Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

***

Через минуту телефон умер и погас. Я сидел на полу, подпирая дверь. Перед глазами возник ветхий маяк, торчащий посреди невиданной, древней бури, оплетенный наполовину щупальцами присосавшегося осьминога. С потолка упала холодная капля, кожей я почувствовал, как на ее месте набухает еще одна. Я стал видеть гораздо лучше, разбитый телефон казался теперь бесполезной игрушкой. Сарай был наполнен разным хламом, инструментами, ветошью, на деревянной полке стояла алюминиевая банка нескафе с окурками и сложенные друг в друга коробки. На полу валялась разрезанная напополам пачка сока, наполненная черной, маслянистой жидкостью. На пачке изображалась семья. Белые, русые, улыбчивые, с одинаковыми ледяными глазами, увешанные гроздью детей, набухшие розовым здоровьем и чужой, потусторонней логикой. Я представил себе холодное озеро, с вмерзшими в лед пачками сока. На лоб упала еще одна капля, я встал, толкнул дверь и вышел из сарая.

Вот вам другая картина:

2008 год. Сталинский дом на Кутузовском, лифт с решеткой, последний этаж. Старая входная дверь, потертые заклепки.

– Ты заплетаешь волосы?

– Никогда. – Отвечает Маша и удивленно смотрит на меня. – Тебе так нравится? Она собирает медные волосы одним движением, видны светлые, некрашеные корни.

– Не знаю, зачем спросил. Маша отпускает волосы, и они падают чуть ниже плеч.

И сам образ ниспадает, растворяется. Я чувствую себя кораблем, который тонет вверх, я не знаю, что делает людей привлекательными друг для друга, я не помню, что лежит в основе социального взаимодействия. Кажется, у нас была любовь? Кажется, у меня были друзья? Все они бегут к пропасти и радостно тонут, как стайка леммингов.

***

Пятая фаза строительства – это несколько фундаментов и насыпь в три человеческих роста. Не помня себя, я шел к этой горе, отряхивая с подошвы комья гнилой земли. На редких голых деревьях там и тут висели, извиваясь, медузы и осьминоги. Воздух был настолько пропитан влагой, что, казалось, морские гады не упадут на землю, а полетят, перебирая щупальцами.

Каркуши легко обгоняли меня, ловко отталкиваясь тонкими ручками от земли и балансируя мощными хвостами в воздухе. Глаза их светились желтым и оставляли цветной дымок в каплях тумана. Нити слюны тянулись к земле, редко обрываясь, толстые, упругие, как горячий клей.

С высокой насыпи послышались крики и короткие автоматные очереди. Я различил двух ППСников в утепленной форме, один из них нервными очередями палил из «коротыша» АКС, каркуши разлетались как упругие мячики, но не дохли, а отползали и зарывались в сырую почву.

– Мрази! Со всех сторон лезут! Проорал кто-то наверху.

Это был Рустам, охранник ближайшей «пятерочки», он постепенно отступал к новенькому оранжевому экскаватору «Хендэ». Несколько строителей пытались рассечь лопатами гибкое тело оглушенной каркуши. Блондинка-менеджер из офиса застройщика в порванной юбке заперлась в кабине экскаватора.

Внезапно я осознал, что буду передвигаться гораздо эффективнее если упрусь руками в землю, а ноги закину наверх. Сказано – сделано. Оказавшись в воздухе, ноги с хлюпающим звуком слились в единый хвост. Длинными, сильными руками я упирался в холодную глину и побежал гораздо резвее. Удар клювом в ближайшее тело, красные взрывы, не могу наверняка утверждать, что это именно я сбил хвостом автоматчика и вырвал двери кабины. Потому что я и был всем этим. Или оно – мной. Мысли теперь не нужны, слова – тоже. Я достигаю поверхности и делаю вдох.

Елена Сазыкина

Небесная кухня

Я коротал жаркий обеденный час в кафе напротив офиса. Зажмурившись, сделал первый глоток ледяной минералки. А когда открыл глаза, увидел перед собой Деда Мороза в штатском. Ну да, а как еще назвать человека с совершенно белой бородой, одетого в длинное, бесформенное пальто?

Посетитель проследовал к двери с табличкой «Администрация». На стук вышел хозяин и, увидев гостя, предсказуемо опешил (надо отдать ему должное – всего на полмгновения). Затем указал на стул у соседнего столика. Из обрывочных фраз я заключил, что человек явился по объявлению о работе, и потерял к нему интерес.

Однако на очередной вопрос – сколько лет соискатель проработал на кухне – тот ответил так, что я вновь стал прислушиваться к разговору:

– Всегда. В годах это не выразить.

Хозяин повел бровью:

– А почему вы покинули предыдущее место?

– Меня выгнали.

– Вот как… И за что?

– Я изменил кое-какие ингредиенты.

– То есть, вы хотите сказать, что испортили блюдо?

– Не совсем так. Я добавил в него щепотку справедливости. Но, увы, у нас эта приправа не в ходу.

Хозяин заерзал на стуле, решая один—единственный вопрос: как поскорей избавиться от этого чокнутого.

– Так вы меня возьмете? – домогался «чокнутый».

– В случае если ваша кандидатура нас устроит, мы сообщим вам об этом через неделю… по телефону.

– Видите ли… Неделя – это долго. У меня нет денег даже на еду… и телефона тоже нет. Может быть, вы могли бы взять меня мыть посуду? Я, правда, никогда этого не делал, но уверен, что быстро освою…

– Не сомневаюсь, любезный. Но вакантное место у нас одно, и это место повара. Так что ждите звонка.

Оставшись один, человек ссутулился и около минуты просидел неподвижно. По его позе я понял, что планом «Б» он не запасся (весьма опрометчиво для того, кто любит рассказывать работодателям о прошлых увольнениях). Затем он тяжело встал и поплелся к выходу.

Тут я, охваченный внезапным порывом, преградил ему путь:

– Добрый день. Не желаете ли разделить со мной трапезу?

Человек взглянул на меня без удивления:

– Увы, я не знаю, чем смогу вас отблагодарить. Но, чтобы не умереть голодной смертью, вынужден принять приглашение.

Довольно приветливое, даже благостное лицо его выглядело изможденным. Он вовсе не был похож на бездомного, несмотря на нелепую одежду.

– Можно задать вам один вопрос? – поинтересовался я, когда официант поставил перед ним тарелку и удалился.

– Разумеется! Вы ведь именно для этого меня пригласили.

Я смутился, но виду не подал:

– Вы приехали издалека?

– Да, пожалуй.

– А как так получилось, что вы остались совсем без денег? Вас давно уволили?

– Да нет, всего три дня назад… Видите ли… со мной там не расплачивались деньгами.

Очередная причуда на мгновение сбила меня с толку, но я вернул разговор в прежнее русло:

– Я слышал, вы перепутали ингредиенты в каком-то блюде?

– Можно и так сказать, – торопливо жуя, ответил мой собеседник.

– Очень уж строгие меры.

– Дело в том, что рецепты нам спускают сверху и менять их нельзя.

– И как называется ваше странное заведение?

Тут взгляд моего собеседника вдруг подернулся пеленой, и он принялся бормотать что—то довольно бессвязное. К концу его монолога у меня не оставалось сомнений, что передо мной сидит душевнобольной:

– Лучик солнца пробивается в щель между шторами… послевкусие чудесного сна… подушка сохранила ее запах… сладкая уверенность, что вечером она снова придет… в соседнем дворе дети играют в мяч… и вдруг – музыка, та самая, которая звучала в первый день их любви… внезапный восторг совпадения… экстаз точнейшего попадания…

Тут в его взгляд снова вернулась ясность, и он продолжил, обращаясь уже ко мне:

– Из этого рецепта я и украл один из ингредиентов.

Мысленно поставив диагноз своему собеседнику, я успокоился и даже смог заставить себя перейти «на его язык»:

– И что же вы украли?

– Внезапно зазвучавшую музыку.

– Но зачем?! – воскликнул я.

Весь этот замысловатый бред с трудом проецировался на координатную плоскость моей логики.

– «Музыка» понадобилась мне для другого рецепта.

– О! И для какого же?

– Для «Полного отчаяния».

– Хм… Не понимаю.

– Вам и незачем понимать. Рецепт у каждого свой. Просто мне в тот миг подумалось, что так будет лучше.

Мой гость замолчал. Я взглянул на часы – обеденный перерыв давно закончился. То ли он уловил мое движение, то ли так совпало, но он поднялся и произнес:

– Вы меня извините, я пойду… Спасибо еще раз за обед. Если я найду работу, то непременно верну вам долг.

– Ну что вы! Даже не вздумайте. Если что—то еще понадобится, то вот моя визитка.

Но он, похоже, был уже не со мной. Я проводил его взглядом до двери, где он еще какое-то время возился со своим пальто, пытаясь получше перетянуть его ремнем. Воздух над раскаленным асфальтом плыл, будто отражение в кривом зеркале. Наверное, это и стало причиной оптической иллюзии, что сопроводила уход моего собеседника. Я тряхнул головой и поскорее заказал себе еще минералки.

В офисе я просидел до ночи – затянувшийся обеденный перерыв отодвинул конец рабочего дня.

Около десяти в мой кабинет ввалился приятель – ди-джей из музыкального отдела нашего радио. Он молча плюхнулся в соседнее кресло и закурил.

– Что случилось? – спросил я его.

– Хочу тебе письмецо одно зачитать – от благодарного радиослушателя.

Я насторожился, ведь мой приятель вовсе не отличался сентиментальностью. Он совершил серию быстрых поглаживаний и постукиваний пальцем по экрану смартфона:

– А, вот, нашел. «Здравствуйте! Сам не знаю, зачем вам пишу. Наверное, поблагодарить. Не буду рассказывать, что и как привело меня на карниз десятого этажа, где я молился перед тем, как шагнуть вниз. Я говорил: „Если Ты есть, сообщи мне об этом прямо сейчас. Если мне тоже надо быть, дай знак, и я останусь“. И тут зазвучала песня – та самая, из давно забытого, но счастливейшего дня моей жизни. „Белые тюльпаны“. И я понял, что Он услышал меня. С тех пор прошло три дня, и все уже налаживается. Спасибо вам за вовремя включенную песню!» Ну, как тебе?

– Сильно. А не та ли это песня, из—за которой все ребята над тобой смеялись?

– В том-то и дело! Я вообще не понял, как эта реликтовая попса оказалась в моей программе. Я ведь плэй-листы заранее составляю. А тут видишь как… Судьба…

– Да уж… А счастливый без музыки остался… Даже не заметил, наверное.

– Что?

Я молчал, вспоминая, как сегодня в проеме двери, в неверном трепетании раскаленного воздуха, мне почудилось, что под полами распахнутого пальто на мгновение мелькнули белоснежные кончики длинных крыльев.

Ольга Трояновская

Рондо для папы

В конце лета отец, осуществив сложную жилищную рокировку, триумфально перевез нас на новую квартиру. Длинная кишка коридора – классика советского жилища, и три комнаты светофорной раскладки: папина красная, желтая моя и зеленая – мамина.

Мама сразу наполнила пространство милыми ей мелочами. На полке шкафа утвердилась деревянная дриада, так качественно и до глянца отполированная, что хотелось украдкой провести по ней щекой. На стене – абстракция с темным пятном, в котором лично я угадывала кролика с ногами разной длины. А в шкафу таился немолодой гипсовый фавн – я звала его козликом. Он пугал меня: сидел вполоборота, с рогами, смотрел одиноко и грустно, и было что—то зловещее в его застывшей просительности. Я старалась не оставаться с ним наедине, уверенная: этот козлик не так прост, как кажется.

Папина комната безделушек не дозволяла – он был человеком суровым. Высокий белозубый блондин – строитель коммунизма с плаката или честный ариец из пособий по чистоте расы. Все в его жизни происходило по расписанию: веселой возне, хулиганству и экспромтам не было места.

Рядом с папой физически сложно было сделать из жизни праздник. Папа смотрел на мир как—то иначе. Однажды сказал, глядя на наш старый желтый будильник в виде цыпленка, даже и с клювом и глупыми глазами: «Смотри-ка, а будильник на цыпленка похож». Интересно, как папа видел его до этого?

Был у нас один обряд близости: укладывая спать, он сказывал мне о зайцах. В этом его эпосе они жили в своей заячьей стране, дружили, ели варенье из морковки, спали и играли, и мне было уютно оттого, что есть где-то эта теплая заячья вселенная, в которой все идет своим чередом. Рассказывая, он гладил меня по голове, а я вертелась под его рукой, как баранья нога над костром, чтобы он гладил в нужном мне месте.

Наедине с папой я обычно стекленела. Как-то мама уезжала в командировку и хитро сказала: в холодильнике кое-что есть для тебя. Там меня ждали дефицитные взбитые сливки. Я надавила на клапан, раздалось шипение, вытекло несколько молочных капель, и все затихло: маме продали бракованный пузырь. Я зарыдала зло и горько от жалости к себе – еще неделю предстояло жить с папой вдвоем.

Как—то папа задумчиво заметил: «Когда тебе было четыре года, я спросил, за что ты больше всего любишь маму. Думал, ответишь ерунду, а ты сказала – за глаза и голос». Я отметила редкий момент – его удивленное уважение. Видимо, мы с ним совпали по пунктам любви к моей маме.

В ту осень я пошла в школу. Советская школьная форма отмечала свой последний год, и День знаний я успела встретить в кондитерски-праздничном коричнево—белом комплекте, с гладиолусами в руках, вот только завязывать хрустящие капроновые банты мама не любила.

В целом, школу я одобрила. Было здорово не спать днем, иметь пенал на молнии, без напряжения быть отличницей – мамина подготовка позволяла провести этот год расслабленно. В октябре во время школьной экскурсии я открыла Машу Пирожкову: уютная фамилия, уютное лицо, широко расставленные глаза, придающие ей немного инопланетный вид. В тот день мы всем классом пришли в Третьяковку. В зале Васнецова Мария тихо и как бы про себя заметила:

– Право, это такая литературщина…

Я очнулась: ее оценка была взрослой, снисходительной и – мгновенно пришло понимание – справедливой! Моя соседка по парте Валя Никитина не дождалась меня в качестве пары на обратной дороге.

Машин отец работал в мастерских Грабаря (мне поначалу подумалось, профессия – вроде подмастерья гробовщика), Маша пояснила – папа реставрирует картины. Дело было знакомое, недавно мама как раз забрала от мастера портрет девицы с подобранными волосами. Вернулась девушка похорошевший, как будто даже и с макияжем.

Маша рассказывала, как пела: и пурпурно-золотой Билибин, и синий Врубель, и Андрей Рублев у нее выходили живо и затейливо, как будто были непутевыми родственниками, каждый со своими свойскими секретами. Еще Маша играла на флейте, но не так, как я по-щенячьи ковыряла пианино в музыкалке, а для себя – с достоинством и удовольствием.

На Новый год в классе задумали маскарад. Мне и Марии мамы, не сговариваясь, произвели костюмы ангелов. Мой наряд был правдоподобней – мама не поленилась сделать проволочный каркас крыльев, обтянуть их белым хлопком, набить ватой.

Маша в белом балахоне и тряпичном венчике достала из бархатного футляра флейту. Со своей дудочкой и полуприкрытыми вразлет длинными глазами она смотрелась настоящим ангелом. Рядом стоял ее папа и малозаметными взмахами колючего подбородка болел за дочь. Прическа у него была артистическая, и глаза расставлены чуть шире обыкновенного, смотрел он только на нее – строго и серьезно. Когда Маша закончила, папа положил свою большую ладонь ей на голову, как будто хотел подзарядить.

Весной объявили конкурс чтецов. Я пришла из школы и сразу спросила у мамы, какое мое любимое. Мама вручила мне томик новокрестьянского Клюева. Домашняя обстановка – баба, печь и сочная сайка – мне сразу приглянулась. Читала я звонко, чисто и с выражением. Мне не нравился только финал, его я немного стеснялась:

Чу! Громыхает заслонка

В теплом разбухшем логу.

Что это еще за «Чу»? Я закончила бодро, проскочив торопливо заслонку. Следующей читала Маша:

Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Впору правда было заплакать, когда она читала грудным и вовсе не ученическим голосом, как будто размышляя вслух. Мария поделила первое место с мальчиком, который заучил всего Василия Теркина и испуганно продолдонил его почти без запинок.

– Папа тоже любит Гумилева, – обосновала свой выбор Маша.

Мне этот папа совсем не нравился. Он оккупировал ее сознание, направлял вкус и определял приоритеты, никогда не ругал за оценки – училась Маша очень средненько. Она доверяла себя ему, а он всегда смотрел с гордостью, и это все было примером редкой дружбы и нежности. Я недоумевала: в этой роли может быть мама, но – папа?!

В школе собирали деньги. После уроков Маша и я спустились в столовую, пахло сдобой, и показалось, что будет уместно и приятно сейчас всех угостить. В общем, весь наш класс в едином порыве лопал пирожки с выползающей кураговой начинкой, а я счастливо расплатилась за всех из конверта, выданного мамой.

Я росла теплично – не вникала в товарно-денежные отношения нашей семьи: не делала самостоятельных покупок, не интересовалась родительскими доходами и никогда не задумывалась, бедные мы или богатые. Расплата за курагу была суровой. Папа посадил меня в кресло, закрыл дверь, сел на стул напротив:

– Ты понимаешь, что ты наделала? Понимаешь. Что. Ты. Наделала, – повторил он еще с пропастями пауз, в каждую из которых я проваливалась. – Ты потратила все, что у нас было. Все наши семейные деньги. Все. – Тонко сработал папа.

Воспитанная на обморочной Чарской, я пришла в ужас. Обнищавшее дворянское гнездо и даже восковая Нина Джаваха в туберозах промелькнули вереницей. Я разорила свою семью. Мы теперь нищие. Холод пригвоздил меня к креслу.

– Нам будет нечего есть? – только и могла спросить я.

– Хм, – растерялся папа, и посчитал педагогический прием оконченным. – Нет. Если ты, конечно, не намерена продолжать в том же духе.

Я посмотрела на него длинным холодным взглядом и промолчала. До сих пор я воспринимала папу как данность – он всегда был. Вот он уезжает в долгую командировку, возвращается чужим и бородатым, а мама подталкивает меня в спину, чтобы я быстрее его узнала. Вот он повел меня в зоопарк, я вся перемазалась сладкой ватой и возвращаюсь в слезах под его ледяным взглядом. Вот строго спрашивает за четверку по природоведению. Когда падаю, говорит: «Привыкай, жизнь – это боль». Кричит на маму на кухне. Отчетливо всплыла мысль: а я ведь не люблю тебя. Может быть, этим откровением я защищала себя от надвигающейся грозы.

Настал понедельник, я пошла в школу, к Маше – свидетелю своей пирожковой ошибки – постепенно охладела, драмой не поделилась. Ее воздушность, пространные речи о прекрасном и особенно нежные упоминания инопланетного папы теперь меня раздражали.

Мы перешли во второй класс, я в благонадежный «А», Маша – в середнячковый «В». В это же время произошли и другие перемещения. Мама и я сменили квартиру: она, зажмурившись и вдохнув, как перед прыжком в холодную воду, захватив в одну руку чемодан, а в другой – меня, ушла от папы навсегда. Картина с хромым кроликом осталась папе. Видеть меня – живое напоминание о крушении его выверенных планов на жизнь – он более не пожелал и в одиночку строил свой личный коммунизм. Впереди у меня было лето, бабулины наполеоны и дедушкины фокусы, дача, черепашка, хомяк и вообще много хорошего – к осени драма почти растопталась.

Переждав десятилетие, устав от нестройности жизни, раз за разом нарушающей планы, объявится мой отец. Он будет приходить в гости по воскресеньям – садиться в кресло вполоборота, смотреть грустно и просительно. И не будет никакой возможности понять, так ли все просто, как кажется.

Анна Ханен

Возвращение

Поезд Москва—Одесса подходил к городу. В общем вагоне на грязной, напоминающей нары лавке, на которую не предполагалось стелить постельное белье, сидел человек. Он был немолод, его тяжелое дыхание выдавало проблемы со здоровьем. Покрытая щетиной кожа стекала с щек и подбородка, сливалась с шеей, образуя череду складок – как будто человек ранее был грузен, а потом внезапно высох изнутри, оставив лишь серую, болезненно съежившуюся оболочку. Во рту не хватало зубов, большой лысый череп покрывала шапочка, сделанная из застиранной тряпки. Глаза за толстыми стеклами очков смотрели устало и отрешенно. На коленях человек держал дорожный мешок, в котором находились пакет сухарей, банка тушенки, исписанные тетради и справка. В справке значилось, что Великанов Александр Васильевич, осужденный по пятьдесят восьмой статье к лишению свободы на десять лет, отбыл наказание, освобожден и следует к избранному месту жительства – в Одессу. И дата: 13 марта 1954 года.

Окно рядом с лавкой, на которой сидел Александр Васильевич, было открыто, и влажный мартовский воздух врывался в узкое пространство вагона, заставляя трепыхаться курточки стоявших ближе к окну детей. Поезд проходил мимо заводского жилья, мимо масляного завода, где огромные прессы перемалывали и сдавливали семена подсолнечника.

Вскоре показался перрон, и замелькали на нем встречающие. Среди них выделялась дама в модной шляпке, с аристократически прямой спиной и высоко поднятым подбородком. Под руку ее держал тонкий юноша в беспокойно поблескивавших очках.

– Зина! Горик!

– Саша! Папа!

Едва Александр Васильевич спустился, они бросились обнимать его, хотя через мгновенье их замутило от тяжелого душного запаха. Он отметил это про себя с сожалением, но без обиды. Ехали на трамвае до улицы Петра Великого, оттуда медленно побрели в тени цветущих платанов к себе на Подбельского.

В длинном коридоре коммунальной квартиры их встречали соседи. За спиной перешептывались:

– Адвоката выпустили, шпиона.

– А вы почем знаете, что шпион?

– Так при румынах работал, бюро возглавлял.

– Скотина, нет бы на фронт.

– А эта с поэтом крутила, пока его не было, проститутка.

– Жалко, ее не посадили, комнаты бы тогда освободились.

Мучительно вздрагивал от каждого случайно долетавшего слова пятнадцатилетний Горик, еще выше поднимала голову Зина, и равнодушно, тяжело ступая, шел Александр Васильевич. Из последней двери слева показалась седая сгорбленная соседка Ева Абрамовна. Увидев Великанова, она вскрикнула и бросилась целовать ему руки:

– За Фимочку… спасибо! Если бы вы не сделали ему новый паспорт…

– Ева Абрамовна, – Зина осторожно взяла старушку за плечи. – Александр Васильевич очень устал.

Он и вправду устал. Трое суток на поезде из Новосибирска до Москвы, потом еще двое до Одессы. Перед ними – десять лет каторги. А до каторги – четыре года войны, оккупации, страха, ненависти, радости, когда кого—то удавалось спасти, и душащей злобы.

У порога Александр Васильевич чуть не споткнулся о большую коробку, и смачно выругался. Снова вздрогнул Горик, удивленно посмотрела Зина:

– Это письма, Саша. Тебе писали люди, которым ты…

Зина продолжала говорить, Александр Васильевич рассматривал комнату, которая мало изменилась за десять лет, и в то же время была другой. Рассказ жены о письмах был ему неинтересен, как неинтересны и судьбы спасенных им людей.

Через месяц Александр Васильевич сидел в коридоре Одесского цирка напротив кабинета директора и ждал. Прием был назначен на три часа. «Итак, как только пригласят, я зайду и скажу: „Вам звонили из Москвы по поводу моей персоны“. Эмиль ведь не мог подвести, непременно звонил, каналья. И что же? Меня, вероятно, спросят: „Как же, как же, так почему Вы, дорогой Александр Васильевич, хотите к нам сторожем? Вы ведь, никак, светило одесской адвокатуры? А Ваши любительские концерты в филармонии? Помним, помним!“ Ах, плюнуть бы ему в морду! Того Великанова больше нет, ГУЛАГ высосал его кровь, перемолол в порошок кости, прокрутил в мясорубке сердце и набил эту требуху обратно в тело, оставив доживать ради злой шутки! Однако, я должен определиться с ответом. Скажу, что пока поправляю здоровье и подыскиваю место в бюро. Чтобы не терять времени даром и заодно организовать подъемные, желаю поработать сторожем. В цирке – потому что только и могу, что пройти полквартала от парадного».

Александр Васильевич тяжело закашлялся и хотел было сплюнуть на пол, но вовремя спохватился, достал носовой платок и плюнул в него. «Сейчас устроиться хоть чертом, только бы не сидеть на шее у Зины. Она стыдится меня, и Горик стыдится».

Получив место сторожа в цирке, Александр Васильевич приободрился, каждый день, уходя из дома, говорил жене: «Будем жить, Зина». Она провожала его холодно – никак не могла привыкнуть к его новому, серому и беззубому, облику.

В июне наступила страшная жара. В один из дней ему было особенно тяжело дышать, но радовало, что Зина и Горик постепенно становились с ним теплее. Возле здания цирка стояли клетки с животными, которых вынесли на улицу, спасая от духоты. Морские львы брызгались водой из больших круглых ванн, тигры недружелюбно фыркали и ходили вдоль стен из прутьев, старый лев лежал и равнодушно смотрел прямо перед собой. Александр Васильевич подходил ко входу, как вдруг острая боль лезвием рассекла лоб.

Быстро собралась толпа любопытствующих зевак, теснясь между клетками. Кто—то говорил в толпе: «Да это, кажется, адвокат Великанов», и кто-то отвечал: «Да-да, точно он, его жене уже позвонили». Зина бежала по улице Подбельского, без шляпки, в домашнем халатике, в котором обычно не позволяла себе даже выйти на общую кухню, отчаянно боясь не успеть. Добежав, она упала перед ним на мостовую.

Он силился что—то сказать, повторяя отдельным слоги, и она скорее догадалась, чем поняла:

– Думал, будем жить, Зина, а жить сил-то уже и нет. Где Горик?

– Горик едет, и скорая едет, сейчас.

Минуту спустя Александр Васильевич умер, не дождавшись ни скорой, ни сына.