Читать книгу "Как воспитать ребёнка, который станет заботиться о тебе в старости"

Как нельзя наказывать

Даже самые демократичные родители не обойдутся в процессе воспитания без наказания. А самые суровые должны помнить, что у всякого наказания должен быть предел.

Наказание не должно быть жестоким физически или психологически. Наказание не должно быть унизительным или позорным. Если в результате у ребёнка формируется страх, злоба, ненависть и желание поступить наперекор или отомстить – вы что-то делаете неправильно. Правильной реакцией на наказание должно быть желание ребёнка исправиться.

Ругать и наказывать лучше наедине, без свидетелей. Это поможет ребёнку сосредоточиться на своём проступке и на желании исправиться. Иначе добавляется внешнее раздражение от «опозоренности перед людьми» и злоба. А нам ведь нужно не это?

Нельзя наказывать ребёнка, находящегося в слабой позиции: во время болезни, во время еды, перед или сразу после сна, если он искренне старался, но у него не вышло.

Ругать следует не самого ребёнка, а его поступки. Не «ты плохой!», а «ты поступил плохо».

Обязательно любое наказание должно завершиться примирением, анализом ситуации, заверением в любви. Хотя бы потому, что память имеет свойство цепляться за первое и за последнее впечатление в каждом эпизоде. И, став взрослыми, наши дети при взгляде на нас должны вспоминать не жестокость, а заботу, справедливость и доброту. И заботиться о нас в старости так, как в своё время заботились о них мы.

Виды наказания
Игнорирование как наказание

В качестве наказаний я предпочитаю разговоры с разбором ситуаций. Причём «подкладкой» этого метода воздействия должно быть прочное чувство потребности друг в друге. А ещё лучше – дружбы и любви. Много дней совместного времяпрепровождения: вкусных застолий, весёлых игр, душевных разговоров – самое ценное.

Такая привычка общений гарантирует открытость и откровенность.

И тогда весьма болезненным наказанием может быть лишение собственного общества. Только для этого надо быть ценностью для своего малыша. Чтобы отстранённый от дружбы, он осознал собственную наказанность.

Наказание и поощрение могут быть настолько нестандартными, насколько разными бываем мы сами. Так, например, в повести В. Г. Короленко «В дурном обществе» рассказывается о весьма обидном игнорировании мальчика Васи отцом, из-за того, что он не соответствовал его высоким требованиям.

Мальчик очень горевал из-за отстранённости отца, но не желал сдаваться, всё более усугубляя ситуацию конфликта.

В поиске искренних чувств он подружился с двумя нищими детьми. И вынес из дома для умирающей девочки Маруси драгоценную куклу. Отец отнёсся к поступку сына как к кощунству. Васе грозило ещё более сильное наказание. Мальчика мучило тягостное ожидание.

«Что будет, я не знал, но на сердце у меня было тяжело. Меня в жизни никто еще не наказывал; отец не только не трогал меня пальцем, но я от него не слышал никогда ни одного резкого слова. Теперь меня томило тяжелое предчувствие.

Наконец меня позвали к отцу, в его кабинет. Я вошел и робко остановился у притолоки. В окно заглядывало грустное осеннее солнце. Отец некоторое время сидел в своем кресле перед портретом матери и не поворачивался ко мне. Я слышал тревожный стук собственного сердца.

Наконец он повернулся. Я поднял на него глаза и тотчас же их опустил в землю. Лицо отца показалось мне страшным. Прошло около полминуты, и в течение этого времени я чувствовал на себе тяжелый, неподвижный, подавляющий взгляд.

– Ты взял у сестры куклу?

Эти слова упали вдруг на меня так отчетливо и резко, что я вздрогнул.

– Да, – ответил я тихо.

– А знаешь ты, что это подарок матери, которым ты должен бы дорожить, как святыней?.. Ты украл ее?

– Нет, – сказал я, подымая голову.

– Как нет? – вскрикнул вдруг отец, отталкивая кресло. – Ты украл ее и снес!.. Кому ты снес ее?.. Говори!

Он быстро подошел ко мне и положил мне на плечо тяжелую руку. Я с усилием поднял голову и взглянул вверх. Лицо отца было бледно. Складка боли, которая со смерти матери залегла у него между бровями, не разгладилась и теперь, но глаза горели гневом. Я весь съежился. Из этих глаз, глаз отца, глянуло на меня, как мне показалось, безумие или… ненависть.

– Ну, что ж ты?.. Говори! – и рука, державшая мое плечо, сжала его сильнее.

– Н-не скажу, – ответил я тихо.

– Нет, скажешь! – отчеканил отец, и в голосе его зазвучала угроза.

– Не скажу, – прошептал я еще тише.

– Скажешь, скажешь!..

Он повторил это слово сдавленным голосом, точно оно вырвалось у него с болью и усилием. Я чувствовал, как дрожала его рука, и, казалось, слышал даже клокотавшее в груди его бешенство. И я все ниже опускал голову, и слезы одна за другой капали из моих глаз на пол, но я все повторял едва слышно:

– Нет, не скажу… никогда, никогда не скажу вам… Ни за что!

В эту минуту во мне сказался сын моего отца. Он не добился бы от меня иного ответа самыми страшными муками. В моей груди, навстречу его угрозам, подымалось едва сознанное оскорбленное чувство покинутого ребенка и какая-то жгучая любовь к тем, кто меня пригрел там, в старой часовне.

Отец тяжело перевел дух. Я съежился еще более, горькие слезы жгли мои щеки. Я ждал.

Изобразить чувство, которое я испытывал в то время, очень трудно. Я знал, что он страшно вспыльчив, что в эту минуту в его груди кипит бешенство, что, может быть, через секунду мое тело забьется беспомощно в его сильных и исступленных руках. Что он со мной сделает? – швырнет… изломает; но мне теперь кажется, что я боялся не этого… Даже в эту страшную минуту я любил этого человека, но вместе с тем инстинктивно чувствовал, что вот сейчас он бешеным насилием разобьет мою любовь вдребезги, что затем, пока я буду жить, в его руках и после, навсегда, навсегда в моем сердце вспыхнет та же пламенная ненависть, которая мелькнула для меня в его мрачных глазах.

Теперь я совсем перестал бояться; в моей груди защекотало что-то вроде задорного, дерзкого вызова… Кажется, я ждал и желал, чтобы катастрофа, наконец, разразилась. Если так… пусть… тем лучше, да, тем лучше… тем лучше…»

Мальчика спас приход Тыбурция, который вернул куклу, потому что Марусе она была уже не нужна, девочка умерла. Этот сильный, добрый и очень несчастный человек сумел найти слова, которыми растопил холодность отца по отношению к Васе.

«Я опять почувствовал на своей голове чью-то руку и вздрогнул. То была рука отца, нежно гладившая мои волосы.

…Я вопросительно поднял глаза на отца. Теперь передо мной стоял другой человек, но в этом именно человеке я нашел что-то родное, чего тщетно искал в нем прежде. Он смотрел на меня обычным своим задумчивым взглядом, но теперь в этом взгляде виднелся оттенок удивления и как будто вопрос. Казалось, буря, которая только что пронеслась над нами обоими, рассеяла тяжелый туман, нависший над душой отца, застилавший его добрый и любящий взгляд… И отец только теперь стал узнавать во мне знакомые черты своего родного сына.

Я доверчиво взял его руку и сказал:

– Я ведь не украл… Соня сама дала мне на время…

– Д-да, – ответил он задумчиво, – я знаю… Я виноват перед тобою, мальчик, и ты постараешься когда-нибудь забыть это, не правда ли?

Я с живостью схватил его руку и стал ее целовать. Я знал, что теперь никогда уже он не будет смотреть на меня теми страшными глазами, какими смотрел за несколько минут перед тем, и долго сдерживаемая любовь хлынула целым потоком в мое сердце.

Теперь я его уже не боялся».

Такие пронзительные эпизоды могут дать нам понятие о том, что происходит в детской душе во время наказания и во время прощения. Мы проникаемся детскими чувствами обиды, покинутости и жажды любви и понимания. Только переживший это человек может сказать, что он вправе руководить воспитанием детей.

Виды наказания
Муки душевные сильнее физических

Самые тягостные и болезненные наказания – это муки душевные. Очень хорошо описал это Марк Твен в «Приключениях Тома Сойера».

«Когда Том открыл глаза, Сид успел уже одеться и уйти. Час был поздний: и воздух, и солнечный свет ясно говорили об этом. Том был поражен. Почему его не разбудили, почему не растормошили, как всегда? Эта мысль наполнила его дурными предчувствиями. В пять минут он оделся и сошел вниз, хотя его клонило ко сну и он чувствовал во всем теле усталость.

Семья еще сидела за столом, но завтрак уже кончился. Никто не сказал Тому ни одного слова упрека, но все глаза были отвращены от него, и в комнате стояла такая торжественная тишина, что сердце преступника пронзил леденящий холод. Он сел и старался казаться веселым. Напрасный труд – никакого отклика! Никто даже не улыбнулся, и он тоже погрузился в молчание, и сердце его сжала тоска.

После завтрака тетка отвела его в сторону, и Том почти повеселел, так как его осенила надежда, что дело ограничится розгами; но вышло не так.

Тетя Полли стала плакать и жаловаться. Она спросила, как у него хватило духу разбить ее старое сердце, и в конце концов сказала ему, что теперь он может делать все, что угодно: губить себя, покрывать позором ее седины, свести ее в могилу, – все равно исправлять его бесполезно; она уж и пытаться не станет.

Это было хуже, чем тысяча розог, и сердце у Тома заныло еще больше, чем тело. Он тоже плакал, просил прощения, снова и снова обещал исправиться и наконец был отпущен, но чувствовал, что простили его не совсем и что прежнего доверия к нему нет».

По сравнению с муками душевными физическая боль может выглядеть настолько незначительной, что можно даже добровольно напроситься на неё в мечтах о вознаграждении…

Том самоотверженно «вызвал огонь на себя», когда Бекки вдруг начала угрожать расправа за порванную учительскую книгу.

– «Это сделал я!

Вся школа в недоумении поглядела на безумца, совершающего такой невероятный поступок. Том, постояв минуту, собрал свои растерянные мысли и выступил вперед, чтобы принять наказание.

Изумление, благодарность, восторженная любовь, засветившаяся в глазах бедной Бекки, вознаградили бы его и за сотню таких наказаний. Увлеченный величием собственного подвига, он без единого крика перенес самые жестокие удары, какие когда-либо наносил мистер Доббинс, и так же равнодушно принял дополнительную кару – приказ остаться в школе на два часа после уроков. Он знал, кто будет ждать его там, у ворот, когда его заточение кончится, и потому не считал двухчасовую скуку слишком тяжкой…»

Драгоценные минуты задушевного общения способны стать подлинной ценностью для каждого из нас. Об этом стоит помнить, обдумывая способы влияния на детей.

Виды наказания
Воспитательный эффект эмоционального потрясения

Очень эффективным бывает эмоциональное потрясение, особенно если другие методы не дают результата.

В повести К. Г. Паустовского «Тёплый хлеб» рассказывается о мальчике Фильке, который грубиянил всем вокруг, но все терпели и прощали.

Однако когда он ударил по губам раненого коня, который тянулся за хлебом, вдруг наступило, из-за этого мальчика с «охлаждённым сердцем», во всей деревне лютое похолодание, затрещали жестокие морозы, покрыли льдом реку, остановили мельницу, наступил в деревне голод.

Испуганный собственным злодейством Филька собрал ребят, вскрыли они реку, помогли запустить мельницу. А потом взял свежего хлеба и пошёл мириться с конём.

Но конь не взял хлеб из рук Фильки. Испугался.

И тогда Филька от великого раскаянья в собственном злодействе громко расплакался. Только мельник Панкрат сумел помирить их.

«Конь помотал головой, подумал, потом осторожно вытянул шею и взял наконец хлеб из рук Фильки мягкими губами. Съел один кусок, обнюхал Фильку и взял второй кусок. Филька ухмылялся сквозь слезы, а конь жевал хлеб, фыркал. А когда съел весь хлеб, положил голову Фильке на плечо, вздохнул и закрыл глаза от сытости и удовольствия».

Чудесное чувство замирения, воплощающее наши лучшие представления о всеобщей гармонии и счастье, представлено Паустовским. Грубиян Филька пережил настоящий испуг, что от его плохого поведения пострадают все вокруг и весь его привычный жизненный мир может рухнуть. Не замечания, не увещевания, а только это глубочайшее эмоциональное потрясение смогло переменить характер мальчика.

Виды наказания
О пользе воспитательной хитрости

В повести В. Г. Распутина «Уроки французского» говорится о том, что наказание не настолько уж универсальное средство управления ребёнком, который плохо учится да и ведёт себя непокорно.

Распутин рассказывает о способном мальчике, которого мать отправила в районный город продолжать обучение. Время послевоенное, голодное. У мальчика малокровие, лечить которое надо хотя бы стаканом молока в день, а денег нет. Мальчик пытается добыть денег игрой в «чику», но, в конце концов, оказывается бит ребятами, недовольными его удачной игрой. А один из приятелей выдаёт его учительнице.

Вот она, стандартная ситуация, пригодная для наказания!

Мальчик плохо учится по французскому языку, играет в азартные игры, приходит в школу весь истрёпанный. Чем не повод строго наказать, а то и вовсе исключить из школы его, такого? Под взглядом учительницы мальчик замирает, ожидая наказания.

Но нет…

Молодая учительница ещё не закостенела в стандартах управления детьми. И зрелой холодности, которая помогла бы ей отстраниться от этого обтрёпыша, ещё не обрела.

Она понимает, что призывами к соблюдению правил тут не поможешь. И ради спасения мальчика, попавшего в беду, сама идёт на нарушение правил. Чтобы подкормить ничего не соображающего от голода ученика, она начинает играть с ним на деньги, с целью намеренно проигрывать.

«И опять у меня появились деньги. Опять я бегал на базар и покупал молоко – теперь уже в мороженых кружках.

Я осторожно срезал с кружка наплыв сливок, совал рассыпающиеся ледяные ломтики в рот и, ощущая во всем теле их сытую сладость, закрывал от удовольствия глаза. Затем переворачивал кружок вверх дном и долбил ножом сладковатый молочный отстой. Остаткам позволял растаять и выпивал их, заедая куском черного хлеба».

К сожалению, директор школы не оценил самоотверженного педагогического подвига учительницы, позволившей себе играть на деньги с учеником: «Это преступление. Растление. Совращение!» Она была с позором уволена.

Но, даже лишившись работы, она ни в чём не винит мальчика и не забывает о нём. Присылает ему с Кубани посылку с макаронами и яблоками, которых мальчик никогда не пробовал, а видел только на картинках.

Сравним результативность наказания и хитрости в этом эпизоде.

Думаю, вы согласитесь со мной, что оценивать ситуации, достойные наказания, надо очень чутко.

Виды наказания. Можно ли покупать хорошее поведение детей?

Как-то позорно давать взятку собственному ребёнку…

Но, с другой стороны, на системе «кнута и пряника» построена вся жизнь общества. Нас, взрослых, за хорошее поведение ведь поощряют, так почему бы не приучать наших детей к жизни в обществе?

Нас повышают в должности, награждают премиями и почётными знаками не просто «за так», а за успехи: за трудолюбие, за самоотверженность, за упорство и даже за героизм. Мы можем позволить себе лучшую еду и одежду, лучший дом и хороший отпуск, только если проявим усилия на работе.

Да, детей следует приучать к жизни в обществе, к его законам и закономерностям. Только не следует вводить прямую зависимость между хорошим поведением и ценными подарками.

Подкреплением хороших навыков может служить всё, что нравится ребёнку. Только не стоит обесценивать доброе отношение, доброе слово любимых и уважаемых людей.

Иначе однажды мы можем столкнуться с тем, что у нашего ребёнка «каждый шаг по рублю». И он просто отказывается выполнять не только наши просьбы, но и свои обязательства, если не пообещать ему значительное материальное вознаграждение.

А вознаграждением должно быть и ласковое слово, и доброе отношение.

«Ты вытерла стол даже лучше, чем я!», «Как тебе удалось так отлично вымыть стаканы?», «Очень удобно расставлена обувь, я не догадался бы до этого! Молодец!», «Ты проявила силу характера, сегодня ногти не сгрызены. Ты взрослеешь!» – у этих слов должна быть высокая цена, если вы не хотите в старости столкнуться с тем, что ваши дети не желают заботиться о вас, ведь за это уже не будет материальной награды!

В этих же целях, из-за опасности выращивания меркантильного монстра, категорически не рекомендую заниматься подкреплением капризов. А выглядит это так:

По субботам, когда вся семья в сборе, очень не хочется отправляться в гимназию. Да и уроки в этот день не очень уж серьёзные: физкультура, пение, природоведение.

Дочка капризничает, добиваясь разрешения прогулять.

Чтобы ей было не так уж грустно на уроках, мама, сочувствуя, обцеловывает её и выдаёт шоколадку.

Что происходит?

Правильно. Происходит подкрепление капризов.

Теперь можно быть уверенным, что каждый лишний шаг любимой малышки будет сопровождаться капризами и требованием подкрепления сладостями и подарками.

Подкрепление должно срабатывать на закрепление хорошего поведения, а не на подкуп ради избежания плохого!

Ещё более неудачным развитием подобной ситуации может быть только разрешение прогулять уроки в субботу, добытое жалостливым хныканьем. Тут уж точно вам обеспечено хныканье на все ближайшие годы. И выращивание безответственности.

Если однажды вы сказали «нет, уроки обязательны» – надо следовать этому тезису, разразись вокруг хоть землетрясение, хоть наводнение!

Если же вы не уверены в подобной установке, намерены сдаться и изменить своё решение, тогда не надо было изначально произносить «нет, уроки обязательны». А сомнениями и метаниями мы только портим наших детей, разрушаем авторитет своего слова.

Теперь о взятке.

Взяткой является стремление одной бабушки, задарив внучку подарками, «влюбить» её в себя наперекор другой.

Или когда папа, находящийся в разводе, компенсирует участие в воспитании подачками-деньгами: вот я какой хороший, не то, что твоя мать…

Некрасиво так же выглядит, когда прибежав навстречу пришедшей с работы усталой матери, дети первым делом обследуют принесённые сумки. И не отыскав в них ничего «вкусненького» с разочарованным стоном разворачиваются и уходят. Оставив в недоумении и огорчении маму, ожидавшую поцелуя…

Согласитесь, всё-таки дети должны радоваться приходящей с работы матери, а не конфетам, которые она приносит.

О некоторых результатах физических наказаний

О травмирующих последствиях физических наказаний говорится много. И чаще всего о том, что это обучает детей ответному насилию.

Не всегда это именно обучение насилию. Но ничего хорошего – это точно! Пример – автобиографическая повесть Максима Горького «Детство».

«В субботу, перед всенощной, кто-то привел меня в кухню; там было темно и тихо. Помню плотно прикрытые двери в сени и в комнаты, а за окнами серую муть осеннего вечера, шорох дождя. Перед черным челом печи на широкой скамье сидел сердитый, не похожий на себя Цыганок; дедушка, стоя в углу у лохани, выбирал из ведра с водою длинные прутья, мерял их, складывая один с другим, и со свистом размахивал ими по воздуху. Бабушка, стоя где-то в темноте, громко нюхала табак и ворчала:

– Ра-ад… мучитель…

Саша Яковов, сидя на стуле среди кухни, тер кулаками глаза и не своим голосом, точно старенький нищий, тянул:

– Простите Христа-ради…

Как деревянные, стояли за стулом дети дяди Михаила, брат и сестра, плечом к плечу.

– Высеку – прощу, – сказал дедушка, пропуская длинный влажный прут сквозь кулак. – Ну-ка, снимай штаны-то!..

Говорил он спокойно, и ни звук его голоса, ни возня мальчика на скрипучем стуле, ни шарканье ног бабушки, – ничто не нарушало памятной тишины в сумраке кухни, под низким закопченным потолком.

Саша встал, расстегнул штаны, спустил их до колен и, поддерживая руками, согнувшись, спотыкаясь, пошёл к скамье. Смотреть, как он идет, было нехорошо, у меня тоже дрожали ноги.

Но стало ещё хуже, когда он покорно лёг на скамью вниз лицом, а Ванька, привязав его к скамье под мышки и за шею широким полотенцем, наклонился над ним и схватил чёрными руками ноги его у щиколоток.

– Лексей, – позвал дед, – иди ближе!.. Ну, кому говорю? Вот, гляди, как секут… Раз!..

Невысоко взмахнув рукой, он хлопнул прутом по голому телу. Саша взвизгнул.

– Врешь, – сказал дед, – это не больно! А вот эдак больней!

И ударил так, что на теле сразу загорелась, вспухла красная полоса, а брат протяжно завыл.

– Не сладко? – спрашивал дед, равномерно поднимая и опуская руку. – Не любишь? Это за наперсток!

Когда он взмахивал рукой, в груди у меня все поднималось вместе с нею; падала рука – и я весь точно падал.

Саша визжал страшно тонко, противно:

– Не буду-у… Ведь я же сказал про скатерть… Ведь я сказал…

Спокойно, точно псалтирь читая, дед говорил:

– Донос – не оправданье! Доносчику первый кнут. Вот тебе за скатерть!

Бабушка кинулась ко мне и схватила меня на руки, закричав:

– Лексея не дам! Не дам, изверг!

Она стала бить ногою в дверь, призывая:

– Варя, Варвара!

Дед бросился к ней, сшиб ее с ног, выхватил меня и понес к лавке. Я бился в руках у него, дергая рыжую бороду, укусил ему палец. Он орал, тискал меня и, наконец, бросил на лавку, разбив мне лицо. Помню дикий его крик:

– Привязывай! Убью!

Помню белое лицо матери и ее огромные глаза. Она бегала вдоль лавки и хрипела:

– Папаша, не надо!.. Отдайте…

Дед засек меня до потери сознания, и несколько дней я хворал, валяясь вверх спиною на широкой жаркой постели в маленькой комнате с одним окном и красной, неугасимой лампадой в углу перед киотом со множеством икон.

Дни нездоровья были для меня большими днями жизни. В течение их я, должно быть, сильно вырос и почувствовал что-то особенное. С тех дней у меня явилось беспокойное внимание к людям, и, точно мне содрали кожу с сердца, оно стало невыносимо чутким ко всякой обиде и боли, своей и чужой».

Это реакция одного вида. Когда безжалостно избитый тем человеком, в котором он искал защиты, ребёнок стал испытывать жалость и сочувствие ко всем обиженным.

А вот другая реакция на наказание.