Читать книгу "Обрученные судьбой. Книга первая. Великий развал"

– Выгнала, знаешь, жестоко обидев его при этом. Он решил порвать со мною навсегда и больше ко мне не возвращаться…

– Когда мы с тобой встретились, ты была такая расстроенная…

В те дни Дина металась, не зная, что делать и как ей жить дальше. Все было неясно, неопределенно. Но родилась Настенька, и он приехал, чтобы посмотреть на дочку. И не больше. А она смогла его удержать.

– Он пытался скрыть свою связь?

– Нет, напротив, – Дина качнула головой.

– И ты?

– Мне, увы, пришлось смириться с мыслью, что с этого момента его сердце больше не принадлежит целиком только мне одной. Это и стало расплатой за мое безрассудство. Но потерять его для меня было бы еще худшим вариантом. Эта мысль казалась мне невыносимой. Я поняла в те дни, что не могу без него жить.

– Прям такое он у тебя золотце…

Скептическая усмешка появилась на губах подруги, и Дина решила объяснить ей все раз и навсегда:

– Знаешь, Зоя, он всегда с таким старанием и любовью лепил из меня ту, кем я стала. Помнишь, в техникуме у меня не шла математика? Он терпеливо и кропотливо занимался со мною, и я смогла получить красный диплом. Если б я не поехала за ним, то и вовсе неизвестно, кем бы сейчас была. Он стал для меня другом, на которого всегда и во всем можно положиться. Ты, Зоя, не в курсе, но в первые дни я работала водителем трамвая, и Рэмка помогал мне освоить эту специальность, выучиться на нее. Когда я поступила в университет на заочное, он делал за меня все контрольные по математике и по физике. Он написал мне добрую половину всех рефератов и курсовых. Если бы не он, я в жизни не смогла бы закончить сразу два отделения по разным специальностям. Он терпеливо возился со мной в Германии, и я смогла, удачно выступив на одних соревнованиях, получить звание «капитан» досрочно. В конце концов, это у его лучшего друга существует такой дядя Пауль Крюгер, которому я очень многим обязана, в частности сегодняшним днем. Все в моей жизни связано с ним. Он стал для меня всем. Я уже не мыслю себя без него. Пусть даже его отношение ко мне со временем изменится, мое к нему – никогда…

По всей комнате поплыл протяжный вздох:

– Счастливая ты, Динка. Ради одной такой любви уже стоит жить.

– А ты что, никого и никогда не любила?

Лишь темнота скрыла от хозяйки грустную улыбку ее подруги.

– То все было не то. Так, ничего не значащее. К мужу, бывшему, я относилась неплохо. Но чтобы сказать, что я его любила? Наверное, нет. Особое чувство было у меня к одному человеку, отцу Игорька. Но там имелось больше уважения и преклонения, чем всепоглощающей любви.

– А сейчас?

Зоя прикрыла глаза, вслушалась в свои чувства.

– Такого еще не было. Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Смотря, что под этим самым подразумевать…

– Ну, к примеру, знаешь человека всего один вечер, и потом он не выходит у тебя из головы. Мне казалось поначалу, что через неделю-другую я запросто думать о нем забуду. Но не тут-то было. Чем дальше, тем неотступнее преследовал меня его образ. Я никак не могла от него отделаться. С тобою такое было?

– Было, – Дина кивнула головой. – Было и есть. Оно у меня до сих пор еще не прошло. И я не хочу, чтобы оно когда-то проходило…

Прикрыв глаза, Дина вздохнула. Она жила и живет этим чувством.

Рэм с умилением наблюдал, как по лицу любимой жены пробегала тень воспоминаний, как затуманились ее прекрасные глазки. Что-то крайне важное, может быть, и приятное переживала заново его Дина.

– Звездочка, по каким дальним морям гонит кораблик неутомимый ветер твоих дум?

– О чем я, Рэмка, думаю? – на ее губках появилась улыбка. – Ты хочешь знать? Я думаю о том, что без тебя этого бы ничего не было.

– Было бы что-то другое, – спокойно заметил муж.

Его рука ласково пригладила распушившиеся пряди. Указательный пальчик медленно прочертил линию по слегка нахмурившемуся лобику, чуть сморщившемуся носику, опустился к сжатым губкам.

– Может быть, Звездочка, даже намного лучше. Как знать…

– Нет, Рэмка, – Дина покачала головой. – Что-то другое я себе не могу представить и не хочу. Мне до сих пор становится страшно, только подумаю о том времени, когда тебя не было со мной. И этого всего не было бы. Ты приносишь мне удачу.

– Нет, это не я. Это наша Настенька приносит тебе удачу. Если бы у нас не было нашего Лягушонка, вряд ли ты еще увидела бы меня.

– Нет, милый… – женщина, улыбаясь, покачала головой.

Не скрывая ничего, Дина поведала о том, что давно уже знала, что его должны вернуть в училище. И она бы на второй же день знала о том, что он приехал в их Город.

– Даже так? – мужские губы сдвинулись в непонятной усмешке.

– И это событие, как ты понимаешь, случилось бы независимо от того, помирились мы с тобой или нет. Я смогла бы вернуть тебя к себе.

– Не знаю, Дина, не знаю, – муж покачал головой.

И женщина замерла, увидев в его расширившихся глазах большой вопросительный знак. Хотелось бы ей знать, что стояло за ним.

– Ты думаешь, что у меня ничего бы не вышло? – осторожненько попробовала она вступить на скользкий путь отыскания истины.

Прочувствовав желание жены, Рэм ответил уклончиво, не имея в себе особого желания идти на опасное и непредсказуемое обострение:

– За лето многое могло бы случиться. Но давай, не будем о том, что уже не может случиться, пусть даже и гипотетически.

Тяжело вздохнув, женщина попыталась стереть со своего лица тень тревоги и улыбнуться. К черту опасные разговоры, подальше от них.

– Милый Рэмка, на наше счастье родился Лягушонок. Судьба снова повернулась к нам лицом. Я так счастлива! Ты рад за меня?

Чуть дернулась левая щека мужа, но она не заметила, поглощенная взглядом его бездонных черных глаз-омутов.

– Очень, Солнышко. Я безумно рад, что ты стремительно зашагала наверх по ступенькам жизни. Грациозно и непринужденно, словно и не прилагая для этого особых усилий.

– С виду кажется, что все оно дается мне легко и просто. Столько времени ты со мной мучился. Если бы не неоценимая помощь Пауля…

А любимый муж нисколько не отрицал наличия ее несомненных заслуг, напротив, со всей проникновенностью в голосе внушал ей это:

– И плюс ко всему вышесказанному твои, Звездочка, незаурядные способности. Ты не спорь со мной. Кстати, это не я, а ты притащила к нам в общагу Светлану, которая вышла потом замуж за Ветерка. И это Юрок свел меня со своим племяшом Сашкой. Это же на тебя не может надышаться небезызвестный нам Федорчук. Я не удивлюсь, если ты лет так через десять примеришь на свои плечики полковничьи погоны.

Сколько Дина ни вслушивалась в его слова, она никак не заметила ни малейшего намека на затаившуюся зависть. Ничего похожего. Муж, действительно, за нее был только рад.

– А ты, мой дорогой? – после недолгого молчания спросила она. – Надеюсь, что ты скоренько догонишь меня?

– Я… – полная горькой иронии усмешка изогнула его губы. – Нет. Я – если только майорские. Подполковничьи лет через одиннадцать, не раньше. Мне с этим делом будет немного посложнее…

Разведенные в стороны руки мужа недвусмысленно говорили, что у них, у военных людей, служба немного иная… И звания у них налево и направо не разбрасывают по поводу и без оного. У них, чтоб получить досрочно очередное воинское звание, надо или в космос слетать, или иметь сродственника с большими генеральскими погонами…

Глава третья
Ступеньки вниз

1

Самолет резко накренился на правое крыло. Они довернули и легли на другой курс. Ослепительно яркое солнце показалось в иллюминаторе и ударило по глазам. Дина зажмурилась. Вдобавок от гула двигателей заложило уши. Женщина поморщилась. Пыталась, было, она поначалу, да где уж тут уснуть. Как же в те дни Рэмка предельно точно просчитал, что она к этому времени может стать полковником. Только теперь ему об этом не узнать. Рэмка-Рэмка! Что же он натворил?! Что он наделал?! Как же они теперь с Настенькой будут жить-то без него?

…Да, она в те годы, как говорил сам Рэмка, быстро зашагала вверх по ступенькам. А сам он, по его выражению, попал в стоячее, медленно гниющее болото училищной стагнации. Муж старался особо при ней не выражать своего крайнего неудовлетворения. Но она хорошо понимала, что на душе у него не все столь гладко, как хотелось бы ему показать.

Конец 86-го года получился, как никогда, напряженным. Сначала прошла защита диссертации. Только разъехались приглашенные на нее гости, как через несколько дней приехал брат Амины, Михась.

И в их доме прочно поселилась настораживающая, совсем поначалу непонятно откуда и почему взявшаяся вязкая тревога. Скорее всего, да так оно и было, ее к ним привез с собою затравленный жизнью человек.

Призвав на помощь свою внучку, Амина мягко, чутко и тактично, со всей бережностью шаг за шагом отогревала теплом своего сердца замерзшую душу брата. Михася приодели, модно подстригли, и человек преобразился. Выпрямилась его привычно согнутая спина, развернулись плечи. Чуточку приподнялся его вечно скользящий по земле взгляд. Появилось нечто похожее на открытость. Пропал гнетущий страх. Глаза его успокоились и перестали настороженно бегать по сторонам.

В свои свободные вечера Рэм вытаскивал отшельника на прогулки по городу. И вскоре сам Михась, к своему удивлению, стал замечать, что он ничем не хуже других. Так же, как и они все, может он запросто пропустить кружечку пивка в известном на весь мир «Гамбринусе». С удовольствием отведать сваренных живьем раков, тех, что продавали на Привозе Роману Карцеву «за три» и «за пять».

Новый родственник со временем начал Михасю нравиться. Слегка насмешливые, добрые и теплые его глаза. Чуть ироничные рассказы об истории города. Мягкий сарказм по поводу царящего вокруг порядка. Ровное и спокойное отношение к нему, к пожилому человеку. И между ними установились, можно сказать, вполне дружеские отношения.

– Дядя Михась, – как-то задумчиво поглядывая поверх пенящейся кружки, завел Рэм нить не совсем простого разговора. – Тебе надо, не откладывая дело в долгий ящик, подать документы на реабилитацию.

– А как надо, сынок? – отодвигая пиво в сторону, спросил его брат Амины. – Ты научи меня, старого. Сам я в этом вопросе ни гу-гу.

– Какие нужны документы, конечно, узнать всегда можно. Но тут, прежде всего, нужно на все твое согласие. Может быть, тебе придется ехать в Москву. Вот в чем вопрос.

При одном лишь упоминании о поездке в столицу человека словно подменили. Опустились его плечи. Сгорбилась спина. Подумалось ему, что это тут к нему все отнеслись душевно, по-родственному. А там…

– Нет, – Михась обреченно махнул рукой. – Дело заведомо гиблое. Таких, как я, в то время были миллионы. Кому я в Москве нужен?

– Погоди-ка, дядя Михась. Ты сразу без боя не сдавайся. Все нужно хорошенько обсудить. У тебя есть племянница, которой под силу дело хотя бы начать, сдвинуть его с мертвой точки.

– Это твоя жена, что ли? – Михась усмехнулся.

Сдув с кружки пенящуюся шапку, старик поднес ее к губам, но пить он не торопился, напряженно ждал ответа. Если зятек заговорил на животрепещущую тему, значит, что-то себе человек уже мыслит.

– А кто же еще? – Рэм улыбнулся.

– Да кто ее, Дину, и где ее послушает? Хотя она уже, как я вижу, и стала капитаном, как я когда-то, – Михась пожал плечом.

Шершавой ладонью он провел по лицу, стирая тень надежды. Ему лучше об этом старательно не думать. Не думая, ему живется намного легче. Куда хуже легкомысленно понадеяться, а потом…

– Ты так не говори, дядя Михась. Мы с тобой попробуем уговорить Дину, чтобы она собралась и съездила в Москву.

– А будет от поездки толк?

– Вот мы и посмотрим…

Пока же смотреть было не на что. Вот уже цельную неделю Дина как рыба об лед билась в безуспешных попытках сдвинуть с места эту, как оказалось, неподъемную глыбу.

Бюрократическая машина под названием государство бдительно и надежно стояла на охране всех своих секретов. А особенно щетинилась она в тех местах, где когда-то в своих действиях допускала ошибки, шла в обход всех законов, налево и направо пачками осуждала невинных.

– Что, Солнышко мое, все настолько плохо? Даже твой Федорчук нам ничем не может помочь? – у Рэма не хватало сил и дальше смотреть на свою донельзя расстроенную жену.

– Нет, Рэмка, – она огорченно вздохнула. – Кругом мы упираемся в глухое непонимание, в коем ветром сквозит откровенное желание тихо избавиться от нас, как от надоедливых и слишком много требующих посетителей. Гоняют из кабинета в кабинет, с этажа на этаж, из одного здания в другое. Как и ни хотелось мне, но все же придется нам звонить нашему отставному генералу. Если нам не удается пробить эту стенку с нашей стороны, снизу, то надо попробовать жахнуть ее сверху.

Тяжело вздохнув, Дина собралась с духом, превозмогая нежелание, подошла к телефону и набрала номер московской квартиры Ершова.

– Я слушаю вас, – после серии длинных гудков в трубке раздался уже чуть глуховатый, но все еще довольно четкий голос.

– Павел Евгеньевич? – на всякий случай уточнила Дина.

– Да, Ершов у аппарата.

– Пал Евгеньевич, это я, Дина.

– А, это ты…

Даже стоящему чуть поодаль Рэму стало слышно, как голос старика мгновенно потеплел и потерял металлический оттенок.

– Здравствуй, девочка. Что у тебя неординарного стряслось, что ты в кои-то веки вспомнила обо мне, старике?

Набрав в легкие воздуха, Дина выпалила, будто с головой ухнула в глубокий и темный омут:

– Мне нужна помощь. Павел Евгеньевич, вы можете мне помочь?

– Мы поможем, – в голосе генерала зазвучали тревожные нотки, – поможем, чем только можем. Но только, если ты перед этим ответишь мне всего на один маленький вопросик…

Конечно, Ершов был бы не генералом Ершовым, если бы, сохраняя полное присутствие духа, не попытался бы разрядить обстановку какой-нибудь веселой шуткой или в полной мере использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу.

– Ну как? Мы с тобой договорились?

– Конечно, Пал Евгеньевич, спрашивайте.

– Скажи мне, милое дитя, кто это на свадьбе моего внука изобразил перед всеми неугасающую страсть? Ты, случайно, не в курсе?

Глядя на ухмыляющегося Рэма, Дина, смущенно улыбнувшись, как на духу призналась:

– Это были мы с мужем…

– Кхе-кхе, я так и думал, – довольно зарокотал Ершов. – Хвалю, ребятки. Вы у нас молодцы. А у меня друзья часто спрашивают, живо интересуются, просят дать им координаты, чтобы пригласить на свои мероприятия. А я, старый, совсем не в курсах. Всем отвечаю, что это дело рук моих молодых. Ладно, давай к сути. Что там у вас стряслось?

– У моей бабушки совсем недавно нашелся родной брат, с которым она рассталась еще в войну… – не зная толком, как отставной генерал отнесется к их вопросу, Дина решила начать издалека.

– Так это же хорошо. Пока я не вижу проблем…

– Его понимаете, Павел Евгеньевич, после войны судили военным трибуналом. Мы считаем, что это было сделано неправильно. С ним поступили крайне несправедливо….

На пару минут трубка в руках Дины замолчала, но в Москве ее сестрицу не бросили. И женщина терпеливо ждала, пока на том конце не переосмыслят всю ситуацию целиком.

– Понял, – голос Ершова ожил. – Коротко: кто он, когда и за что?

– Он, Павел Евгеньевич, в самом конце войны служил капитаном, командиром полковой разведки.

– Уже неплохо. Давай дальше…

В голосе генерала затеплилась надежда, и Дина затараторила:

– Награжден орденами Славы трех степеней.

– Еще лучше. Теперь: когда и за что?

Нутром почувствовав, что в разговоре наступил самый критический момент, Рэм успокаивающе положил руку на плечико жены и своим взглядом ободрил ее. Набравшись мужества, Дина выдохнула в трубку:

– Осенью 45-го. Драка с особистом.

И снова по всей комнате поползла гнетущая тишина. До той самой поры витала она, пока мембрана вновь не задребезжала:

– А это уже плохо. Но ничего, посмотрим. Ты, девочка, тщательно его опроси, хорошенько все запиши: весь его путь от драки вплоть до самого решения суда, где он отбывал срок. Пока мне этого хватит. Соберись и прилетай ко мне. Пока одна. Со всеми его документами. Ну, девочка, не расстраивайся. Вытри слезинку на щеке, а не то у меня уже трубка в руке начала сыреть, и улыбнись.

Кинув беглый взгляд на зеркало, словно именно в нем генерал мог видеть ее, Дина растерянно улыбнулась:

– Вы все шутите, Павел Евгеньевич.

– Шучу… Так легче живется, девочка. Пошутишь над своей бедой, посмеешься, и она на глазах станет меньше. Буду ждать тебя. Отбой.

– Ух, – выдохнула Дина, тихонечко и осторожненько опустила трубку. – Даже не верится, что смогла ему позвонить. Кажется, лед тронулся, господа присяжные заседатели… Если Ершов обещался нам помочь, а слов на ветер он не бросает.

Дина уехала. Михась откровенно загрустил. Томительное ожидание давило на него. Изо всех щелей выползал попрятавшийся до поры до времени липкий, сосущий под ложечкой страх.

Чего Михась боялся? Боялся человек, что на этот раз окончательно погаснет надежда, вспыхнувшая, было, с неожиданным появлением в его жизни сестренки Аленки. Слабая надежда на лучшее. Надежда на то, что справедливость, в конце концов, восторжествует, и он сможет открыто ходить по улицам и не прятать от людей своих глаз.

– Дядя Михась, – Рэм попытался растормошить старика, – я сегодня вечером заступаю дежурным по парку. Приходи к нам. Я покажу тебе наше училище. Посмотришь на нашу технику. У нас идет подготовка к стрельбам, и можно увидеть кое-что новенькое и интересное.

– А это решаемо, сынок?

– Устроим, дядя Михась…

Потухшие и отсутствующие глаза Михася мгновенно вспыхнули живым огоньком. Но фронтовик успел подумать о том, что это армия, а там свой годами устоявшийся порядок. И потому он спросил:

– Тебе, случаем, за меня не влетит?

– А это уже мои проблемы, – Рэм усмехнулся, – как все сделать так, чтобы и комар носа не подточил.

– Во сколько мне быть? – уточнил бывший капитан-разведчик.

Всего-то и ничего было сказано, а человек на глазах преобразился, и в нем проснулась долгие годы дремавшая военная струнка.

– Где-то, дядя Михась, в половине восьмого.

– Ясно. В 19.30, молодой человек, я буду на месте.

Михась пришел точно в назначенное время. Издалека приметил его Рэм, стоявший у окна и наблюдавший за прилегающей к их территории городской улицей, и сам впустил старика через въездные ворота парка.

– Дядя Михась, – предложил Рэм, – давай, мы начнем с осмотра самого городка. Сюда мы с тобою еще успеем вернуться и все обойти.

– Как скажешь, сынок, – легко согласился Михась. – Ты тут за начальника, ты и заведуй банком. Тебе и все карты в руки…

Пройдя с десяток шагов, они вышли через входную калитку и за нею сразу же попали на спортивный городок.

С немым восхищением разглядывал Михась добротно отстроенную полосу препятствий, ровные ряды перекладин, брусьев и скамеек. От них отдельно выстроились гимнастические снаряды: турники и брусья, сектора для прыжков через коня.

– У нас в разведшколе такого не было, – он задумчиво покачал головой. – Дух захватывает при виде всей вашей красоты. И сколько, интересно, бойцов здесь сразу может заниматься?

– Почти все училище.

– И сколько же у вас курсантов обучается? Если это, конечно же, не военный секрет…

Чуть подрагивающая рука побежала по рядам, пытаясь быстренько пересчитать имеющиеся места для занятий спортом и по их количеству примерно определить имеющийся боевой численный состав. Разведчик все-таки, хоть и бывший…

– Да нет, почему же, – Рэм улыбнулся. – Эти совершенно секретные сведения знает половина девчонок со всего города. Сейчас у нас учатся чуть больше полутора тысячи курсантов. Человек триста солдат служат в ДОУПе – дивизионе обеспечения учебного процесса.

– Прилично набирается. Смотри-ка, какое шикарное здание!

Особо не спеша, они приблизились к главному учебному корпусу, остановились около центрального входа, возле которого по обе стороны стояли два грозных орудия. Михась подошел к одному, ко второму.

– Рэм, скажи-ка, прав я или нет? На вид они абсолютно одинаковы. Но что-то говорит мне, что это не совсем так.

Капитан разведки отошел, смотрел то на одно, то на второе орудие.

– Я их видел под конец войны. Если мне не изменяет память, то это самодвижущиеся, не могу сказать, то ли гаубицы, то ли мортиры.

– Дядя Михась, ты сразил меня прямо в сердце. Все совершенно точно. База у обоих орудий на гусеничном ходу и идентична. И калибр их стволов один и тот же – 203,2-мм. Но вот слева от нас – это мортира, у нее ствол чуть короче, а справа – гаубица.

– Ты смотри-ка. Оказывается, не забыл я, что-то помню, – Михась довольно потер руки и гордо вскинул подбородок.

Промолчав, Рэм сделал вид, что, вроде бы, ничего не заметил, чтоб ненароком не смутить своего экскурсанта.

– Ух ты, какой хороший кирпич! – Михась провел пальцами по красной стенке. – Это еще, должно быть, царской работы. Я нигде не видел, чтобы сейчас где-нибудь делали именно такой. Да, а сколько же на нем надписей. «1971—1974». А вот еще и еще. «1940 – июнь 1941…».

Не трудно было участнику войны догадаться, что все ребята сразу после выпуска пошли на фронт. Наверное, многие из них не доучились. Ускоренный выпуск. Кубик-другой на погоны. Артиллерийский взвод, а кому и батарея из четырех орудий…

– А вот 35-ый год, 22-ой, 19-ый… Я же говорил, что его, наверное, еще при царе Николае построили.

– Да, дядя Михась, еще в 1912 году. Здесь в то время была глухая окраина. В том месте, где сейчас у нас стоит общежитие четвертого курса, раньше размещалась конюшня. Сразу за забором был манеж для выездки. А нынче там городской ипподром. И оказались мы едва ли не в самом центре современного города.

– Это город по всем сторонам вырос? – поинтересовался Михась.

– Да, и в основном уже после войны. Но вернемся. В 1918-ом здесь открылись артиллерийские курсы. А со временем их переименовали в школу, школу – в училище. Когда же началась война, старшекурсники, надев лейтенантские погоны, ушли на фронт командовать взводами и батареями. Младшие доучивались. Провели новый набор. А немцы в августе подошли вплотную к городу. И учебные батареи превратились в стрелковые роты, которые чьей-то безжалостной рукой были брошены на участок вражеского прорыва. Живыми оттуда вышли единицы. Тогда кинуть курсантов под танки считалось делом обычным. А сейчас кое-кто на этот счет имеет иное мнение…

– Ты считаешь, – Михась прищурился, – что неправильно кинули?

– Сейчас трудно об этом говорить. Но получить через пару месяцев несколько сотен командиров огневых взводов, на мой взгляд, было бы намного целесообразнее, чем сплошь туманная перспектива остановить противника на пару-тройку лишних часов. Все равно это на общее положение дел на фронте никак не сказалось. Да и не могло сказаться…

Рэм пояснил, что вскоре город сдали немцам. Наверху поняли, что держать оборону в глубоком тылу немцев стратегически невыгодно…

Сообщение осуществлялось только по морю. Подвоз подкрепления и боеприпасов обходился намного дороже, чем оперативная выгода…

Войска ночью скрытно погрузились на суда, на все, что держалось на плаву, могло плавать, отбыли прямиком в осажденный Севастополь.

Бои в черте самого города практически не велись. Исторический центр почти не пострадал. Немецкая группировка вслед за их армией переместилась в район Севастополя. Здесь остались румыны…

К местным жителям румыны относились вполне лояльно. Только оказались они чересчур уж вороватыми. Тащили подряд все, что плохо лежало и имело хотя бы малейшую ценность.

С их училища они сняли всю оббитую медным листом крышу, что с царских времен простояла больше трех десятков лет…

В апреле 44-го город освободили, и училище вернулось в родные стены. За неоценимый вклад в их Победу его наградили медалью «За оборону Одессы», а в 68-ом в связи с 60-летием и особые заслуги перед Родиной – орденом Ленина. Вот такое было у них славное училище…

– А почему ты говоришь, что оно было? – удивился Михась.

– А потому что сейчас все обстоит не столь блестяще, как раньше. Все, что мы видим вокруг себя, все это блеклая внешняя мишура. И если про нашу Дину, – Рэм тепло улыбнулся, произнося имя жены, – можно смело сказать, что она уверенно шагает вверх по ступенькам, то в отличие от нее про училище следует сказать, что оно шаг за шагом опускается по тем же самым ступенькам, но только вниз. Впрочем, как и вся наша доблестная армия, да и вся страна в целом. Мы медленно, но уверенно идем к неминуемому развалу и краху. Создается ощущение, что только там, наверху, этого не понимают. Или они делают вид, а на практике к этому целенаправленно ведут. Кто их, убогих, знает?

– А мне же, глядя в телевизор, казалось, что армия у нас крепчает, страна начинает жить все лучше и лучше, – Михась, прищурившись, ждал ответа, мыслил поглядеть на то, что скажет зять.

Захотелось ему прощупать, чем дышит парень, узнать, поддастся ли молодой лейтенант на его провокационный вопросик. Намеревался он посмотреть на то, ответит зять или уйдет в сторону, отмолчится или…

– Да нет, – Рэм не сразу, но все же ответил, – все это, мягко сказать, не соответствует действительности. Полным ходом идет деградация. Деградация моральных устоев и принципов. Деградация человеческой личности в отдельности и всего общества в целом. Это легко заметить, стоит лишь внимательно ко всему присмотреться…

Если во времена Жукова всей внутренней жизнедеятельностью подразделений руководило первичное командное звено, чью основу всегда составляли младшие командиры – сержанты, и на них держалась вся армия, то сейчас об этом определенно не скажешь…

В ту пору в нашей армии сержантам полностью доверяли, и они назначались старшими команд. Они заступали начальниками выездных караулов. Они выполняли обязанности старших машин…

Со временем сверху нескончаемым потоком пошли директивы об усилении ответственности. Наши командиры, выполняя их, усиливали, перекладывая ее, эту самую ответственность, с сержантских плеч на плечи офицеров, с которых намного легче спросить и потребовать…

Командир взвода у нас постепенно превратился в «старшего куда пошлют». Заниматься же боевой подготовкой с личным составом и его воспитанием взводным некогда из-за постоянных разъездов и невесть откуда свалившегося большого количества нарядов… Одна из причин того, что буйно поросли «ушки» у махровой дедовщины…

Дальше – еще хуже…

Теперь же старшим машины назначают минимум как «толкового» майора. Лейтенантам у нас попросту не доверяют…

Я, дядя Михась, когда учился еще на первом курсе, то заступал во внутренний наряд помощником дежурного по училищу…

Дежурными раньше в линейных частях ходили лейтенанты. При мне дежурными по училищу назначались командиры батарей, офицеры учебного отдела и начальники служб. На мой взгляд, комбат – самая лучшая кандидатура для этого самого дела. Лучше него внутреннюю службу никто не знает. Он еще молод и достаточно энергичен…

Когда я перешел на четвертый курс, помощниками дежурного стали ходить командиры взводов. Еще через полгода дежурными у нас пошли преподаватели, потом старшие преподаватели. А в помощниках у них подвизались комбаты и те же самые простые преподаватели…

И вот полковники стали заступать с подполковниками…

Но я не думаю, что от этого что-то улучшилось. Старому, все уже повидавшему и познавшему в жизни полковнику куда намного труднее приподнять от стула одно свое мягкое место, чем пока еще молодому капитану или майору. Да и забыл он уже к своей близкой пенсии, если, вообще-то, еще когда-то знал, что такое Устав внутренней службы, не говоря уже про Устав гарнизонной и караульной службы…

– Да, сынок, интересно как-то ты ко всему подходишь, – Михась озадаченно провел рукой по затылку.

– А вот еще, дядя Михась…

Увлекшись своим разговором, прошагав и обойдя пол-училища, они подошли к караульному городку.

– …У нас в училище два караула. Номер один выставляется здесь, на территории этого городка. А второй – выездной, в Чабанке, в нашем учебном центре. Там начкаром всегда ходил сержант. Я еще на первом курсе на себе, на своей шкуре, попробовал, что это такое…

А на третьем и на четвертом курсах – не знаю уж, как только верхи решились на крайне интересный эксперимент – начальниками караула номер один заступали сержанты – замкомвзвода. Всего лишь два года просуществовало это новшество, и я его захватил целиком…

Когда я стоял начкаром, то, как волк или самый настоящий цепной пес, нес службу, не спал, все бегал по постам. И был порядок. Но я же хорошо помню, как в свое время нес службу мой командир взвода. Его капитанская спина редко отрывалась от полумягкой кушетки и то лишь на прием пищи или для встречи проверяющего начальника…

За два года я получил такую практику, что заступить в свой первый караул в Германии уже в офицерском звании для меня никакого труда не составило. Но, как я говорил, вскоре эту лавочку прикрыли.

И снова заступать стали только офицеры. Мало того, во второй караул начальником пошел офицер. Тогда-то и дежурным по учебному центру вместо прапорщика пришлось ставить офицера, чтобы караул не вышел из подчинения этого должностного лица…

По кругу высокое начальство прикрыло одно свое место, выставило на все узкие места службы более ответственных, на их взгляд, лиц…

Все эти нововведения привели, в свою очередь, к дополнительным нарядам, лишней нагрузке. Начальник училища убрал из всех нарядов, где было возможно, солдат из ДОУПа, заменил их курсантами. Раньше в караул и в наряд по столовой заступали подразделения обеспечения. Впрочем, именно для этого они и были изначально предназначены.

Но это то же самое, что и сидеть на пороховой бочке. Кто знает, что может взбрести в голову бойцу? Возьмет солдат и уйдет с поста. Да еще и оружие с собой прихватит. ЧП на все Вооруженные Силы. А курсант – не дурак. Он не побежит. Не для этого он сюда сам сознательно пришел.

Вот и пошли курсантские подразделения в караул. Со временем они и в столовой по кругу заменили солдат. А к чему это все приводит? На количество новых нарядов уменьшилось число учебных дней. Учебных часов катастрофически не хватало. И стали урезать учебные программы. А чем меньше часов на изучение дисциплины, тем хуже усвоение.

Суточный наряд, выставляемый от курсантской батареи, разбухал, а, следовательно, увеличивался отрыв курсантов от занятий. А это тоже, в свою очередь, влияет на качество подготовки. Там пропустил, тут не успел, и отставание начинает нарастать как снежный ком…

И не заметили они, как вернулись к входной калитке.

– И кто же, сынок, во всем этом виноват? – Михась опустился на стул в комнате дежурного по парку.

– Виновата вся наша установившаяся система… Подведение итогов состояния воинской дисциплины по одним сухим цифрам, за которыми практически не видно живой работы командиров, по которым ничего, как правило, толком не разглядеть. Грозные директивы с требованиями улучшить, искоренить, изжить, исправить. Командиры воинских частей, которые повсюду начинают перестраховываться…