Читать книгу "Пашня. Альманах. Выпуск 2. Том 2"

Алёна Глухова

Казалось, ехали они так долго, что мир вокруг приостановился, и лишь дергался, как фильм на паузе в старом видеомагнитофоне. Зачем Лиза согласилась на все это, они только ругаются. Сенька снимал из окна такси вывески закрытых на обед лавочек, оливковые деревья, котов: те вылизывали длинные оттопыренные лапы и терлись спинами о пыльный асфальт. Иногда Сеня наводил камеру на нее и что-то комментировал, он был в таком беспокойно-восторженном состоянии, что Лизка, будто в противовес, чувствовала себя уставшей. Такси они взяли прямо в аэропорту, Сеня показал водителю распечатку из Гугл-карты. Что они вообще собираются найти на месте, где семь лет назад пропал их отец? Обломки корабля, табличку «Здесь пропал Юрий Г?». «Отец» – это Сенькино слово, мужское, у Лизы так и остались детское «папка» и песенка про старого барабанщика.

***

Лиза позвонила Сене чуть больше года назад, попросила его рассказать про папу. Брат предложил встретиться. Сеня жил в хрущевке недалеко от Прибалтийского рынка, с Лизой они не виделись два года.

С: – Мороженое будешь? Крем-брюле в стаканчике или на палочке в желтой глазури? – Сеня как будто не знал с чего начать разговор.

Л: – В желтой глазури.

Желтая глазурь, как в детстве, химическая, кислая. Мороженого у Сени полная морозилка. Папа обожал мороженое, однажды съел два килограмма за раз, на спор.

С: – Папа переживал очень, что мама твоя больше него зарабатывает, понимаешь по-мужски это как-то неправильно.

Лиза молчит.

С: – Он, может, поэтому и пил, она же и по должности выше была.

Сеня смотрит на Лизку, как будто спрашивает себя, достаточно ли она взрослая, чтобы понять, о чем он говорит. Лиза ничего не отвечает, ей очень нужно, чтобы Сеня продолжал говорить.

Брат стал очень похожим на папу. Или на то, каким Лиза его представляет. Последнее время папино лицо появляется фрагментами: глаза, борода, нос, сложно вспомнить целиком. Он пропал семь лет назад, после кораблекрушения парусника в Турции, и его лицо постепенно вымывается из Лизкиной памяти.

C: – Мне иногда кажется, что именно поэтому он ушел, ну, или не только поэтому, но и поэтому тоже.

Лиза смотрит на шторы в Сениной кухне, подсолнухи трепещутся на сквозняке, кажется, такие же шторы висели у них дома, в кухне на Бельского. Лиза вспоминает, как папа ставил кастрюлю борща на холодильник, холодильник доходил до уровня груди, он так и ел его, стоя, ложкой из кастрюли.

Воспоминания про папу, как мешок с камешками, никогда не знаешь, что вытащишь в следующий раз. Все воспоминания – разрозненные, несвязные. Лиза будто собирает камешки воспоминаний всех, кто помнит про папу больше. Положишь воспоминания в мешок, забудешь на несколько месяцев, не заметишь, как чужие воспоминания станут ее, Лизкиными воспоминания. Она самая младшая и помнит про папу меньше всех.

C: – Иногда я думаю, что он взял и ушел, ну уплыл, то есть. На него похоже. Всегда сам все решал. Он же мне звонил за пару недель до того, давай я вернусь, говорит, буду тебе с фильмами помогать, вам всегда кто-нибудь нужен, принести-подать. А я ему не возвращаться сказал, пока он себя не найдет. Не могу никак вспомнить, что он мне ответил. И пропал потом.

Лиза чувствует, что ей в этот момент нужно что-то сказать, что-то такое, что говорят взрослые, чтобы как-то утешить или поддержать. Но Лиза молчит, как будто все доходит до нее с опозданием, как будто над ней слой воды, кухня и Сеня такие зыбкие и мутные, а папа вышел из воды в Анталии, на нем белая рубашка и легкие штаны, он улыбается и больше ничего не боится.

***

Приехали. Сенька расплачивается с таксистом и просит ее не выходить, пока не настроит камеру, солнце бьет в глаза. Лиза, как обычно, щурит левый глаз, захлопывает дверь, но прищемляет платье, не к месту смеется – крупный план, дочь и сын приехали на место кораблекрушения, улыбаться не стоило. Эта следящая за ней камера и Сенины комментарии мешают ей сосредоточиться, все пыльное как эта дорога, хочется спать.

Как-то Сеня рассказал Лизе про день, когда папа паковал чемоданы после развода.

– Отец собирался, а я поджигал бумажные самолетики и бросал их в горшок с цветами, он на подоконнике стоял. Придумал себе такую игру, чтобы отвлечься. Отец с матерью ссорились, я понимал, что отец уходит от нее. Один из самолетов упал на ковер и ковер загорелся. Я тихо, чтобы отец не услышал, в кухню побежал, кружки нашел какие-то, наполнил их водой, огонь заливать, туда-сюда, огонь не тушится. Отец в какой-то момент все-таки услышал. Пришел и набросил покрывало на разгоревшийся ковер. Взял меня на руки, поднял голову и увидел его мокрую бороду. А он только и повторял: «Маме мы ничего не скажем, маме мы ничего не скажем».

Когда папа разводится с Сениной мамой, судья спрашивает его, в чем были их разногласия. «Во всем, – отвечает папа, – кроме политических взглядов».

Сене шесть лет, Лиза еще не родилась. Он приходит к ним на Бельского, Лизина мама готовит ему блины. Сеня утыкается лицом в папе в живот и так и стоит, пытаясь обхватить папу руками, в какой-то момент папе приходится мягко взять Сеню за руки, потому что поздно, и Сенина мама ждет. Перед самой дверью Сенька спрашивает, может ли он остаться.

Иногда Лизе кажется, что у Сени внутри пружина, она сжимается все сильнее и сильнее, когда он возвращается с работы каждый день в одно и то же время, моет посуду и отвозит дочку в ясли, а потом его как будто выталкивает из обыденности, и он уходит в запой. Или как он сам об этом говорит: «В жизни важен карнавал, иначе жизнь – пресная». В такие дни он звонит Лизе, чаще всего нетрезвый, и спрашивает, нашла ли она наконец кого-нибудь, потому что «только когда мы влюбляемся, мы начинаем понимать как эта жизнь устроена».

***

После разговора на кухне Сеня и Лиза начали встречаться чаще, наверное, ни один из них толком не мог сказать почему.

С: – Тельняшку я тебе пока не отдам. Вот кусок спасательного круга, и там, в пакете посмотришь, тетради отца, его конспект по гипнозу и всякие личные дела, план дачи вашей.

Л: – А письмо?

С: – Письмо не у меня, твоя мама его забрала в 2005-м. По-моему, для суда, ну когда его погибшим признали.

Л: – Она говорила, что она его потом тебе вернула..

Они сидят в киевском сквере на скамейке. Сегодня Лизкин день рождения, ей 17 или 18. Вокруг ветрено и тепло, он чувствует себя взрослой.

Л: – Мама говорит, что у моря или прилив или отлив, все на берег выносит или с собой утаскивает… Вещи и остальных выбросило, а папу нет. Что с ним случилось, той ночью?

С: – Бог его знает. Я там несколько дней провел, плавал с маской, и ничего, только вот вещи эти, которые на берег вынесло, тельняшку, а куртку нет, которая с карманами, в ней отец документы держал, говорил еще: что бы ни случилось – свои документы держи при себе. И топор на берегу нашли, у тестя в машине до сих пор лежит, оказывается, топоры плавают.

Лизка молчит.

С: – Я шампанское принес, ты шампанское пьешь? Все девушки шампанское пьют.

Л: – Думаешь нормально, так прямо в парке, на скамейке?

С:– Представляешь, я сегодня понял, у меня есть настоящая сестра.

Лизе кажется, что Сеня ей уже об этом говорил. Она смотрит на играющих возле фонтана детей, белые шорты, голубые брызги. Лиза тоже иногда забывает о существовании других людей, даже самых близких. У нее будто сбило все настройки после исчезновения папы. Все когда-нибудь исчезнут, лучше быть заранее готовым.

С: – У отца пальцы лопатками были. Ты наверное не помнишь уже, расширялись от основания ногтя, плоские такие, как у меня. Покажи свои. Нет, не совсем, а на ногах, туфли снимай.

С: – Нет, тоже нет.

Лизка смотрит на свои пальцы и ей кажется, что они расширяются от основания. Сеня просто не видит. Ее брат не знает, что после этого разговора Лизка будет смотреть на руки всех тех, кого встречает впервые, чтобы понять, той ли они формы, может ли она этому человеку доверять.

Л: – Черт, опять я все на себя пролила. У тебя есть салфетки?

Л: – В сентябре прошлом, как десять лет было, я поняла, что больше папу не увижу. До этого думала, что не конец еще.

Л: – Получается, что 11 лет – это все, что у меня есть.

Л: – А ты? Когда понял?

С: – Лизка, поехали на машине в Турцию? Я камеру вкручу внутрь и мы снимем фильм, про то, как сестра с братом едут по следам отца. Ты языки знаешь. Мы прошлым летом с Наташкой ездили, то самое место нашли, я там искупался даже, тот кусок берега теперь отелю одному принадлежит, немец один заправляет, он правда ни по-русски ни по-английски не бельмеса.

***

Лизка не помнит, в какой момент разговоры о папе переросли в обсуждение будущего путешествия. Визы были не нужны, они решили ехать не на машине, но лететь самолетом прямо в Анталию и оттуда уже как получится. Сенька долго договаривался с женой Настей насчет детей, искал подходящую камеру, планировал перемещения. Лизку он в это не вовлекал, и она не вмешивалась, она уже сама не знала, хочет ли она куда-то с ним ехать. В какой-то момент отказываться уже было нельзя.

***

До моря осталось несколько десятков метров, и Сенька, наконец-то, перевел камеру на мандариновые деревья. По семейной легенде за этими мандаринами папа плавал в последний день шторма, он был профессиональным пловцом. Лизка представляет огненные мандарины в черно-синей воде, седые папины волосы. Про-пал, упал, выбыл оттуда в никуда. Она смотрит на песок, похожий на соль. Сразу пропал или по частям?

С:– Ты можешь сказать что-нибудь на камеру, ну, про то, что приехала отца искать, что ты чувствуешь?

Море такое холодное. Лиза оборачивается и видит собаку, откуда-то взявшуюся на берегу, и вдруг понимает, что эта собака – папа, и оливковые деревья – папа, и оранжевая кожура, и пыльные коты, и старик, собирающий раковины, – тоже папа.

С:– Ну, скажешь что? План красивый.

Море такое холодное.

Л:– Сень, папа умер, — слышит она собственный голос, брошенный в воду камень, – в ту самую ночь и умер, кто его будет искать, иностранного туриста в открытом море?

Море такое холодное, такое мокрое, камни колючие, и небо синее и желтое. Сенька сидит на песке, камера лежит рядом. Он как будто уменьшился в размерах, и Лиза чувствует себя старшей сестрой взрослого брата. Она зачем-то представляет Сеню шестилетним, в коридоре на Бельского – он пытается обхватить папу руками, Сеня знает папу больше всех. Лиза добавляет, как будто обращаясь не к тридцатилетнему, но шестилетнему Сене:

– Папу не надо искать, Сень, папа уже нашелся.

Инна Ершова

12 апреля 1993 г.

Привет, дядя Витя!

Вообще-то бабушка говорит, что правильно начинать письмо с «дорогой дядя Витя», но мне кажется, тебе так не понравится. Поздравляю с прошедшим днем рождения! Хотела позвонить, но тут снова отключили телефон. Когда папа начнет приносить из своего НИИ не только грипп, но и зарплату, я сразу тебя наберу.

У нас все по-старому, и Фунтик уже совсем большой. Кстати, никакой он не лайка, а самый настоящий хаски, опять ты проспорил! Скоро лето, поэтому я собралась его постричь, чтобы он стал похож на человека. Но вначале Фунтика надо помыть, а купаться он не любит. Бабушка отказалась тащить его в ванную, потому что у нее радикулит, у папы много дел, мама теперь ходит на курсы стилистов, и ей тоже не до того. Ты когда к нам приедешь? Вот увидишь, Фунтику пойдет выбритый ирокез на спине. Я еще думаю покрасить его в малиновый, потому что малиновый очень освежает серую шерсть. Так у мамы в книжке про цветовые сочетания написано.

В общем, мы все по тебе очень соскучились. Я закругляюсь – пойду учить математику. Через неделю контрольная, а я ничегошеньки не понимаю. Бабушка говорит, все потому, что я пошла в папу, но я ей не верю. Просто я математику ненавижу. Вот вырасту совсем большая – стану зоологом, зачем мне уметь перемножать дроби? Напиши, что ты думаешь.

Целую,

Нюся

19 апреля 1993 г.

Дядя Витя,

Это конец. Контрольную я завалила. На замену нашей математичке пришла некая Венера Павловна. Мне бабушка читала, что Венера – богиня красоты, но эту явно сбросили с Олимпа в раннем детстве. При каждом шаге она тряслась и багровела, как малиновое желе, вываленное из стаканчика. Сновала тучей по рядам. Отбирала шпоры и била по рукам линейкой тех, кто пытался болтать с соседом. Честно-пречестно, я с Танькой не болтала, нет смысла: она еще хуже меня соображает, ее папа – вообще сантехник, мой – хотя бы кандидат наук, пусть так и не сумевший защитить докторскую. Но новая училка и к нам прицепилась: видите ли, слишком медленно решаем ее дурацкое уравнение. Я сказала, что мы живем в новой реальности, и давление на учащегося в современной педагогической системе недопустимо (круто сформулировала, да, дядь Вить?). Желе рассвирепело, засопело хуже жигулёнковского двигателя и выдало, что еще одно слово – и без родителей меня в класс больше не пустит. А я взяла и ответила: «Как скажете, Холера Пална!» Знаешь, у нее еще бородавка на носу есть, похожая на расплющенную муху. Так она настолько смешно зашевелилась, что все начали хохотать. Что было дальше, тебе лучше не знать. Скажу одно: Эль-Ниньо менее разрушителен по своим последствиям, чем Холера в бешенстве.

Я это вот к чему пишу: как думаешь, кого лучше в школу позвать? Бабушку нельзя волновать – она уже старенькая, да и вообще, она сейчас занята, готовится к дачному сезону. Говорит, если так и дальше пойдет, будем жить натуральным хозяйством. Ее, наверное, лучше не беспокоить по пустякам. Папа паяет какие-то микросхемы после работы, к нему подойдешь – только и слышно «кыш отсюда!». Мама вообще нервная. Ну почему ты живешь неизвестно где – и ведь не стыдно даже… Или все-таки стыдно? Ты напиши.

Целую,

Нюся

7 мая 1993 г.

Дядя Витя

Хоть тебе и не интересно, как у меня дела, все равно пишу. Или до тебя просто письма не доходят? На почте сказали, иногда бывают задержки. Так что зря я, наверное, ругаюсь.

Из новостей: у нас дома «тихий час» уже две недели. Никто ни с кем не разговаривает. Знаешь, почему? Один папин друг из НИИ решил в Америку уехать. Зовет папу с собой, а тот не хочет. Говорит: «Кому мы там нужны – придется работать или вышибалой, или торгашом. А это унизительно для советского инженера». А мама в ответ: «А разводить на даче цыплят, чтобы было из чего суп сварить, не унизительно?». А бабушка гундит: «Я тебе говорила, Поля: подумай дважды перед замужеством, будешь всю жизнь его на своем горбу тащить. Вот Витя тоже про Америку думает, только наш диванный генерал ждет лучших времен под одеялом». А папа: «Как же вы меня достали, дуры ограниченные!» И понеслось. Вот как ты думаешь: «дуры ограниченные» – это тавтология или устойчивое выражение? Мы недавно на развитии речи проходили тавтологии, но такой в примерах не было.

Кстати, а ты, правда, в Америку собрался? И еще: я теперь куриный суп совсем не ем, раз из-за него один скандал. Да и невкусный он.

Ой, про школу не написала: ходила с бабушкой к заучихе-паучихе. Паучиха про Холеру даже не заикнулась, зато напомнила про конец учебного года – и про то, что неплохо бы в честь этого сделать подарок директору и классному руководителю. И еще сдать денег на ремонт. Все уже сдали, а я – снова нет. Если так пойдет и дальше, то мне перестанут натягивать четверку в четверти по математике. И не светит мне в конце следующего года рекомендация в биохим (ты же помнишь, у нас специализация с восьмого класса?) Бабушка вместо того, чтобы послать паучиху, узнала размер дани, минуту помолчала, теребя пучок, а потом попросила еще немного подождать и не делать поспешных выводов. Знаешь, что меня больше всего бесит? Плевать ей на мой биохим. Бабушка больше всего боится трояка по математике, потому что меня с ним потом в бухгалтерский колледж не возьмут. А после него, говорят, можно нормально получать. Пусть лучше маму научит зарабатывать, а то от ее курсов пока одни расходы.

Тебе, наверное, некогда все это читать – бабушка говорит, ты недавно в какой-то кооператив вступил, у тебя теперь свой бизнес. Поэтому закругляюсь. У нас, кстати, телефон включили – ко Дню Победы, не иначе. Захочешь, позвони. Ну, позвони, ну, пожалуйста!

Обнимаю,

Анюта

24 мая 1993 г.

Дядя Витя

Окей, я поняла, тебе не до меня. Сообщаю, что через три дня мы с бабушкой и Фунтиком (постриженным! – или, как мама ворчит, изуродованным) уезжаем на дачу до конца августа. Вообще, я хотела на море, но мне сказали, что в Оке купаться даже удобнее: нет волн и вода чище. Поэтому у нас с бабушкой опять трехмесячная ссылка.

Папа в этом году, наверное, не поедет нас провожать: во-первых, он увлекся программированием на Паскале, а во-вторых, он до сих пор не помирился с мамой и бабушкой. А со мной не разговаривает просто так, за компанию. Говорит, не о чем. Помнишь, когда ты приезжал к нам на дачу позапрошлым летом, мы ходили за малиной? Мы тогда несколько часов подряд болтали про соек, и ты потом еще хвастался бабушке, что я круче энциклопедии. Так вот, я теперь даже больше знаю, – столько всего интересного расскажу, закачаешься. Я, кстати, недавно закончила «Зоопарк в моем багаже» (ты привозил его на мой прошлый день рождения) – это бомба! Хотела еще что-нибудь из Даррелла в библиотеке найти, а ничего нет. Я же говорю, здесь живут только скучные люди, и даже чтение у них унылое.

Из важного: мама узнала дачное расписание автобусов (как будто сама приезжать собирается, ага). Теперь из райцентра до нашей дыры ходит пазик аж два раза в неделю, по вторникам и субботам. Тебе из Рязани не так долго добираться – всего три с половиной часа. Может, приедешь хоть на выходные? Иначе я на даче с ума сойду от скуки.

Ты на это письмо можешь не отвечать, все равно ответ я прочитаю не раньше сентября. Просто появись, ладно? Бабушка тоже тебя очень ждет, хоть и не признается. Если что, веселого тебе лета!

Анюта

12 сентября 1993 года

Привет,

Это Аня. Племяшка-чебурашка, как ты меня раньше дразнил. Узнала у мамы, что все лето от тебя не было новостей. Поэтому если бы не крайняя необходимость, я бы не написала.

К делу: можно я приеду к тебе жить? Вообще я хотела обсудить детали по телефону. Но в телефонной книжке почему-то вырвана страница с твоим номером (видимо, папа перед уходом постарался). Здесь совершенно невозможно находиться, а у Таньки нет места в однокомнатной квартире. У тебя же двушка была? Или ты уже переехал? Если двушка, мы прекрасно поместимся. Я умею убираться и даже немножко готовить. Вот увидишь.

Когда мы вернулись с дачи, выяснилось, что мама с папой решили пожить отдельно. Ну как отдельно: папа куда-то свалил, а к маме в выходные теперь приходит хахаль. Наверняка они уже давно знакомы: для него-то она и прихорашивалась, а вовсе не из-за курсов. Мне тут заявили, что «события они не торопят» (как любит говорить бабушка в таких случаях, «курица несется от петуха, но оглядывается, чтобы понять, не слишком ли быстро бежит»). При этом мой новый дэдди уже обмерил квартиру и стал узнавать, как ее разменять, чтобы бабушка жила отдельно.

Знаешь, что самое ужасное? Он зовет маму Поночка! Мозги у них куриные, истории утиные, блин (я знаю, ты просил меня «не печь блины без необходимости», но раз ты не считаешь нужным отвечать мне уже несколько месяцев, то как хочу, так и говорю). Я тут за обедом решила напеть себе под нос: «Поночка, Поночка слышу от подоночка», так мама хлопнула меня по руке, чтобы ложка вылетела, и потребовала выйти из-за стола и подумать над своим поведением. Я и подумала – нечего мне дома делать. У них своя дорога, у нас с Фунтиком – своя. Можно я его тоже к тебе привезу? Он очень воспитанный и наверняка тебя помнит (возможно, даже лучше, чем я, так собачья память устроена; но это я тебе детально при встрече расскажу).

Пожалуйста, ответь нам. Ну, пожалуйста!!!

Аня и Фунтик

31 декабря 1993 года

Дядя Витя,

Поздравляю тебя с наступающим Новым Годом! Это последнее письмо, я обещаю. Я просто хотела сказать, что Фунтика больше нет. Позавчера мы пошли гулять (я уже пару месяцев с ним одна гуляла, потому что бабушка заболела, а мамин хахаль считает, что это моя псина, и я сама должна с ним возиться). Помнишь, у нас через два квартала от дома пустырь за гаражами? Я не хожу по нему, когда стемнеет, но было еще светло. Там стояли два лба, и один закричал: «Эй, фея, плыви сюда, знакомиться будем! Близко ну или… ваще как получится!» Я ускорила шаг. Второй побежал в мою сторону. Фунтик всегда был такой спокойный и ласковый, а тут начал рычать и вырываться. Когда парень оказался метрах в трех от меня, Фунтик дернул поводок с такой силой, что я не смогла его удержать. Он побежал меня защищать, понимаешь? Он всегда так делал. Тот парень, что хотел познакомиться, достал пистолет. Я завизжала и помчалась к детской площадке, где были люди. Раздался выстрел. Я дальше плохо помню. Помню, что кричала: «Фунтика убили! Фунтика убили!», а надо мной смеялись. «Хорошая хоть ветчина получилась?» – спросили.

Мамин хахаль заявил, что сейчас людей мочат на каждом шагу, поэтому нечего из-за кобеля сопли распускать. Да и не место собакам в малогабаритных квартирах: домашних животных нужно разводить или на ферме, или в загородном доме. Когда я спросила, где же наш загородный дом, он ответил, что с такими запросами я далеко пойду. И вообще, пока я несовершеннолетняя, неплохо бы мне полгода жить с мамой, а полгода – с отцом. Которого я не видела с мая.

Я сегодня загадаю, чтобы в новом году все-все наладилось: и ты нашелся, и мама наконец перебесилась, и бабушка поправилась, и Фунтик как-нибудь дал знать, что у него все хорошо. Хотя, что я несу, как же он теперь просигналит…

Пока, дядя Витя.

Аня

PS Ты не думай, я не плакала, это просто ручка размазалась, потому что я воду пролила.

5 марта 1994 года

Дядя Витя,

Я не знаю, зачем я это письмо пишу – может, и отправлять его не буду. Все равно бесполезно. Но вдруг тебе его как-нибудь передадут…

Вот ведь как странно получилось: еще год назад у меня была семья, а теперь, вроде как, и нет ее вовсе. Папа не объявился ни на Новый год, ни на мой день рождения. Мне постоянно снится Фунтик, а ты – нет. Наверное, потому, что ты меня совсем забыл. Бабушка не в себе и постоянно тебя зовет. Мама ей рассказывает, что ты уехал. Я сначала думала – врет. Но за последний месяц кто-то несколько раз звонил и спрашивал про тебя, я прям уверена на все сто. В моей комнате очень плохая слышимость, я помню только обрывки фраз: «Виктор не выходил на связь… Бизнес не пошел… Много чего планировал… Думал про Бостон… А там – кто знает…» Еще звонили ночью, но мама не проснулась, а я побоялась подойти к телефону. Мне Константин Борисович запрещает на звонки отвечать. Мамин как бы муж. Но мне уже параллельно.

Короче, я так понимаю, что ты все-таки уехал в Америку. Помнишь, я давно еще тебе писала про папиного друга? Так вот, он улетел в январе. Я догадалась: ты тоже улетел – и прям оттуда звонил нам ночью! Я совсем-совсем на тебя не сержусь, даже наоборот. Может, приеду когда-нибудь в гости. Ты только там гамбургерами не объедайся, ладно? А то станешь еще мешком комбикорма, как Константин Борисович. Не надо, тебе не пойдет.

И еще: у тебя же есть дом? Я читала, в Америке у всех есть. Ты купи себе щеночка хаски. Только чур пушистого и с белыми бровками, как у Фунтика! Ему там точно понравится, и ты не заскучаешь. Если нужна помощь с дрессировкой, дай знать, я тебе инструкцию пришлю.

Да, и ты за меня не переживай. Я учусь хорошо, даже математика стала получаться, а все остальное… бывает, прорвемся!

Удачи тебе во всем!

Аня