Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Ксения Удулякова

Копеечка

Я, наверное, тут единственная, с кем он по-настоящему разговаривал. Хотя, на самом деле, он больше слушал. Но все равно я о нем часто думаю. Он важное сказал. Мы разговорились еще в автобусе, когда сюда ехали. Это было в первый день, а во второй мы просто кивнули друг другу перед обедом. И до самого вечера у меня такое хорошее чувство было, как будто солнце на улице и листья вот-вот распустятся. А вечером как раз все и случилось. А назавтра его уже не было.

Он в автобусе сам ко мне подсел, больше мест не нашлось. Все молчали. И я молчала, мне плохо было. Я видела, что всем так или иначе плохо, все мрачные, невыспавшиеся, одинаковые. Кто-то плакал. А он нет, он улыбался. Я поэтому его и запомнила сразу. Остальных до сих пор почти никого не различаю.

Я ехала и думала, как теперь все будет. Автобус трясет, мы все, как болванчики, сидим. За окном туман, то есть не туман, конечно, – облака, не видно ничего, но автобус сипит, дергается, заваливается то в одну сторону, то в другую, лезет на гору. Значит, что-то там все-таки есть, какая-то дорога. Он о том же думал, наверное, потому что на очередном повороте сказал: «А представляете, не было бы тумана? Какая там красота, подумать страшно». Я что-то ответила, потом он опять, так и познакомились. Он оказался журналист, немножко стеснялся этого, что ли. А мне стыдиться нечего, я бухгалтер тут в одной фирме. Видимо, как-то так я это произнесла, что он сразу все понял. «Что, – говорит, – обанкротились?» Я говорю: ну что-то такое. Он опять улыбнулся. И так мне легко стало! Я говорю: а вы-то здесь, какими судьбами, вам-то зачем, вы же молодой вроде, улыбаетесь. Он в окно посмотрел. Там посветлело – то ли день уже начинался, то ли мы ближе к солнцу выехали, высоко все-таки, облака где-то же должны кончиться. Помолчал, говорит: «А я отдохнуть».

Вот я это запомнила: отдохнуть. Мы все, конечно, сюда за этим, но он так это сказал, как будто никто из нас и предположить не мог, что такое настоящая усталость. Вроде бы журналист, ну что за работа. Сиди, пиши, с людьми разговаривай или там по командировкам езди. А видно, что, правда, устал. И надеется сбросить с себя всю эту усталость, и запрещает себе надеяться, и все равно. От чего устал-то? Спросить у него не успела, он сам начал меня расспрашивать. Кто я, что я, кто дома остался. Внучка, говорю, осталась, замужем уже, выскочила, представляете, в шестнадцать лет, вот родила две недели назад. Девочку. Он так обрадовался! Весь засветился, сразу видно, детей очень любит. «Надо же, – говорит, – а вы так молодо выглядите, а уже прабабушка, никогда бы не поверил». Я спросила: а у вас дети есть? И он с той же радостью: «Нет! Мне нельзя детей, у меня генетика такая, что дети страдать будут, я решил, что их не будет никогда. Если я что-то могу для моих детей сделать, то только это: чтоб они не родились». И улыбается, и безо всякой горечи, без иронии, а просто сияет, и все. Как будто счастлив. Ну, думаю, хорошо, ладно, у всех свои проблемы, и радости у всех свои.

Странный, конечно, это было видно. Нет, тогда я не думала, что он сумасшедший. Даже наоборот, он как будто был единственным нормальным среди нас. Вот говорят «сияет как медный грош», вот он иначе сиял, не сытым таким сиянием, не удовлетворенно, как после хорошего обеда, а… не знаю, как сказать. Как будто у него генератор внутри. Никогда такого не видела. Или как будто он сам и есть генератор. Такой был яркий свет от него, что я даже не могла понять, какого цвета у него глаза. Темные вроде, а вроде и нет. Не поймешь. Я даже забыла, о чем хотела его спросить.

Тут мы как раз и приехали. Вылезли из автобуса, потоптались немножко, сумки взяли. Не холодно, хотя так и не распогодилось. И не жарко. Никак. Вокруг сплошной туман, еле-еле видно деревья по краю парковки, а дальше вроде как обрыв, а может, кажется. А в другую сторону тропинка, там санаторий. Мы так и пошли вдвоем, он сумку мою взял. Я хожу плохо – лишний вес, стенокардия. Грудная жаба. Бабушка моя так говорила: грудная жаба. Это когда не можешь больше идти, потому что внутри себя натыкаешься на стену, и тогда надо постоять и подождать. И мы несколько раз стояли и ждали, когда мне казалось, что вот-вот начнется. Он спокойно стоял, не раздражался. Но мы не разговаривали. Он один раз только сказал: «Я так рад, что мы здесь». Или «счастлив»? Не помню уже. Потом дошли до санатория, ну, то есть, я считаю, что это санаторий, так привычнее. Я вообще люблю старые слова, из детства, я не люблю эти – спа, веллнес, пиар, эйчар, птичий язык. Санаторий – это место для оздоровления. И отдыха. Хорошее слово.

Расселили нас, номера небольшие, но удобные, одноместные, и пахнет в них чем-то приятным. Мой номер на втором этаже, около лифта. А на первом столовая, процедурная и зал для сеансов. Нам его сразу показали, объяснили, что раз в день мы должны тут собираться и обо всем разговаривать, и через месяц-полтора состояние наше обязательно улучшится. В зале стоят в кружок стулья, много, штук сорок или пятьдесят, а на стене три плаката. На одном человек со слишком широкой улыбкой и надпись: «Сегодня первый день вашей новой жизни!» На другом большими черными буквами: «1. Отрицание. 2. Гнев. 3.Торг. 4.Депрессия. 5.Принятие», – и буквами поменьше: «Экспресс-метод!». И еще плакат с морем и пальмой, через все море – надпись: «Счастливого отдыха!». Пальма какая-то искусственная. Все это мне напомнило детский сад, то есть, сейчас я так уже не думаю, а тогда показалось. Актовый зал в детском саду.

После обеда – тут невкусно кормят, по какому-то специальному меню, оздоровительному, я не знаю, из чего они все это делают, у еды даже запаха нет, – я решила пойти гулять. Туда, к краю обрыва. Вообще странно очень – мы все в таком состоянии, а тут обрыв прямо в двух шагах. О чем они вообще думали?

Я почему-то уверена была, что он там. И правда, он как будто меня ждал. Улыбнулся на мое «здравствуйте» и вдруг спросил: «А почему бухгалтер? Почему именно цифры?»

Наверное, он был хороший журналист. Ему хотелось все рассказать, и так рассказать, чтобы ему интересно стало. И я рассказала. Мама моя была бухгалтером, и отец, и дочка моя тоже была бухгалтером… «Семейное, я понимаю, а еще почему? Вы любите цифры?»

Никогда об этом не думала – люблю ли я цифры. Мне с ними хорошо, легко, это правда. С цифрами гораздо проще, чем с людьми, вот если бы люди могли так же, как цифры, в таком мире я хотела бы жить. С этой стороны дебет, с этой кредит, и они должны сойтись, и тогда все правильно. Вот чтобы с людьми так же: дебет, кредит, и ни горечи, ни сожаления. Мы все, вся семья такая, это наследственное: живем каждый сам по себе, свадьбы играем рано, разводимся быстро, стараемся не мешать друг другу, и чтобы сколько взяли – столько вернуть.

И еще я ему рассказала про копейку Петра Первого, эту легенду мне отец в детстве часто повторял, как у Петра в годовом балансе пропала копейка, и никто не мог ее отыскать, но один простой мужик – отец всегда говорил: «Простой мужик, как я, никакой не герой», – несколько дней и ночей сидел над годовым балансом и искал эту копейку, где она там пропала, почему дебет с кредитом не сходился. И нашел. И Петр его чуть ли не озолотил за это.

Он слушал внимательно, ему интересно было. Но уже не светился, а так. И вдруг говорит: «А может, она не хочет, чтобы ее нашли?»

Я даже не поняла, о чем он спрашивает. Как это – не хочет? Она просто копейка. Я ее всю жизнь ищу, каждый день, и если я вижу, что ее нет, я спать не могу, потому что на этой копейке держится весь мой мир. Сколько взял, столько и верни, не деньгами – так словами, или работой, или еще как. Я не могу, если дебет и кредит не сходятся.

«Я понимаю, – говорит. – Но без лишней копейки никак не получится. Кто-то всегда любит больше, пусть даже и на копейку. Кто-то всегда больше теряет. И тут ничего не сделать. Вот вы, например, любите и готовы для человека вообще что угодно – а не нужна ему ваша копеечка».

Такая тишина вокруг, ни птиц, ничего. Сумерки уже, облака так и висят со всех сторон, ничего не видно. Днем они были белесые, а теперь серые, и продолжают темнеть. И мы темнеем внутри них.

Я тогда все ему рассказала. И про тот день. И как дочка по телефону на кого-то кричала, а меня увидела – сразу отвернулась и зашипела в трубку. И как я ничего не спросила, сделала вид, что не слышу. Она все равно никогда со мной ничем не делилась, только «я сама разберусь» да «не лезь». Мы разъехались, как только она работать пошла, я ей квартиру купила в ипотеку. В том же подъезде, чтобы и вместе, и все-таки не друг у друга на голове. Рядом совсем, я на три этажа ниже, если ей что-нибудь понадобится – я сразу прибегу. И внучка с мужем недалеко, через два дома. Но их я редко вижу, им все некогда.

А в тот день я поднялась к дочери, а там не заперто. Я зашла и сразу поняла, что нет никого в квартире, пустота и… тьма, что ли, не могу объяснить. И еще из коридора увидела: на кухне на полу что-то черное лежит, какие-то подушки, что ли, а может, тряпки сбившиеся, большая тяжелая куча. Я очень старалась рассказать ему так, как все это увидела, но у меня не получалось. Я плохо говорю, считаю лучше.

И вдруг он спрашивает: «А вот это – отрицание, гнев, торг и так далее, вы до какого этапа дошли?» Я говорю: ну, до четвертого, до депрессии, как и все мы тут. А уже совсем стемнело. И вдруг мне так захотелось уйти с этого обрыва, просто поспать, отдохнуть, не думать, не вспоминать. Он улыбнулся опять и говорит невпопад: «Там, внизу, очень красиво должно быть. Огни. И вообще – мир. Отсюда, жалко, не разглядеть, темно. Я тут погуляю еще, вы одна дойдете?» Я ушла. И спала хорошо, выспалась. Я редко высыпаюсь в последнее время.

А на следующий вечер был наш первый сеанс в этом актовом зале, все пришли, и он тоже пришел. Наставник наш – я до сих пор путаюсь, как его называть: проводник? терапевт? – сказал, что надо сесть в кружок и каждому рассказать, почему он тут, а все остальные должны поаплодировать – за то, что человек такой смелый и все высказал вслух. Мы так и сделали. У одной муж умер, другая узнала, что смертельно больна, у третьего проект сорвался, а банк потребовал денег, – все как обычно. Я тоже сказала: «Я здесь потому, что у меня убили дочь, а потом на меня повесили долг фирмы, а директор сбежал, и я теперь нахожусь в стадии депрессии, но надеюсь, что с вашей помощью скоро перейду в стадию принятия». Все поаплодировали.

Он молча слушал. Не улыбался. Чему тут улыбаться. Когда до него очередь дошла, он сказал: «Я здесь потому, что позавчера покончил с собой, как и все вы. Только вы отказываетесь это признать, потому что вы боялись жить, а теперь боитесь смерти. Но продолжайте собираться тут каждый вечер, аплодировать друг другу, и может быть, через месяц-полтора все у вас наладится».

Глаза у него были серые, тусклые, и в них была ужасная, ужасная усталость.

Встал и вышел. Больше мы его не видели. Нам сказали потом, что он, наверное, просто сошел с ума – от горной болезни что-то там перемкнуло в мозгу.

Куда он делся, мы так и не узнали. Когда нам на следующем собрании сказали, что его не могут найти, мы даже не поняли сначала, стали выяснять, где, чего, а потом кто-то спросил: «Может, он покончил с собой?»

Стало очень тихо. А потом кто-то засмеялся. И мы все засмеялись – истерически, счастливо, смеялись и смеялись. Не могли остановиться.

Наташа Чавес

Рынок

Сегодня поняла, что не люблю гвоздики.

Их равномерные складки делают белый цвет бумажным, а красный они превращают в тряпку. Но самые бездарные гвоздики – это розовые. Рюшечки комбинации немолодой женщины… Причем не в полумраке спальни, а на улице или в свете микроволновки ранним утром. Это уже не выглядит бесстыдно – это выглядит жалко.

Но натюрморт я все равно допишу.

Купила же я зачем-то это ведро гвоздик.

Бесполые, бессмысленные цветы…

Вдруг вспомнила, что давным-давно Глеб мне подарил букет гвоздик. Вот они откуда вынырнули. Что же я ему тогда сказала? Не помню…

Больше Глеб мне цветов не дарил.

Краб мой, Бог мой – где ты сейчас?

Сегодня будет душный день. Скоро комнату затопит солнце, и все постареет. Полетит пыль, и картины – развешанные, расставленные, законченные и брошенные начнут мучить меня своей бессмысленностью. Нужно уходить. На рынок. Там пыль здоровая, степная. Куплю фрукты, мясо и устрою вакханальный натюрморт. Или пять баклажанов и лимон. Баклажан. Его вязкий цвет – это космос. Пленка, натянутая на застывший мир. Главное – не брать его в руки. Эта бутафорская легкость – шутка природы. А какое унижение жарить баклажан! Превращение Вселенной в грязь.

Дверь. Я очень хорошо знаю мою дверь. Папа когда-то обил ее кожзаменителем. Наверное мне тогда было лет шесть, потому что бронзовые гвоздики-зонтики я начала изучать на уровне ручки и замка. Запах дерматина, дырочка, из которой тянется серая вата, скважина замка, в которую можно увидеть отца, когда лифт останавливается на нашем этаже. Дверь – это граница, за которой с родителями могли происходить страшные вещи. Когда меня оставляли дома одну, я могла часами сидеть и слушать животное движение лифта. Ничего страшного с ними за дверью не произошло, и они умерли дома в безопасности – каждый от своей болезни. Однако дверь осталась той чертой, которую мне переходить не нравится. Теперь, когда я могу зарабатывать на натюрмортах, я выхожу только за едой и цветами. Раньше еще был Глеб. Глеб-хлеб. Иногда я забываю, как он пропал. Память эта такая нора, в которую лучше не залезать целиком.

Все, иду на рынок!

Когда я выхожу из дома, я чувствую себя черепахой, выползшей из панциря. Воздух освежает, но постоянная незащищенность утомляет.

Я люблю людей и собак, но издалека.

Сегодня я должна выйти. Дом-панцирь выжимал меня наружу.

Иду.

День яркий, слишком яркий.

Цвета, наполненные солнцем, не ждали моего взгляда, а рвались к нему, как реклама. Залезали в глаза, наполняли глазницы. Я вдруг почувствовала, что тону. Как когда-то в Днепропетровске: мне было одиннадцать лет, я тонула в пяти метрах от берега, но ни мама, ни остальные отдыхающие меня не видели. Я не могла кричать и понимала, что умру сейчас, в одиннадцать лет и все исчезнет… Но меня спасли. И сейчас я почувствовала то же самое – я тону.

Последнее что я увидела – это баклажаны, сложенные в неровные ряды, потом черное…

Я ослепла.

Это было так невероятно, что я прошла еще несколько шагов.

Сначала меня задели, обругали, потом теплые, ловкие руки и тихий женский голос повели куда-то. Посадили – кажется, на ящик. «Я тут посижу, и все пройдет… Спасибо вам!» – сказала я в пустоту.

Суета прошла, и про меня забыли.

Теперь, когда запахи стали сильнее, я подумала, что баклажаны не пахнут, и их трудно будет найти… Зато сильно пахла клубника… В клубнике есть что-то бесстыжее… Другой запах появился справа. Мясо жарят… Мужики, наверное, стоят вокруг жаровни, и глаза их блестят как жир на шашлыке. Движение воздуха – легкий запах детского, загорелого.

Отчаянья все еще не было, только недоумение. Я трогала свою руку – сухая, сложная. Потрогала свое лицо и вдруг осознала, что это граница – дверь между мной и миром. Это невозможно было понять, когда смотришь глазами.

Паника началась, когда шумы стали отдалятся. Рынок закрывался. Я представила, как буду ходить по пустой площади, размахивая руками, и пустота станет бесконечной. Захотелось потрогать баклажан и руку той женщины, которая меня привела сюда. Ветер тронул волосы. Я встала.

Вдруг черное раздробили красно-белые пятна. Гвоздики. Их было так много, что черное исчезло. Цветы встречали меня, покачивая разноцветными головками.

Мир возвращался.

Я нашла сумку, поправила волосы.

«Возьмите клубники – недорого!» – женщина-казашка ждала грузчиков и пересчитывала мелочь. «Клубника у вас красная, как сырое мясо» – зачем-то сказала я и медленно пошла искать выход.

Ветер продолжал играть с моими волосами. Домой идти не хотелось.

Я села в первый подъехавший троллейбус. Город плыл за окнами – новый, свежий, салатово-желтый. Значит, все это может вдруг исчезнуть? Огромные тополя почти скрывали дома, и окна подмигивали сквозь листву, и казалось, что за каждым стеклом готовится что-то хорошее. Все вокруг: стая голубей над маленькой старушкой вытряхивающей хлебный сор из пакета, собака с радостным лаем бегущая за велосипедистом, разноцветные магазины, густые деревья, дома и подъезды играли с солнцем. Каждый по-своему. И я чувствовала, как сквозь стекло автобусного окна солнце греет мою щеку.

Знакомая остановка. Я вышла, еще не осознав, где я. Знакомый дом. Когда я была здесь в последний раз? Я засунула руку в сумку и сразу же нашла ключ. Надо же. Так и лежит. Заболел живот, как перед экзаменом. Что я здесь делаю? Но я шла быстрее, чем думала. Я вдруг поняла, что опаздываю, или уже опоздала, что я давно должна была быть здесь. Что движение к этому дому – это единственное что имеет смысл делать сейчас. Что главное не думать, не вспоминать ни «почему» ни «как» это движение исчезло из моей жизни. Просто держать в руке ключ, просто дойти до двери. Я уже вспомнила родной запах. Глеб-Хлеб.

Алина Ш…

Из Петербурга в Славянск

– Ну, представлять и пробовать – разные вещи.

– Орнитологи, знаешь, тоже не летают.

– а ты пробовал?

– Пробовал, в смысле?

– нью-йорк, токио, москва. кокаин

– Кокаин – для художников, у врачей – барбитураты и коаксил.

Whatsapp

– Идиот!!! Куда тебя несет? – она кричала так же, когда Глеб попал в лист ожидания «Врачи без границ». Эпидемия Эболы в Западной Африке. Но там требовались вирусологи, инфекционисты, микробиологи, и его записали в резерв. Надежды мало, разве коллеги заразятся и передохнут в срочном порядке.

– Ну чего ты зря… Не плачь… – Линк плачет. – Отвезу гуманитарную помощь.

Перевязочный материал, инсулин, дексалгин, кофеин, кордиамин, пантенол, глюкозу, дексаметазон, дицинон он купил в Донецке. Единственное окно в кольце блокады – Семеновка. У ополченцев дефицит не только лекарств, но и хирургов, полевых врачей, анестезиологов-реаниматологов. А у него десятилетний (с 3-го курса института) опыт ночных дежурств в госпитале скорой помощи Джанелидзе. Самоубийцы, передозы, криминал, бомжи. Сколько угодно навыков и никакой морально-психологической мотивации. Спасать тех, кто хочет подохнуть! Тратить время на тупых мудаков, которым незачем и скучно жить!

В Константиновке, за 25 км от Семеновки, его задержал нацгвардейский патруль с похмелья, но, обыскав и не найдя ничего подозрительного, пропустил. Рации Кенвуд и глушилки жена зашила в заднее сиденье дедовской «Волги», остальное не привлекло внимания. Паспорт у него руинский.

Асфальт жует и жрет 15-ти дюймовую резину, мелькает черно-белая лента ограждений. Лес обступает дорогу. Белым на ультрамарине р. Карповка, Славкурорт, Словяньск налево. Над ним нависает Шервуд. Нескончаемые клюшки уличных фонарей и штанги линий электропередач, связанные друг с другом суровыми нитками. Вдоль и поперек. Воронки от снарядов. Горы старых покрышек. Блокпост. «Добро пожаловать в Ад!!!» – красной краской на бетонных блоках.

Глеба сразу отвели в медсанбат – медпункт иначе не назовешь, на месте фельдшер Ольга и Надежда-невропатолог, и 20 тяжелых в больнице города после боев 7 мая. Сдал гуманитарку. Поговорил с доктором из Корсуни. Первый добровольческий медицинский отряд помогает пострадавшим с обеих сторон.

Вернулись стрелковцы, они-то ему и нужны. Мужчины обмениваются рукопожатиями.

– Глеб! – знакомые физиономии, позывные, имена. Повторяет: – Глеб! Глеб! – передавая пакет с рациями и глушилками «завхозу». И письмо от жены. Даже не запечатала. Адресат, пробежав взглядом каракули на конверте, чуть замешкался.

– Заходи! – распахнув дверь в кабинет. Глеб заходит вслед за ним. – Сядь! – по-солдафонски безапелляционно. Приземляет зад на стул. Спсб. Напротив стола висит карта Донецкой области. Он читает, потешно шевеля губами в обрамлении уморительных усов, словно молится. Затылок совершенно неарийский, и нижняя челюсть слабовата, такую пробьешь одним хуком. Ростом пониже него. Весом… Судя по роликам YouTube, скинул кг 10, но и в лучшей своей форме максимум 95. А сейчас разница между ними пара пудов. Осунувшееся лицо с усталыми глазами. Но голос уверенный и ведет себя спокойно, не мельтешит, не суетится.

– Чего пишет? – прервал паузу Глеб, полковник окончил «камлание».

– Просит выслать тебя немедленно назад!

– Я полевой хирург с десятилетним стажем реанимации! – собеседник молчит. – Евич агитирует к ним в бригаду, безопаснее, а раненых валом.

– Ладно! Оставайся! – ополченцам нужны свои хирурги.

Стрелок убит!!! Убит!!! Убит!!! Не убит, ранен и контужен, вечером после интервью КП. Как всегда, поперся сам объезжать посты, попал под минометный обстрел. Корректировщика огня взяли и расстреляли.

– Надо быть осторожнее! – в каждой дырке затычка. Что за характер. Если не он, то кто!

– Нудишь, как жена, – ухмыльнулся в ответ.

Напомнил о Линк. Имел он геройского героя – символ офицерской чести и русской доблести.

– Будь осмотрительнее! Надоело тебя латать, – обезболивающих катастрофически не хватает. Сегодня вынимал осколки под анестезией из спирта и барбитуратов. – Убьют.

– Не злись! Таких, как я, просто так не убить!

– Первый, танки под Ямполем!!!

– Моторола! Дверь закрой!!! Совесть имей! – вот везунчик, опять ни царапины! – Тьфу! – двери. – Переплюнь… – Ольге.

– Глеб, мальчик и женщина. Тяжелые. Осколочное.

– Готовь операционную.

Июнь. Она шла по пыльной улице к зданию СБУ в оранжевой кофточке на пуговицах, бирюзовой узкой юбке и розово-леденцовых балетках. Глеб не встречал женщины, которую не изуродовала бы подобная какофония цветов, а на ней все это смотрелось гармонично, она украшала любую одежду. Не то чтобы записная красавица – черты лица совершенно неправильны: смешной мясистый нос, губы варениками, густые мужичьи брови, темные усики, но глаза… Хороши! И лепка высоких острых скул и впалых щек под гладкой, казалось, чуть влажной кожей, слишком влажной, как и всегда красный мокрый рот.

– Мужчины! – произнесла тициановская рыжая с младенцем – двумя: девочка лет пяти-шести вцепилась в подол, а полуторагодовалый мальчик сидел на руках. В отличие от дородной матери ребятишки – типичные дети войны. Дохло-зеленоватые. Подвал не Крым, и не Сочи. Девочка перхала, а мальчик горел чахоточным румянцем. – Мужчины… – повторила она.

Глеб первым отреагировал на призыв, как еще назвать хрипловато-воркующее «мужчины» вкупе со сверкнувшим голубым взглядом, голубее летнего неба, ярче электрической юбки.

– Садись, родная, – освобождая стул.

– Мне нужен командир, – десятки голов одновременно повернулись. Будь она диверсантом, не уйти бы герою. И завхозу. Женщина кинулась к Стрелку, он даже опешил. Стрелковцы рассосались по сторонам, оставив их «наедине». Она что-то улыбаясь говорила, он меланхолично слушал. Стоял с ней рядом. А через секунду, только Стрелок так умеет, исчез за дверью СБУ.

– Чё! Недостойна? – побагровев от обиды, кричала ему вдогонку – Брезгуешь? – в глазах застыло недоумение: неужели такое могло случиться, отвергли, опозорили прилюдно? Самоуверенность снесло, как легкий морской бриз сносит конфетный фантик. За малиновым лаком прятались руки, с изломанными и коротко состриженными ногтями. Порыв – и блестящая обертка за бортом. Ей под сорок. А притихшая было толпа опять загудела, не обращая внимания на непрошеную гостью.

Обняв за талию, Глеб усадил женщину на стул.

– Чего надо? – забирая малыша.

– Детей кормить нечем… – день-то, какой теплый.

– Как тебя зовут? – протягивая девочке барбариску.

– Анюта, – взяв барбариску.

– А тебя?

– Олеся.

– А тебя, богатырь? – развернув пацаненка лицом к себе.

– Женя, – ответила мать. – Он не говорит. Испугался взрыва, с тех пор и молчит.

– У него температура, – градусов тридцать девять. – Сколько дней?

– Три или четыре, – женщина истратила всю энергию на неудавшийся марш-бросок и апатично просчитывала новый план.

– Идем! – подняв на руки обоих детей, широко зашагал к медсанбату.

– Куда? Куда ты? Куда? – семеня следом.

– Не кудахтай! В больницу.

Для стариков, мамаш с детьми, больных открыли столовую. Олеська отработала и еду, и лечение, а мальчишка все равно умер.

Стрелковцы отступили из Славянска, Олеся осталась. Муж ее служил в ВСУ. Говорят, погибла, а еще, говорят, «Азовцы», проводившие зачистку Семеновки, выбили ей зубы. Зубы у нее были отпад, ни единой пломбы, правда, слегка крупноваты…

– Кокур пр-ва Кассандра, Жемчужину Инкермана пр-ва Инкерман, Новый Свет экстра-брат или кюве пр-ва Новый Свет, что-нибудь из коктебельских. Из линейных – Седьмое небо князя Голицына и Мускат белый Красного камня, херес или мадеру пр-ва Магарач.

– сенкс с кисточкой

– лучше четные или нечетные года

– Да! Не пишите со смартфона! Экстра-брат – сильно! Как и Кассандра, впрочем. Остается лишь надеяться на снисходительность понимающего.

Ликерные вина переименовать в линейные (ну, хоть бы в лилейные).

– Честность или нечестность года – роли не играет.

– обкурился))) (Whatsapp)

4 грамма барбитурата. Четверть часа – и все закончится. 39,9 в обед, а к вечеру его начнет лихорадить. Вчера его бил озноб, зубы прямо клацали друг о друга. Глеб дал ему морфий, боли прошли, а температура нет. От него несло жаром, раскочегаренная, пышущая доменная печь. Ему бы ванну со льдом, водопровод расколошматили свои же Грады, или на худой конец протереть спиртом или водкой.

– Жарко. Жарко. Пить, – Глеб прикладывает к его губам влажную марлю. – Жарко, – тихо-тихо. Африканское пекло, а на небе ни тучки.

– Потерпи, сейчас будет легче, – раздевшись догола, Глеб ложится к нему. Больной под кайфом и практически в бреду, умудряется соображать, удивляться и возмущаться:

– Ты чего? – совмещаю приятное с целебным.

– Обними меня, – несмотря на безысходность ситуации, забавляет ее комичность. – Обними. Тебе понравится, – что бы ты сделал? Лег с ним. Но опиумное опьянение и нереальность происходящего странно убаюкивают допотопные понятия о норме и не норме, он почти не сопротивляется сильному, идеально прохладному телу.

– Какой ты холодный, – прижимаясь, обнимая.

Так славно, умиротворенно. Слышится плеск прибоя. Он, совсем юный, сбрасывает тесную, напоенную летним зноем одежду, и полностью обнаженный, горячий, загорелый, чистый ныряет вниз башкой. Ласточкой. Втыкается в темно-сине-зеленую гладь. Чувствует на языке морской железисто-соленый привкус крови. Он снова молод, свободен и счастлив. И мать кричит: «Не уплывай далеко!» А он, рассекая волны флаем и чуть устав, брасом плывет, плывет. За горизонт… Плывет. Что бы ты сделал? Лег с ним, а он со мной.

Ляжете еще! На погосте его место! Он все равно умрет, не сегодня – так завтра. Отравление фосгеном2020
  Боевое отравляющее вещество. Смертельная концентрация 0,01 – 0,03 мг/л (15 минут). Контакт фосгена с легочной тканью вызывает нарушение проницаемости альвеол и быстро прогрессирующий отек легких. Антидота не существует. Защита от фосгена – противогаз.


[Закрыть], слизистые цвета «мокрый асфальт» и холодной липкий пот. Улучшение длилось недолго. Вторичная инфекция – крупозная пневмония и почечная недостаточность, поэтому ограничено количество жидкости, и самое главное – гидростатический отек, плазма в альвеолах. А если найдут… Глеб старается не думать, как с ними обойдутся, если найдут. У него есть хотя бы шанс спастись, а их морды-лица знает каждая собака, и ФСБ слила, и наемники охотятся. И передвигаться он не может, а доза была последняя. Они здесь в западне. Но морфий прекращает действовать. 40 таблеток нембутала. Наверняка. И Глеба никто не остановит.

– Минералка закончилась… – тот, которому пишут, принес упаковку кока-колы – четыре литра, экономя, троим хватит на сутки. Позавчера нашлись полдюжины натовских сухпайков. Гигиенические салфетки, мятная жвачка, орешки, крекеры и консервированный суп. В бумажном пакете с надписью MRE, вместо крекеров россыпь первых фаланг пальцев рук в селитре. Десяток из них женские – с ухоженными ногтями, покрытыми матовым лаком.

– Чьи это?

– Белая вдова2121
  Снайперша, жена завербованного ею террориста-смертника. Погибла на Донбассе.


[Закрыть].

– А другие? – молчание.

– Пей! – поднося стакан к растрескавшимся губам. – Пей! Тебе нужно уснуть! —приподнимая ему голову. Больной выпивает газировку. Прощальный дар. Целых 200 мл, обычной колы и стрептоцид. Горечи он не ощущает, только жажду. А затем прекрасный молодой мужчина ложится к нему и обнимает. Кожа, мышцы и сумасшедший аромат шоколада, сливок, свежей сдобы с ванилью и корицей… И ладонь, жесткие тонкие чуткие пальцы хирурга…

Канонада затихла. Над развалинами города кружат (теперь безнаказанно) вертушки. Рыщут сволочи. За рядового ДРГшника, не важно – живого или мертвого – штука, за командира или врача – 10. Темнеет.

– Спасибо! – за что? За стакан колы, медицинскую помощь, компанию? За то, что не бросил? Или за допуслуги сверх прейскуранта?

– Всегда рады! – улыбается Глеб.

– Пора рассредоточиться, – выдыхает еле-еле. – Уходи! Пробирайся в сторону Мариновки, к рассвету будешь на границе. Возвращайся обратно в Питер

– Завтра! – не понимая, с какого перепугу просит Глеб.

– Свободен! Иди!!! – форсируя команду насколько можно при раздутых водянкой легких.

– Он прав, – вторит спокойный голос. – Возьми Стечкин с парой глушителей.

– Пошел, – выхаркивая вязкую пену с сукровицей.

Глеб нарезает цилиндр ПБС2222
  Приспособление для бесшумной стрельбы.


[Закрыть] на ствол пистолета, а запасной и дополнительные обоймы рассовывает по карманам формы с шевроном ВСУ. Поворачивается спиной, надеясь, его вернут. Стрекочут цикады. Не замолкают.

– Как муж? (Whatsapp)

Август. С тех пор как Глеб вернулся, они ругаются постоянно, ежедневно и ежевечерне. Опера «Евгений Онегин» – каждый тянет свою арию, не слыша партнера.

– Трус! Предатель! Дерьмо! – повторяет женский голос, бархатно-низкий, богатый обертонами, грудной и теплый, сейчас, срываясь, режет слух. Она презирает его, убила бы, убила, да руки марать противно!

– Я бы его не спас! – в бешенстве орет Глеб.

– ЧМО!!! Чмо!

– Боевые отравляющие вещества. Заман, зарин, фосген, – с наслаждением вмазать бы по роже, по челюсти, выбить передние зубы, вдавить надменный носик одним ударом левой. Не сдержавшись, лупит со всей дури кулаком по стене, в полусантиметре от красно-мерзкого в соплях лица. Острая боль пронзает мозг.

– Бей! Ты только с бабой и можешь! – абсолютно тупой злобный пиздеж. Жена кидает в него все, что попадается под руку: айфон, будильник, «Хазарский словарь», металлический клатч под змею, килограммовую связку ключей. Хорошо хоть у нее нет плебейской привычки царапаться и кусаться. И кричит. И матерится. Устав, забивается в угол и теперь уже молча глотает соленую до горечи влагу.

– Руку сломал, – пытаясь пошевелить пальцами. Кожа с головок четырех пястных костей содрана до мяса. Левая кисть превратилась в заплывшую подушку, но вторая пясть торчит из опухоли углом. Перелом со смещением, ставит он сам себе диагноз. Пригладив целой пятерней волосы, спускается вниз в аптеку. Гипсовые бинты. Упаковку кетонала для в/м инъекций. Шприцы №5.