Читать книгу "Обрученные судьбой. Книга первая. Великий развал"

До основного орудия вышло метров сто восемьдесят. Дальность совсем небольшая, и приращения координат по иксам и игрекам можно запросто высчитать в уме. Его, умишка, для этого много не потребуется.

В собовской машине к тому времени народу собралось столько, что и не протолкнуться. Открыв дверь, Рэм глянул и одними только глазами показал на выход. Народ все понял, и лишних сдуло как ветром. Стало намного посвободнее. Лейтенант присел за рабочий столик.

– Гвардейцы, где наша карта?

– Туточки она…

Пухлая свертка развернулась на откидном столике, как скатерть-самобранка, два метра на полтора.

– Только мы ума не можем приложить, где мы можем находиться.

– Вот здесь, рядом с поворотом ЛЭП. Этот столб стоит за нами метрах в ста пятидесяти. Угол ЛЭП, если вы это, может, еще помните, на карте всегда наносится точно. Его координаты можно смело снимать и пользоваться ими. А мы стоим вот здесь, – Рэм поставил карандашом на карте точку и обвел ее кружочком.

– Есть координаты нашего столба ЛЭП, – весьма оперативно сработал и доложил топогеодезист Синенко.

– Прекрасно. Теперь добавь к ним по иксам метров сто пятьдесят и отними по игрекам метров сто.

– И это все?

– Все. Это наши координаты. Смотрите, братцы, не перепутайте. Я пойду, чуток покемарю в кабине ЗИЛа, если удастся. Третью ночь без сна Боливар уже не вытянет…

И он не железный. Да и к чему никому ненужная бравада? Недаром же в Наставлениях и Уставах записано, что личному составу положен отдых, иначе он потеряет всю боеспособность. Правда, их начальнички про эту самую статью, видно, ничего не знали и не ведали…

Водила то и дело прогревал движок, в кабине потеплело. Прикрыв глаза, Рэм с наслаждением отдался потоку приятных воспоминаний.

…Накануне Нового года он упорно хранил молчание, и Динка не выдержала первой, сама подкатилась к нему с вопросиком:

– Муж, а как мы собираемся встречать Новый год, а? Где и как мы будем отмечать предстоящее событие? Чё скажешь?

– Не знаю… – уводя в сторону свои глаза, чтобы проницательная женушка заранее ничего не смогла вычитать по ним, супруг вяло пожал плечами. – Может, у тебя, дорогая, на этот счет есть свои предложения? Ты не стесняйся, громко озвучь…

– Ну, Рэмка, милый! Ты что, братец, все забыл? – Дина огорченно заморгала. – Как ты мог все забыть?

– Ты о чем, моя светлая радость? – муж озадаченно моргнул.

С невозмутимым видом на своем лице он продолжал испытывать ее далеко не ангельское терпение.

– Ну, ты, медведь! Ты не хочешь пригласить девушку в ресторан?

– Тебя в ресторан? А зачем?

– Ах ты! – женушка возмущенно выдохнула.

Как разжавшаяся пружина, Дина сделала молниеносный выпад, но он-то давно был начеку. Рэм вовремя увернулся, поймал ее карающую десницу. А выкручивать он, как следовало бы в ином случае, на болевой прием не стал, а слегка только прижал ее гибкое тело к себе, обхватил за тонкую талию и легонько придавил.

– Хорошо, – сжалился он, когда жена тяжело задышала в железных тисках. – Я подумал и решил: мы пригласим одну девушку в ресторан в Аркадии, в «Колючку». Там и столик на двоих уже заказан.

– Ах, это ты специально тут со мной игрался! – она повернула к нему свое рассерженное лицо и встретила его улыбку. – Ну, Рэмка! – боевой настрой и весь пыл ее мгновенно улетучились. – Рэмка, милый, а я уж подумала, что ты ненароком запамятовал…

Нет, Рэм не забыл. Четыре года назад он сделал ей предложение. Весь тот день он помнил очень хорошо. Поэтому он и был уверен в том, что Динка обязательно захочет там побывать. И он не ошибся.

Она даже не дала ему толком поесть и потянула в круг танцующих.

– Я тебя, Рэм, милый мой, дома еще лучше накормлю. А сейчас я хочу танцевать, танцевать и еще раз танцевать…

И они кружились, кружились и снова кружились.

– Девушка, я могу предложить вам свою твердую руку и горячее сердце? – шепнул он.

– Нет, – Дина очаровательно улыбнулась и качнула головой. – Я бы с большим удовольствием. Но, к сожалению, заняты мои рука и сердце.

Пришлось ему для вида огорченно вздохнуть и немедля принять все предложенные правила увлекательной игры:

– А если бы вы, допустим, были свободны?

– В таком разе я, не раздумывая, согласилась бы.

Своим взглядом он показал, что эдакое слышать ему куда намного приятнее. Но что или, вернее, кто мешает ей сделать это немедля?

– И кто же он, мой счастливый соперник?

– Мой муж! – воскликнула она.

– И где же он? – Рэм грозно сдвинул брови.

– Он здесь, он со мной… – жарко выдохнула супруга.

Расширив дивные глазки, Дина счастливо рассмеялась и неотрывно смотрела в его приблизившиеся черные озера-омуты.

– Он рядом. Он со мной и обнимает меня своим ласковыми руками, – Дина потянулась к мужу губами. – Мне так хорошо, так хорошо… – она дотянулась до его губ. – А что было со мной в прошлом году…

– Может, не надо сегодня об этом? Снова расстроишься…

Хорошо понимая, что жена вступала на очень скользкий и опасный путь, он попытался всячески удержать ее, заранее предостеречь.

– Нет, милый, не расстроюсь. Но я хочу тебе об этом рассказать. Я была одна, совершенна одна. Я пришла сюда, села за столик. Немного посидела, и мне стало грустно. Тебя, Рэмка, нет. Ты уехал в Германию. Мы с тобой поссорились. Ты не захотел отвечать на мое письмо. Как же ты мог так со мной поступить? – на самом донышке ее лучистых глаз затаился все помнящий укор.

И он понял. Дина ничего не забыла. Все у нее еще в памяти.

– Радость моя… – проникновенно выдохнул Рэм, но его остановили.

– Ты не виноват. Но ты сердцем должен был почувствовать, что мне без тебя плохо. Нам плохо. Я же была уже не одна.

– Я не знал об этом, Звездочка, – огорченно произнес он. – Мне до сих пор становится не по себе. Ты меня… ты меня уж прости…

Муж тяжело вздохнул. Он же так и знал, что ни к чему хорошему этот разговор не приведет. Трепетные женские пальчики успокаивающе дотронулись до его шеи мягким прикосновением теплого ветерка:

– Нет, Рэмка, дорогой мой, я тебя не обвиняю. Я просто вспоминаю. Тогда я сидела и припоминала тот день, когда я уговорила тебя сделать мне предложение. Жутко неуклюже вышло. И снова, Рэм, переживала те волнующие мгновения. А ты об этом вспоминал?

– Вспоминал, – муж смущенно моргнул.

– Ты в тот день был не один?

– Нет, не один… – Рэм страдальчески поморщился.

Хотелось ему понять, зачем Динка об этом спрашивает. Он с таким трудом загнал далеко внутрь все мысли о той, о другой в его жизни женщине, которая, оказывается, так много для него значила.

– А что вы делали?

– Мы, Дина, тоже сидели в ресторане. Под Потсдамом…

– Она была с тобой?

– Со мной…

– А кто еще был с вами? – последовал очевидный вопрос.

Исподволь, шаг за шагом, Дина подбиралась к его единственной от нее глубоко запрятанной тайне.

– Катя и Саша.

– Вот как?! – она сделала вид, что крайне удивлена, хотя нисколько в том не сомневалась. – Сашка хорошо знал эту женщину и ничего мне не сказал? Вот она налицо ваша мужская солидарность.

– Ты могла бы спросить Катю… – грустно усмехнулся муж.

С отчаянной решимостью Рэм сам уже сознательно повел разговор к тому, чтобы окончательно, раз и навсегда, расставить все точки над «I» и больше не мучиться.

– Надо было спросить, – подбросил муж в костерок уголька.

Он и сам всецело был готов к тому, чтобы ответить на этот вопрос.

– А мне это не нужно, – Дина пренебрежительно махнула рукой. – Сегодня ты танцуешь со мной, а не с нею. И это самое главное. Ты со мной, мой дорогой. Ты – мое счастье. Ты – моя радость. Ты для меня – это все, вся моя жизнь…

Естественно, Дина не проговорилась про то, что о том, кто была та самая соперница, Катя давно уже ей поведала, еще в Германии…

Волнующие воспоминания наслаивались, незаметно переплетались с обрывочными сновидениями, в которых он еще служил в Германии, а рядом находилась Рина, его боль и горькая услада, любовь к которой он поначалу не замечал, даже не допускал себе крамольной мысли…

– Товарищ лейтенант, вас комбат к телефону!

Рэм недовольно поморщился. Черт! Прервали его сон на самом интересном месте. И когда только успели протянуть проводную связь?

С видимой неохотой вывалился он из теплой кабины на мороз. Зябко поежился лейтенант от пробирающегося за воротник колючего ветерка, стряхнул с себя сонливое оцепенение и зашагал к собовке.

– Слушаю вас, товарищ майор…

– Рэм, что вы, черт подери, за идиотские координаты выдаете? У вас ошибка в полкилометра. Перепились все…

– Не может быть такого, Александр Васильевич…

По лицу Рэма разлилось недоумение. Надо, наверное, быть полным и круглым идиотом, чтобы допустить глупейшую ошибку, находясь в двух шагах от контрольной точки. Что-то и кто-то сбивает их с толку.

– Может, в штабах что-то перепутали? – предположил он.

Из трубки лилось недовольство комбата:

– Не знаю. Приехал Ечин на пункты и сказал, что эти данные ему лично дал Певцов…

Нехорошее предчувствие исподволь поднималось и все ширилось. Если в одно дело вмешался сам Коленька, то тогда надо ждать беды.

– Какие? Вы можете их сейчас зачитать? – Рэм быстро записывал данные, которые Павлючуну дала контрольная группа. – Нет, у меня, Александр Васильевич, были совсем другие. Записывайте…

– Постой! Где ты их взял? Эти твои данные полностью бьют с контрольными. А что за ересь выдал им Колька?

– Не знаю, товарищ майор. Надо разобраться…

Стали разбираться, искать крайних и виноватых. Нашли. Ночью их, оказывается, опять посетили великие тактики: Федык и Калмыков.

Разбудили они Певцова, попросили показать им на карте место, где находится их батарея. Коля показал им на карте точку, которую нанес Рэм. Над Колей посмеялись и ткнули карандашом метров на пятьсот в сторону. Координаты именно той точки и передали топогеодезистам.

В полном недоумении, густо перемешанном с досадой, Рэм обвел взглядом группу управления. Ну, что еще на это мог он им сказать?

– Коля-Коля, себе надо верить и доверять, а не кому-то другому, пришедшему неизвестно откуда. Может быть, они, Коля, специально диверсию совершили? Да чего уж теперь воздух зря сотрясать…

Рэм сплюнул. Плохо все ж быть по пояс деревянным. И это офицер, которого все считают одним из лучших специалистов дивизиона.

Их Коля, конечно же, специалист и еще какой по той самой части, где и как вовремя щелкнуть каблуками, четко козырнуть, пообещать, что все будет выполнено и в самом наилучшем виде.

Ничего в их училище к лучшему не изменилось. Напротив, народ со временем лишь мельчал. Старый комбат 7-ой, потом Павлючун, следом Певцов… Эту аналогию лучше бы ему и не продолжать.

6

Стрельбы их благополучно завершились. Вышку отремонтировали. Дивизион вернулся на зимние квартиры. Технику привели в порядок. Продолжилась зимняя сессия. Последний зачет. Все экзаменационные ведомости сданы. Результаты занесены в сводную таблицу.

И тут неожиданно для всех, но только не для него самого, взвод Рэма стремительно выскочил на второе место в дивизионе, пропустив перед собой 94-ый взвод с 9-ой батареи. Крячко долго и непонимающе смотрел на замполита, а потом озадаченно молвил:

– А тё, вот вам и молодой лейтенант…

За одну сессию с предпоследнего места взвод прыгнул на второе, оттеснив назад тщательно подобранный 73-ий взвод Певцова.

Но самого Колю этот вопиющий факт, кажется, особо и не огорчил. Ему, собственно, в эти дни было не до этого. У него крутился очередной бурный роман. Роман с женой своего подчиненного. Елена удивилась и обрадовалась, услышав по телефону голос Певцова:

– Вы же должны быть еще на стрельбах?

– А все еще там. Я приехал на сутки раньше, своим ходом. Я могу тебя сегодня увидеть?

Чувствуя, как внутри все колотится, Лена опустила трубку. Она для себя твердо решила, что пора со всем этим безумием заканчивать, пока еще не поздно. Но как только в памяти всплыли его руки, его губы…

– Хорошо. Через сорок минут у тебя на квартире…

Торопливые поцелуи в прихожей. Мало времени, и она спешит. Ее пальцы расстегивают пуговицы на его рубашке. Он понимает сигнал…

– Ах, как это было хорошо! – выдохнула она, проводя пальцем по лицу мужчины. – Но тебе, Коля, не кажется, что мы с тобой поступаем нехорошо? – внимательный женский взгляд остановился на мужчине. – Ты сам про то, что думаешь?

О двусмысленности их отношений мужчина совершенно не думал. Его в эту самую минуту волновало совсем другое:

– Ты сможешь прийти ко мне вечером и остаться на всю ночь?

Серовато-зеленоватые глаза с водянистым рисунком смотрели на нее, жалобно умоляли, настойчиво просили, нагло требовали.

– Нет, Коля, это невозможно, – она покачала головой. – У меня дома маленький ребенок.

– А если я сам приду к тебе? – он усилил нажим.

– Это исключено, – сказала женщина и как отрезала.

– А я так надеялся, спешил, уехал пораньше… – огорченным тоном тянул Коленька, упорно поддавливая женщину.

Притянув Лену к себе, нежно лаская, он тихо шептал, со страшной силой давил на жалость, уговорами подтачивал ее изначально твердую решимость, сладкими словами опутывал ее слабеющую волю.

– Всю ночь провести вместе… нежно ласкать друг друга…

– Ну, хорошо… – уговорила она саму себя. – Я попрошу хозяйку, чтоб она присмотрела за сыном.

– А что ты ей скажешь? Что она может подумать?

– А ничего, – женщина задумчиво водила пальчиком по мужским губам. – Мне частенько по работе приходится ночевать не дома.

Певцов чувствовал, что рядом с Еленой он становится другим. Ее спокойная уверенность благотворно влияла на его душу, истерзанную разрывом с женой, импульсно вспыхивающим желанием видеть детей и невозможностью этого из-за гибельного непостоянства своей натуры.

Состояние внутреннего разлада с самим собой, постоянное вранье всем и вся, направо и налево, когда вовсе и не помнится, что, где, когда и кому врал. Бравада перед очередной девчонкой, желание произвести неизгладимое впечатление – все это требовало много душевных сил.

А с Леной – нет. Когда он разок попытался и перед нею разлиться сладким соловьем, Елена улыбнулась и приложила свой пальчик к его губам: «Не надо, помолчи. Оставь эти байки для других баб».

Коля сообразил, однозначно понял, что ей нужны не невообразимо невероятные истории, а живое присутствие его рядом с нею.

Давно женщина уяснила для себя, что видела в нем только самца. В общении с ним Елена находила удовлетворение своих самых затаенных желаний и потребностей, реализовать которые с мужем ей почему-то не удавалось. Может, она сама стеснялась сделать это? Стыдилась чего-то? Может, и выбрала потому и именно для этого Певцова, чтоб…

И вот Елена стояла нагая посреди комнаты, наклонившись к столу, выгнув спину, чувственно облизывая губы. И ощущала она, как идет, шагает по всему телу наэлектризованная волна, заставляет ее трепетать, сжиматься и всю вытягиваться в невыносимом ожидании предстоящего восторга от мощного взрыва чувств и эмоций…

– Ты был чудесен, – она поощрительно провела рукой по его спине.

– С тобою мне хорошо. Ни о чем не хочется думать, кроме одного.

– А о чем ты думаешь? – Лена поймала его отсутствующий взгляд.

– Я… думаю о том, что рядом с тобою становлюсь другим. От тебя исходит непонятная мне энергия.

– Брось ты это все, Коленька. Не забивай себе голову дурным…

Небрежно отмахнувшись от мужского желания излиться перед нею, устроить душевный стриптиз, женщина лениво повернулась, открыв его взору изящные контуры молочно-белых полушарий.

– Мне до безумия нравятся твои нежные груди, – Коля судорожно вздохнул. – Ты вся какая-то иная, не такая, как все бабы, – его пальцы побежали по ее телу. – Ты – прекрасна. Ты – богиня, Афродита…

Пряча снисходительные огоньки, Еленка прикрыла глаза. Почему, подумалось ей, ее муж Коленька не может говорить такими же словами? Почему он вот так ее не ласкает? Ведет он себя, как пуританин.

– Ах, Коленька-Коленька! – невольно выскочило из ее уст.

– Что, Елена? – Певцов заботливо наклонился к ней.

– Ничего, Коленька, я просто так, – смутилась она, но постаралась вида не подать, будто ничего из ряда вон выходящего не случилось.

В ее голове промелькнуло, что оно страшно удобно, когда мужа и любовника зовут одинаково. Никто и никогда из них двоих ни за что не поймет, кого она позвала в ту или иную минуту.

– Эшелон приходит под утро?

– Да, около шести.

– Осталось несколько часов…

По женским губам скользнула улыбка. Раз уж она позволила себе погрешить, то следует использовать время с максимальной пользой.

Курсанты разъехались в отпуск, и в училище начались ежегодные плановые командирские сборы. Заодно полным ходом шла подготовка к комплексной инспекторской проверке от Министерства обороны.

Последняя инспекция прошла в 83-ем. Многие ее хорошо помнили.

Дополнительный ажиотаж нагоняли доводимые до общего сведения краткие итоги уже проведенных проверок в Ленинградском училище, а следом и в Коломенском. Результаты их оказались плачевными.

Угнетающее напряжение, с некоторых пор витавшее на территории военного городка, возрастало в геометрической прогрессии.

Сборы офицеров завершались подведением итогов за прошедший семестр обучения. Приятно оказалось видеть свой взвод и фамилию его командира в списке лучших. А вот благодарность в приказе за высокие показатели и достигнутые успехи объявили не Валишеву, а Певцову.

Может быть, тот клерк, что составлял проект нового приказа, взял за основу прошлогодний, с прошлых еще подведений итогов? Вполне…

Перешли к обсуждению итогов недавно прошедших стрельб. От всех дивизионов выступали. От третьего записали Рэма. И он выступил.

Доложил он перед всеми во всеуслышание, что считает принятую в училище за основу методику проведения всех тактических учений с боевой стрельбой давно морально устаревшей и полностью отставшей от жизни и от ее современных требований. Безапелляционно заявил Рэм с трибуны, что методика непригодна для дальнейшего использования опыта их учений в процессе службы молодых офицеров-выпускников в войсках, так как практически этого самого опыта она никакого не дает.

Прямо и открыто высказался лейтенант, что он считает неразумной порочную практику отведения львиной доли времени на инженерное оборудование самих позиций. Основной направленностью должна стать боевая работа, и все должно быть подчинено именно этому.

Двадцать часов, глупо убитых на то, чтоб научиться, как правильно держать в руках лопату и кирку, освоить норму выработки землекопа, следует использовать куда более рационально. Необходимо в процессе подготовки грамотно применять естественные складки местности.

Сэкономленное ими время позволит провести дополнительно три-четыре перемещения с полной сменой всех расчетов и должностных лиц. А это все даст возможность большему числу курсантов получить необходимую практику в исполнении обязанностей командиров орудий, отделений разведки, взвода управления и старшего офицера батареи…

На примере офицер показал, что дополнительный ресурс времени скрыт в оптимизации самой работы преподавателей кафедры стрельбы, проводящих с курсантами зачетные индивидуальные стрельбы.

Было сказано, что если педагоги за час начнут пропускать через стрельбу не двоих, от силы всего троих курсантов, а четверых или всех пятерых, то появятся новые возможности для осуществления маневра как на огневых позициях, так и на командно-наблюдательных пунктах.

Лейтенант заявил, что учить курсантов, как правильно выполнять огневые задачи, необходимо на плановых занятиях и на артиллерийско-стрелковых тренажах. А на стрельбах им надо практически применять полученные ими навыки и умения. И все этапы требуется проводить в хорошем темпе, как то положено в условиях, приближенных к боевым.

Напомнил Рэм, что боевые стрельбы – не занятия по методической подготовке, где некоторые преподаватели сами старательно в ущерб основным задачам повышают свой уровень, а учения и учения с боевой стрельбой. И действовать на них следует в полном соответствии с этим.

Когда Рэм уходил с трибуны, в переполненном зале, с той стороны, где сидели командиры подразделений, раздались негромкие и опасливо недружные хлопки. Из дальнего угла тихонько выкрикнули:

– Так их! Поддай им жару! Боятся шагу лишнего ступить, дабы…

А там, где сидели ученые мужи с большими звездами на погонах с двумя просветами, установилось гробовое молчание, как на похоронах.

– Молодо-зелено… – сухо кашлянули по самому центру.

Со своего места в президиуме поднялся начальник учебного отдела полковник Туторин. Молодой лейтенант своим горячим выступлением нанес удар, прежде всего, по возглавляемому им отделу.

– Некоторые сами не оперились, как следует, а уже спешат учить других уму-разуму. А у самих в полученном на них отзыве из войск наглядно проглядывается снижение собственного уровня.

Рэм быстро обернулся. Это был хорошо рассчитанный удар именно по нему. Это на него с войск пришел хороший отзыв, но отнюдь не отличный, как на золотого медалиста. Это он снизил свои показатели.

– Извините меня, товарищ полковник, – Рэм не смог не ответить на колкий выпад против него. – Насколько мне известно из положения об отзывах на выпускников, они предназначены, в первую очередь, чтоб именно в войсках проанализировать качество подготовки лейтенантов, определить все недочеты и упущения, понять, на что обратить внимание ВУЗов в их работе, а не оценивать в училищах, как и кто служит…

– Это мы знаем не хуже вас, – надулся Туторин. – Вы лучше всем скажите про то, как окончили училище, и про свой отзыв.

Пришлось Рэму вернуться к трибуне и ответить:

– Да, я окончил училище с золотой медалью. Да, на меня пришел хороший отзыв. Я сам читал, когда его составляли. Все объективно. Да, я за первые полгода зарекомендовал себя хорошим специалистом. Но где проходит та самая невидимая грань между хорошим и отличным специалистом? Как ее можно определить? И кто должен поставить эту оценку, если самих выпускников в течение первого года оценивать, в общем-то, не положено? И по каким критериям выводить им общую оценку? По итоговой оценке подразделения? Но это уже коллективный результат, не индивидуальный. Если по итогам проверки полк получил тройку, то и его командир тоже, выходит, классный троечник? А он на самом деле отличный специалист и дело свое прекрасно знает. А эта оценка полка – результат работы и совместного труда сотен людей. Я считаю, что отзыв, полученный мною, соответствует высокой оценке. Если учесть, что материальную часть самоходной артиллерии мы в училище не изучаем, а там иной не было, то хорошая оценка за знание техники – это оценка моей работы над самим собой. К тому же, всем хорошо известно, как пишутся отличные отзывы. Яркий тому пример – отзыв, пришедший на лейтенанта Баталова, все четыре года учебы у нас пробегавшего секретарем комитета ВЛКСМ дивизиона. За что ему и дали золотую медаль. И мы об этом наслышаны. Сейчас он где-то в Группе руководит комсомольцами целого полка. Но для этого не надо было учиться в артиллерийском училище. Деньги немалые на обучение Баталова затратили. На него, да, отзыв пришел прекрасный. Фамилия его на плакате красным выделена. Или взять лейтенанта Смирнова…

Пройдя по длинному проходу, взволнованный до глубины души лейтенант сел на свое место, опустил свое раскрасневшееся лицо.

– Рэм, – сбоку на него зашипел Ветров, – у тебя сегодня что, крыша совсем поехала, или белены ты в обед объелся?

– А чего они каждый раз при удобном случае тыкают мне отзывом? Я что, виноват, если мой комдив слово «отлично» на дух не переносил?

– Ладно, сиди уж, правдолюб…

Решив поддержать друга, Ветров поднял руку и попросил слово.

– Товарищи офицеры, многие тут смеялись. А лейтенант Валишев за один год службы в Германии вырос до СОБа самоходной батареи, выиграл первенство командиров взводов в полку, занял второе место на состязаниях командиров батарей в дивизии. Это вам о чем-то говорит? А мы тут судим человека по сухим статистическим данным. Что для нас важнее? Человек или галочка в ведомости?

– Бумажка! – выкрикнули из задних рядов. – Без бумажки – ты букашка. А с бумажкой – человек… – по залу покатился веселый хохот.

Главное, чтобы бумажка пришла с круглой гербовой печатью. А кто и как ее составлял – вопрос уже не второй и даже не третий…

Генерал-лейтенант Ананьин тяжело опустился в мягкое кресло в своем просторном рабочем кабинете.

– Устраивайтесь, – он небрежным кивком указал замам на стулья, расставленные вдоль стола. – Что это был за столь дерзкий молодой человек? Чего ты, Аркадий Константинович, так рьяно взъелся на него?

– Лейтенант Валишев, – коротко ответил Туторин, не раскрывая свою мысль дальше, давая возможность для начала выговориться всем остальным. – Я потом выступлю…

По давно установившейся среди них негласной иерархии первым начал начальник политического отдела училища полковник Катков:

– По моим данным Валишева недавно избрали замом секретаря партийного бюро третьего дивизиона. Посему выходит, что он – парень вовсе не фанфарон и не дурак. Иначе бы не выдвинули…

Замы переглянулись. Дураков у них на такие выборные должности не ставят. В низах надо пахать и пахать, причем, бесплатно, за красивые глазки, в отличие от некоторых освобожденных секретарей парткомов.

– А что ты можешь сказать нам, Леонид Васильевич? – начальник училища посмотрел на своего зама по вооружению.

Обладатель жесткого, волевого лица, полковник Талашов, незримо для других замов усмехнулся. Кроме него, все остальные, сидящие в кабинете, судили о живых людях больше по бумажкам и понаслышке, а он со многими офицерами работает в самом тесном контакте.

– Службу в парке Валишев всегда несет хорошо. Один из лучших офицеров. У меня с этой стороны к нему претензий никаких нет. Когда он дежурит, я за внутренний порядок в парке спокоен. Это главное в нашей работе. А что касается оценок…

Морщины на лбу генерала то собирались, то расходились. Да, пока еще у них не дошли до того, чтобы выставлять оценки за дежурство. Хотя, мысли о том, чтобы ввести эту практику, наверху витают…

– Ну, а ты… что скажешь, Александр Константинович? Что ты на него накинулся? Вроде, на мой взгляд, парень толковые вещи говорил.

Суетливо забегали маленькие черные, противно въедливые глазки под густыми бровями. Чаша весов на этот раз склонилась пока не в его пользу. Придется ему на время чуть сбавить взятый им тон.

– Да, Николай Александрович, по сути, он, конечно, прав. Но по форме? Как это все было нам высказано? Взял молокосос и обвинил нас всех по кругу в нашей полной некомпетентности.

Винить начальство – не дело, и генеральские брови нахмурились:

– Вы с ним раньше встречались? Откуда он, прыткий, взялся у нас?

Правая рука начальника учебного отдела расторопно раскрыла рабочий блокнот на нужной ему странице. Одного мимолетного взгляда хватило, чтобы выхватить нужную информацию.

– Окончил он наше училище в 85-ом с золотой медалью. Если мне не изменяет память, то на четвертом курсе ему присудили стипендию имени Фрунзе. Год лейтенант прослужил в Германии. Вернулся по нашему вызову. Он правильно говорил про общую отсталость нашей материальной базы. Давненько нам пора начать изучение самоходных орудий 2С1 и 2С3.

– Мы готовим нашу заявку в округ, – на всякий случай вставил свое веское слово вооруженец.

– Ты, Леонид Васильевич, пока не спеши, – генерал поморщился. – Так нам придется штаты менять. Программы обучения переделывать. Под личный состав новые казармы строить, боксы под новую технику…

Без излишних объяснений все поняли, что начальнику новая идея, нельзя сказать, что особо-то нравится. Выдержав томительную паузу, Николай Александрович продолжил:

– Мне тут как-то доложили, что у нас на освоении уже находится весьма перспективный комплекс. Как еще его…

– 1В112, – подсказал Туторин.

Что-то всплыло в начальственной памяти, и генерал крякнул:

– Постой, не про него ли лейтенант заявил, что это уже прошлый век? Что этот переносной комплекс морально устарел, применение его нецелесообразно? Что он из себя представляет и с чем его едят?

– Комплекс связи между комбатом и старшим офицером батареи и одновременно узел связи между СОБом и командирами орудий.

– Радио?

Отведя в сторону взгляд своих бегающих глаз, начальник учебного отдела ответил не сразу:

– Нет, проводной.

И понимая, что провода характеризуют образец не с самой лучшей стороны, полковник быстренько добавил:

– Но на пульте управления установлена громкоговорящая связь.

Выставил Туторин данных факт, как достоинство, будто именно оно и решает все в современном бою. Генерал заинтересовался:

– И как же все действует?

– От пульта-стола управления СОБа протянуты провода к каждому орудию. Командир надевает наушники и все прекрасно слышит…

Что-то подобное Талашов на стрельбах воочию наблюдал, а потому с сарказмом в голосе спросил:

– А провода, как хвост, постоянно тянутся за ним?

Разводя руками, начальник учебного отдела усмехнулся:

– Тянутся. А куда от них денешься, если сигнал идет по ним?

– Тогда это, действительно, полное дерьмо…

Представив себе вживую картину, когда во время боя все мечутся, то и дело задевают ногами за провода, сам командир тоже бегает туда и сюда, цепляется за разбросанные ящики, падает, генерал рассмеялся.

– А другого чего поновее у нас нет? Что-то лейтенант говорил про какие-то, как их, малогабаритные переносные радиостанции, – Ананьин внимательно просматривал свои записи.

Пробежавшись взглядом по раскрытому в нужном месте блокноту и найдя пункт о наличии и комплектации, Туторин задвигал губами:

– Есть такие радиостанции. Р-147. Но их у нас мало. Хватает только на то, чтобы обеспечить плановые занятия в поле.

– Вот и закажите для нас подобных комплектов побольше. Это же не самоходки. Для них много места на полке не понадобится, – Николай Александрович откинулся в кресле и рассмеялся крайне довольный тем, что легко смог найти приемлемый выход из сложного положения.

Ему импонировало, что не надо строить новые боксы, казармы. Ему бы еще несколько годков спокойно прожить, дотянуть до положенной пенсии, построить еще одну дачку на берегу моря. Зачем ему какие-то кардинальные решения и, как следствие, жизненные потрясения…

Придет на его место новый начальник. Вот тот пускай и занимается крупномасштабной реорганизацией, всласть себе шишки набивает…

Когда все замы вышли, Ананьин потянул на себя дверцу платяного шкафа. Открылся вход в комнату отдыха. Генерал шагнул вперед.

Возле столика суетился тощий прапорщик, на днях назначенный на должность начальника столовой. Ему помогала женщина лет тридцати.

– Цыганков, ты свободен! – Николай Александрович поморщился и взмахом вялой руки показал прапору на дверь.

– Слушаюсь! – Петька, как ошпаренный, выскочил в коридор.