Читать книгу "Как воспитать ребёнка, который станет заботиться о тебе в старости"

Светофор

Чрезвычайно разумным и полезным бывает заключение договора между взрослыми и детьми о границах дозволенного по принципу светофора: зелёная часть, жёлтая и красная.

В зелёной части у ребёнка больше прав: он имеет полную свободу с какими игрушками играть, какие книжки читать, майку какого цвета надеть, кого из друзей позвать в гости.

В жёлтой – существуют разумные ограничения. Причём, ограничения обязательно должны быть понятны ребёнку: почему так, а не иначе? Почему нужно ложиться спать не позже 22 часов (в праздники возможны послабления)? Почему время на компьютер и на телевизор лимитировано (в каникулы и в качестве поощрения за успехи возможно увеличение)? Почему начинать приготовление уроков предпочтительно с письменных (но возможны варианты)?

В красной части чистые запреты: на проезжей части вести себя только в соответствии с правилами ПДД, с электроприборами и другими опасными вещами вести себя ответственно, в разговорах со взрослыми вести себя уважительно. Здесь возможно обсуждение, но варианты поведения невозможны.

Причём, чем раньше у ребёнка будет сформирована исполнительская данность, тем лучше.

Понятно, что если мы требуем от младших не перебегать на красный сигнал светофора, старшим тоже следует неуклонно соблюдать это требование. Один единственный раз вы дадите возможность усомниться в неуклонности выполнения его, всё пойдёт насмарку. Ребёнок сразу сделает вывод или что он «над законом», или что его обманывают «как маленького».

Если же ребёнок, с которым предварительно оговорены поведенческие рамки, вдруг начинает нарушать правила «красной» зоны, причём делает это демонстративно, ни в коем случае нельзя делать вид, что вы не заметили, простить на первый раз, наказать потом, когда будет время. Маленький нарушитель поймёт с первого раза: не наказали, значит можно вообще!

Наказание не должно быть оскорбительным или унижающим. Помните, что шлепок любящей рукой ребёнок всегда простит, и этот шлепок пойдёт только на пользу ему. Но от чужого или враждебно настроенного к нему человека он даже замечания не воспримет адекватно.

Полезным бывает обсуждение провинности, но лучше назавтра, когда улягутся все мешающие рассудительности эмоции.

У детей чрезвычайно обострено чувство справедливости. Оно-то и поможет вам совместно верно оценить и его проступок, и свою реакцию на него. И обязательно необходимо заверить ребёнка, как он дорог вам, как вы любите и цените его.

Если же ребёнок упрямится и не слушается демонстративно, ведёт себя вызывающе, это значит, он не просто нуждается, а остро нуждается в обсуждении основных положений своей жизни. Это значит, что-то его не устраивает, раздражает.

И пока раздражитель не устранён, или ребёнок не примирился с разумностью вашего требования, вызывающее поведение продолжится.

Разрушение авторитетов

Откуда берётся детское непослушание? Где его корни? Как найти тот самый первый зловредный протестный росток, чтобы своевременно искоренить его? Кто этот коварный враг, что подучивает любимого сынульку не слушаться папу и маму, искренне желающих ему добра?

Почему лохматые (или бритоголовые) проходимцы, бросающие запертому сыну-наркоману в открытое окно дозу, считаются друзьями и спасителями? А родители, ухлопавшие кучу сил и денег на его лечение, – ненавистными врагами?

Мальчик рос не по годам развитым, чем чрезвычайно радовал своих интеллигентных родителей. Они гордились им, на практике желая доказать, сколь высоких результатов можно добиться правильным воспитанием. Правильное, по их мнению, означало: обо всём вокруг следует говорить открыто и правдиво, не щадя никого.

В их доме часто собирались гости, такие же интеллигентные люди, которые критиковали карательное правительство, ограниченную образовательную систему и восхищались новыми героями несистемной оппозиции. Говорливый сынишка вертелся рядом, и всё впитывал.

Ниспровергать авторитеты малыш привык сызмальства.

Очень рано ему стало известно много тайного и запретного. Что Пушкин любил материться и насиловать влюблённых в него барышень. В правительстве все воры и презренные жулики. А обожаемая учительница Анна Сергеевна живёт в доме напротив. И если правильно установить на подоконнике подзорную трубу, то по вечерам можно увидеть много интересного.

…Мальчик рос.

Всё чаще он на равных участвовал во взрослых посиделках. Любители справедливости и равноправия из гостей добились даже права «плеснуть ему пивка», после чего малыш своим ломким голоском вплетался во всеобщее очернительство.

– Все учителя дебилы ограниченные. Я ей говорю: что такое «зевгма»? А «парцелляция»? А она, дура, о таких фигурах речи даже не слышала! Предел её соображения инверсия и оксюморон!

Гости восхищённо аплодировали, родители млели от удовольствия: ни у кого нет такого раскованного сына! Только их система воспитания способна создавать подлинных демократов!

Первым звоночком для родителей стало известие, что мальчик принял участие в скандальном избиении учительницы физкультуры. Да ещё и выложил видео в интернет.

Картина была отвратительная. Подростки набрасывали на 70-летнюю учительницу волейбольную сетку, после чего валяли её по всему залу пинками, под гогот и аплодисменты класса.

Тут бы и взять «малыша» в оборот!

Но родители, плотно посовещавшись с ювенальным юристом, направились в городской отдел образования и накатали жалобу на директрису, «подло использовавшую школьников для того, чтобы выжить из школы старую маразматичку, которая добром никак не желала увольняться». Якобы директриса давно знала о конфликтах на уроках физкультуры, но специально ничего не предпринимала, чтобы довести надоевшую учительницу до увольнения по собственному желанию. А дети, будто бы, восприняли это попустительство за вседозволенность. «Так кто в школе больше виноват? – задавали смелый принципиальный вопрос родители-„борцы за правду“. – Может быть, не ученики? А выжившие из ума маразматики-учителя да жулики-директора, желающие чужими (детскими!) руками решать свои кадровые проблемы?»

…Сын вырос, заботливые родители устроили его в платный вуз: «Всё равно в приёмных комиссиях бюджетных вузов одни взяточники сидят! Так лучше официально платить, в кассу!»

Повзрослевший мальчик стал пропадать по вечерам, потом по ночам, потом неделями.

Родители успокаивали друг друга: он уже взрослый, самостоятельный, учится жить в обществе!

Беда свалилась внезапно.

Однажды к родителям, безмятежно возвращающимся с городского праздника, подошла группа соседей и весьма напряжённо потребовала вернуть деньги, которые наодалживал от их имени сын. Суммы прозвучали значительные, поэтому родители сгоряча не поверили «злобным наветам». Но разобраться не мешало, потому что хотелось бы входить в подъезд без скандалов.

Начали разыскивать сына. Прозвонили по одноклассникам, пробежались по друзьям. Нет нигде! Что делать? Не в милицию же заявлять! Как-то позорно! А вдруг ребёнка украли?

На пути в отделение милиции их перехватил лохматый парнишка: «Заберите своего недоумка, он мне надоел!»

Сын валялся в вонючем притоне в жесточайшем наркотическом угаре. Поняли это родители не сразу и даже успели возмущённо вскинуться на врачей «Скорой помощи», «нагло оболгавших» ребёнка. Но те молча заголили мальчику рукава, обнажив исколотые руки.

Родители были убиты.

Сколько это продолжалось? Судя по состоянию вен – долго. Почему они ничего не замечали?

Об этом позоре было решено молчать.

Долги соседям отдали. Сына определили в лучшую клинику на лечение, не поверив пессимистам о неизлечимости героиновых наркоманов. Оставались ещё крохи убеждённости в собственной избранности, в особой исключительности своего мальчика, которому статистика не указ.

Статистика, в самом деле, не указ тем, кто реально хочет излечиться от наркозависимости. А сын не хотел. И родителей, которые начали давить на него: «Лечись! Учись! Работай!» – сначала посылал матом, а потом так и вовсе начал расшвыривать.

А сейчас умирает от спида, которым заразился с общей с приятелем иглы.

На родителей жалко смотреть. Они враз постарели на 10 лет. Рухнуло гордо возводимое десятилетиями здание их убеждённости в силе демократии.

Случай не такой уж редкий – когда родители сначала обучают ребёнка «разрушительству авторитетов», а потом удивляются, когда и сын, и сами падают жертвой этой неудержимой страсти: крушить всё вокруг! И своё здоровье, и судьбу родителей!

Когда человек не умеет строить, а ему очень хочется заявить о себе, он начинает ломать. Это ведь легче и интереснее, чем учиться, работать – напрягаться не надо! Болтай себе языком! Вот только последствия бывают трагичные!

Об этом следует помнить, когда мы увлечённо критикуем всех вокруг: от дворника до президента – нас слушают дети! И какие выводы они сделают из наших слов, зависит от нас!

Моя дочь меня бьёт!

Если это не шутка, если речь идёт о взрослых людях, эта фраза способна стегнуть по глазам, словно прут, выбивая слёзы.

Просто отвратительно, противоестественно выглядят скандалы между детьми и родителями, когда младшие применяют по отношению к старшим насилие. Например, когда сын, регулярно поколачивает мать, отнимая пенсию.

Ситуации, конечно, бывают разные. Случается, что старшие и заслуживают своим поведением силового воздействия. Например, отец-алкоголик, избивающий мать. Или мать-наркоманка, угрожающая выбросить ребёнка в окно, если не получит дозу.

Но в любом случае человек должен оставаться человеком.

В романе Дины Рубиной «Русская канарейка», есть эпизод, когда бестолковая мать потратила заначку сына, солдата израильской армии, накопленную потом и кровью, на установку дурацких зонтиков вдоль дороги для сбора дождевой воды.

Сын готов был убить её. Ведь с исчезновением денег рухнули мечты на изменение всей жизни.

Но потом, совладав с собой, просто отделил себя от неё. Уехал. Хотя не забывал ежемесячно высылать деньги на содержание её, бестолковой.

То есть всегда можно остановиться в последний момент, даже когда в голове происходит взрыв от негодования. И последним тормозом является аксиома, положение, принимаемое без доказательств, что поднимать руку на родителей нельзя, что бы они ни сделали, в чём бы ни были виновны!

А что видим мы в быту?

Если любящий папа всякий раз, когда двухлетняя дочка со всего маху лупит его по лицу, будет ласково целовать её нежную ручку, она привыкнет это делать просто из-за того, что ей потакают. И из-за того, что у неё сформировали неправильную привычку выражать своё неприятие столь антиобщественным образом, лет этак в 80 папа может ощутить на своём боку впечатляющий пинок.

А корни вот они:

– Ну, с какой там силой она может ударить! – с блаженной улыбкой отмахивается плечистый папа, пестуя малышку. – Я и не почувствовал ничего!

Зато малышка почувствовала, что её поведение одобрено. И будет поступать подобным образом по отношению ко всем, пока не нарвётся на ответный удар.

А он последует не так уж нескоро. В ближайшей песочнице. Благодаря ответным ударам она поймёт, что всякое действие чревато противодействием.

Она запомнит это. Так же, как и то, что от родителей ответного удара можно не ожидать…

Мы своими руками лепим неуважение к себе

С самого маленького возраста папа и мама должны воспитывать в своём малыше уважение к себе как к родителю, к кормильцу, к защитнику. Не позволять и последовательно осуждать всяческие выражения даже младенческих, несознательных ещё агрессивных действий, начиная со смыкания зубов на мамином соске.

Ну, а начиная с сознательного периода, который наступает месяцев в 6, можно уже управлять интонациями голоса, то одобряя поведение малыша, то осуждая! Уверяю вас, то, что он ещё не говорит, не значит, что не понимает! Реагировать на укус во время игры можно лёгким шлепком по губкам и разъяснением. Реагировать на гневный замах маленькой ручки – лёгким шлепком по этой же ручке и обязательным комментарием: за что наказан.

Ну, а расчёт за состоявшийся удар по маме или папе должен быть серьёзнее. Здесь недостаточно ограничиться лёгким шлепком. «Раз ты меня бьёшь – я уйду и не буду с тобой играть!» Или: «Раз ты так плохо себя ведёшь – уходи от меня!» и развернуть малыша, придав ускорение от себя.

Уверяю вас, драчун, расстроится, что всё закончилось не так, как ему хотелось бы. Пусть не с одного раза, не сразу, но он сделает для себя вывод о недопустимости подобного поведения. Особенно если все в семье сговорятся вести единую линию.

Обязательным при этом является разговор «глаза в глаза» о недопустимости выражать неуважение к родителям и взрослым вообще. При этом стоит через некоторое время обнять малыша, заверив его в своей любви, но при этом твёрдо отметить, что папу и маму надо любить и уважать.

Энтузиастам «непротивления злу насилием» и «Комитетов по защите прав детей» хочу сразу ответить. Речь здесь не идёт об избиении беззащитного и беспомощного ребёнка до синяков и ссадин. Речь идёт об адекватной реакции на недопустимое поведение, о неуклонном подавлении в зародыше самой попытки неуважения к родителям.

Это жёсткость или жестокость?

Хочу рассказать вам грустную историю.

Одна молодая женщина узнала о том, что у неё неоперабельный рак и жить ей осталось недолго. А у неё был 14-летний сын.

Я оставлю за скобками все страдания и метания несчастной, не стану описывать скорбные события её последних дней. Хочу рассказать лишь о её благородном стремлении пристроить сына там, за горизонтом своей догоревшей жизни.

Вместе с мальчиком она в период краткого улучшения навестила семьи двух своих сестёр. Потом дома спросила у сына, в какой семье ему больше нравится, где он хотел бы жить? Конечно, мальчик выбрал ту семью, где он имел бы больше свободы.

Бедная мать, умирая, умоляла сестру, чью семью выбрал сын, взять его к себе на воспитание, вырастить, как собственного ребёнка, пристроить к делу.

Конечно, та согласилась. Да и чем можно ответить на просьбу умирающей сестры, кроме согласия?

Но потом началась реальная жизнь.

Дома и в школе к мальчику относились с жалостью, очень бережно. То, за что других ругали и наказывали, легко сходило ему с рук.

И он принял это за право быть особенным всегда.

Он стал неисполнительным, неряшливым, наглым, решив, что ему всегда всё будет прощаться, потому что он «несчастный ребёнок-сирота».

Тётушка, пообещавшая сестре довести её ребёнка до ума, была в отчаянье. Но всё равно продолжала свою линию защиты «бедного сиротки» и перед мужем, который не раз порывался тряхнуть наглеца, и в школе.

Считаю, что спас мальчика от него самого директор мореходного училища, отчисливший его с предпоследнего курса. И выстоявший под шквалом упрёков в жестокосердии.

Возрождение началось с того, что мальчик очень удивился.

Он думал, что индульгенция «сиротки», выданная ему, вечна. А тут оказалось, что «старый краб» встал в позу, и его оказалось невозможно спихнуть!

Мальчик призадумался.

Его друзья уже отправились в первое зарубежное плаванье, позванивали ему, с восторгом рассказывали о перспективах профессии. А он никчёмно завис на берегу. Жалостливые подруги матери уже надоели ему своими беспомощными сетованиями. Надо было что-то предпринимать.

Тогда он принял решение. Забрал свои документы из мореходки и отнёс их в речное училище. По статусу оно, конечно, было не чета мореходке. Форма дешёвая да и перспективы не те. Но он вгрызся в учёбу по-взрослому, самостоятельно, без напоминаний досдав необходимые предметы, окончил учёбу за один год и определился в плаванье на иностранное судно.

Сейчас у него всё в порядке.

А что было бы с ним, если бы не встретился ему на пути «жестокий» директор мореходки?

Я нанес ребёнку психологическую травму

Однажды я получил камнем в спину.

Больно было не очень. Но так унизительно-обидно!

Мальчик, который столь резким образом выразил своё отношение ко мне, более часа канючил, добиваясь права вместе с классом ехать на экскурсию.

Я категорически отказал. За что и получил.

Предварительно, за несколько дней, было оговорено, что на экскурсию поедут дети, которые не нарушают дисциплину. Подразумевалось под этим: управляемые дети.

Думаю, вы согласитесь со мной: нет ничего опаснее, чем выводить в незнакомый город, в многолюдный музей группу непослушных подростков.

Меньшее, что они могут напроказить, – это помешать окружающим людям своими криками и вознёй. Большее – создавать реальную опасность жизни и здоровья при переходе улицы, рискуя отстать и потеряться, реальна так же опасность употребления алкоголя и др.

Игорь знал, как и все, о необходимом условии.

Но обстановка в его семье была такова, что мать, безумно влюблённая в своего сына, прощала ему все прегрешения, стоило ему лишь мило сморщившись, поклянчить о прощении, чем он активно и пользовался.

Таким образом у мальчика с раннего возраста сформировалась твёрдая уверенность: все вокруг обожают его. А поэтому можно всё! Если появится угроза наказания – следует попросить о прощении, и снова можно будет делать всё, что хочешь! Потому что просьба о прощении не подразумевала раскаянья и обещания больше так не поступать, да ещё и держать данное слово. Это было для него действительно увлекательным актёрством, совершенно не формирующим его систему сдерживания.

Очевидно, я оказался первым, кто разрушил приятную уверенность мальчика в силе сцены «попросить прощения и всё получишь».

Наше противостояние развивалось помаленьку на протяжении года. Мне приходилось осаживать его торжествующую вседозволенность раз за разом, делать замечания о непозволительности врываться в класс первым, впереди девочек; бросаться хлебом в столовой; сбрасывать в проход между партами книжки, проходя по классу и т. п.

Сталкиваясь (он хулиганил – я делал замечания), каждый из нас откатывался на собственные позиции в неизменном состоянии.

И вот теперь обозначился конфликт по принципиальному поводу.

Игорю очень хотелось на экскурсию, потому что тема её обсуждалась на нескольких уроках, когда я ещё только выращивал в детях предвкушение эмоциональной кульминации. Кроме того, ему не хотелось быть хуже всех: всех взяли, а его нет.

Несколько раз я предупреждал его, что из-за постоянных нарушений дисциплины, из-за неумения сдерживаться на экскурсию он не поедет.

Я предупредил маму мальчика, всё подробно объяснив. Добавив, что при желании она может поехать с нами с тем, чтобы лично регулировать его поведение. Но она отказалась: то ли не могла уйти с работы, то ли сама не была уверена, что сможет гарантировать приличное поведение своего сына.

Короче говоря, в канун отъезда у себя на столе я обнаружил бесхозные деньги в размере оплаты за экскурсию. Я сразу догадался, чей это «подкидыш». Ведь если бы я взял деньги, наутро Игорь с полным правом заявился бы в автобусе.

Мне пришлось мобилизоваться и в быстром темпе отловить пытающегося исчезнуть хитреца. Я вернул ему деньги и твёрдо в очередной раз объяснил, почему не могу завтра взять его с собой.

Он состроил милую рожицу «очаровательная искренность» и начал меня умолять. Я объяснил, что, как показывает опыт, его слову нельзя доверять. Эта сцена продолжалось до тех пор, пока я вышел из школы и направился домой.

Вот тут и прилетел в мою спину камень. Вместе с громогласными беспомощными рыданиями. Отчаявшийся мальчик сорвался вообще со всех поведенческих тормозов.

Создалась странная ситуация: будто качели, раскачавшись, вознеслись до положения «вверх ногами», чтобы впоследствии угомониться в приемлемой позиции.

Так и случилось.

После этого случая Игоря будто подменили. Он совершенно перестал кривляться в извинениях и корчить из себя «очаровашку». Стал спокойнее, серьёзнее, ответственнее.

А тот случай, получив закономерные извинения от него и его мамы, я забыл. Почти забыл.

Встретил я Игоря недавно. Они с женой шли по бульвару. Между ними, крепко держась за руки папы и мамы, скакала очаровательная кудрявая дочурка. Чувствовалось, что она абсолютно убеждена в любви к себе всего мира…

В этом случае мы имели дело с весьма жёстким развенчанием убеждённости Игоря в собственной вседозволенности.

Прав ли я был как учитель, нанеся ребёнку своим отказом такую психологическую травму? Ведь я практически отторг мальчика от коллектива, противопоставил всем детям? Можно ли так поступать? Обязательно ли было поступать столь сурово? Ну, наказать. Но, не доводя же до эмоционального срыва!

Рискну вызвать ваше осуждение, но утверждаю: это было полезно мальчику!

Давайте предположим, что было бы, если бы я взял Игоря, не решившись отказать ему в его притязаниях «быть как все».

Мальчик сразу решил бы, что он победил, как всегда. И, торжествуя, на свободе устроил бы очередной концерт неповиновения, забродив вокруг себя ещё пару-тройку баловников. И окончиться это могло трагически. Обязательно кто-нибудь из них куда-нибудь бы влез и откуда-нибудь свалился бы.

Давайте предположим, что было бы, если бы на экскурсию с сыном поехала мама, взяв на себя обязанность следить за поведением избалованного сына. Скорее всего, она забегалась бы за ним, измучив и себя, и нас, и задёргав его. Все бы устали, все были бы раздражены, вокруг него было бы несколько конфликтов со слезами и обидами. А после, в школе, всё катилось бы по-прежнему. И всё равно оставалась бы неудовлетворённая потребность корректировать поведение мальчика.

Так что, как видите, эти варианты были неприемлемы. Выбранный – оказался единственным возможным для детского коллектива. И для самого Игоря.

Когда-то же надо было поставить его на место и дать понять, что не только весь мир для него, но и он для мира!