Вы обязаны победить. Нет? Не припоминаете? А эти…, как вы у себя описываете… – человек заглянул в блокнот, лежащий на коленях и продолжил, подвывая, – …так называемые неприятности, невзгоды, потери и утраты, разлуки, горести, печали, предательства, а официальным языком, – он поднял глаза и словно вколотил в воздух, – ис-пы-та-ни-я, все это растет из первопричины, зерна, если хотите, бережно пестуемого нашим, простите, вашим уважаемым драконом. Вам требуется осознать источник всех этих недоразумений текущей драгоценной жизни, изменить нечто в себе и перейти на следующий уровень. Победить дракона своего, – лицо его скривилось. – А вы дурью маетесь, которую жизнь подряд, писульками занимаетесь, ничего не видите вокруг.

– Это не вы сейчас сказали…

– Правильно. Дошло. Бинго. Маменька, антагонист великий, такая вам и дадена, чтоб «страдать и бороться», как вы там выражаетесь. За себя, милочка, за себя. Расти нужно через себя. И развиваться. А вы страхи свои пестуете и носитесь с ними, как курица.

Дракон медленно повернул голову и тоже посмотрел в блокнот. Поморщившись, достал из внутреннего кармана пиджака очки в тонкой оправе и водрузил на нос. Затем смахнул хвост и переменил ногу, сцепив руки на колене. Хвост, несмотря на свой внушительный размер, плавно и беззвучно опустился на пол. Он был, словно животное, покойно улегшееся у ног хозяина. Лишь самый кончик, серый и скользкий, еле заметно вздрагивал. Снова подкатила тошнота. «… Ты мне веришь?…»

– Кто… – в горле высохло, голос сорвался, но я выдохнула и все равно спросила, – Кто такая Полина?

– Полина кто? Вы будете, милочка, в своем следующем воплощении. Это-то уж, как мы видим, подошло к концу.

– Я больше не я?

– Вы – всегда вы. Оболочки разные, обстоятельства разные. Проблемы только, дорогая, – он повысил голос и наклонился со стула ко мне, – у вас одни и те же из раза в раз. Не делаете вы выводов из уроков наших. Работать не желаете.

От его движения ко мне пахнуло сырым и прелым, как в лесу осенью. В коридоре за спиной вдруг снова робко возникли звуки той самой странно повторяющейся музыки. Я поняла, что он сказал. Торопиться больше некуда. Идти некуда и незачем. Музыка принесла с собой лицо человека в первом ряду. Черные волосы, сцена. «Полина…»

– Можно я все-таки еще раз попробую?

Дракон причмокнул губами, откидывая голову в сторону и почесывая шею рукой в белоснежном манжете. Ему было тягостно скучно.

– Ну, проверку пройдете, аттестуетесь, отчитаетесь где надо, почиститесь, отлежитесь и попробуете, – грузный человек потряс головой, записывая что-то в блокнот на коленях, отчего щеки его по-бульдожьи затряслись.

– Нет… я хотела бы в этой жизни еще раз попробовать. Ведь у меня там было еще сколько-то времени?

Дракон метнул взгляд поверх очков. Зрачки у него были змеиными, как две вертикальные полоски, рассекающие глаз. Ледяной сквозняк протянул по голым ногам.

– Вы не можете знать про время, – человек с блокнотом тоже поднял на меня глаза. – Голос его звенел, Это не ваш уровень. Вы просто человек.

Дракон продолжал пристально смотреть. И я узнала этот взгляд. Сколько раз он снисходительно скользил по мне, исполняемый разными людьми. Вызов. Ты и я. Кто кого? Я всегда поворачивалась, уходила. Считала себя уступчивой, доброй, внимательной, человечной, порядочной. Много слов есть у трусости. Я устала, Дракон, веришь? Бежать всегда тяжело. Думаешь, бежишь «к», а оказывается «от». Голос хрипит, но он пока есть:

– Я требую вернуть меня обратно.

– Вас и сюда-то никто не звал…– грузный повернул голову к Дракону, – Ох, ну что с ней делать? В протокол ведь уже внесли.

– По правилам, – голос Дракона был тихим и сиплым, – это ее выбор. Пусть идет. Я подожду. – Он снял очки и снова вложил их во внутренний карман пиджака. – До скорого, коллега. – Дракон поднялся со стула, и я почувствовала, что сознание оставляет меня. Я блаженно погрузилась в ничто…

Кто-то бьет по щекам и ужасно сильно давит на грудь.

– Давай, давай! Ну, есть контакт, поехали…– усатый мужик заглядывает мне в лицо, раздирая веки и ища что-то там. Я хотела возмутиться, но изо рта выходит только хрип. В голове мутно. И больно в ногах, ужасно больно.

– Вызвали? Скорую вызвали? Едут? Да, ждем, – чей-то женский голос.

– Не трогайте ее, вдруг что-то сломано. Пусть лежит. Не надо, не замерзнет, не зима. Машину поставьте поперек, чтобы нас не снесло тоже, как ее. Что, красавица, не учили тебя по сторонам смотреть? – мужик заглядывал мне в лицо. – Налево, направо, пошла. А ты прешь прямо под колеса. Чума… – мужик был явно рад тому, что я смотрю на него.

Я же вглядывалась ему в глаза и что-то странное видела за зрачками, как будто две полоски узкие вертикальные. Неприятно. Он сам такое знает про себя? Я отвернула от него голову.

Серая длинная набережная. Вдоль нее идет человек. Он, наверное, в наушниках, потому что походка его будто подчиняется какому-то внешнему ритму. Движение, знаете, уже заканчивается, но еще имеет запас, затем вдруг прерывается и подается слегка обратно. Такая свобода бывает в музыке, она в тебе…