Читать книгу "Обрученные судьбой. Книга первая. Великий развал"

– А в вашем случае, Рэм, получается, во всем однозначно виноват ваш начальник училища?

– Не во всем, но во многом. Когда вдруг возникает желание идти по легкому пути наименьшего сопротивления, то в итоге и скатываешься к тому. Когда училище награждали орденом, им командовал генерал Литвинов. Профессионал, грамотный, воспитанный и интеллигентный человек. Это было время расцвета, поиска и полета творческой мысли.

Потом ему на смену откуда-то выскочил, иначе и не назовешь, и не скажешь, генерал Малакян. Он всю эту инициативу на корню быстро и подрезал, отбил у большинства офицеров желание работать с душой…

Самовлюбленный сумасброд. Что хорошего, спрашивается, можно сказать о человеке, который, стоя на одном углу плаца, мог во всю дурь гаркнуть женщине, решившей срезать путь и дойти до главного входа, пройдя через строевой плац: «Эй ты, дура, куда прешь? Ну-ка, бегом ко мне!»? Да так громогласно рявкнуть, что слышно было его в городе, за несколько кварталов от училища…

Вот вам и весь уровень интеллекта. Как-то выходит он вечерком подышать воздухом в генеральский садик, а прямо напротив в ту пору КПП стояло. И видит он, что весь забор девками облеплен. Мамаши стоят с кастрюльками и через решетку с ложечки кормят своих чад.

Едва кондрашка его не хватила. Покраснел он весь, набрал воздуха побольше и гаркнул: «Дежурный, мать твою! Чтобы я „гадюшника“ этого к утру не видел!». Побледневший прапор чуть в обморок не упал.

«Убрать! Убрать бардак!». КПП за ночь разобрали. Сровняли все с землей. И место то все выложили свежим дерном. А новое КПП позже отстроили. С другой стороны плаца, подальше от начальственных глаз.

Людей за все что угодно снимал с должностей налево и направо. И ничего и никого при этом не боялся. Видно, сидел у него в Москве кто-то. Не нравится ему офицер, все, пиши: пропало. Все едино снимет.

И наоборот. Понравится ему человек, тут же возвысит. Увидел как-то, как молоденький лейтенант, высокий и стройненький, идет впереди взвода, старательно и вдохновенно печатает шаг. Красиво же у молодца стучать ножками получалось, просто на загляденье.

«Такой офицер непременно должен ходить во главе батарейного строя», – высказывает генерал мнение стоящим рядом с ним на трибуне и дает прямое указание назначить лейтенанта Юзюка комбатом.

Так и пошел молодой офицер с легкой руки Малакяна шагать по служебной лестнице. Главным строевиком училища Юзюк заделался. У кого лучше всего получалось с подхалимажем, тот и был «на коне».

Многие из его выдвиженцев нынче подполковниками окопались на теплых местечках как у нас в учебном отделе, так и в соседних с нами объединенных училищах, где обучаются иностранцы.

В 76-ом году пришел молодой, полный сил и энергии полковник Ананьин. Все наши с облегчением вздохнули. Николай Александрович, засучив рукава, деятельно взялся за расчистку Авгиевых конюшен.

Обновили весь командный состав. Назначили командирами батарей и взводов грамотных офицеров, способных обучать и воспитывать, а не только выкрикивать команды из Строевого устава. Жизнь закипела.

Тут нависла комплексная инспекторская проверка с Министерства обороны. Тяжелейшее испытание, следует заметить. Люди поверили в призывы нового начальника и хором дружно заработали. На всеобщем подъеме успешно сдали проверку. Получили твердую четверку.

Вскорости полковник получил вожделенного генерала, и все его многообещающие начинания стали спускаться на тормозах. Но разгон был взят хороший, и это позволило по инерции довести до логического завершения ВАП – винтовочный артиллерийский полигон с прекрасно оборудованным мишенным полем, с подсветкой целей, с движущимися макетами. Успели дооборудовать учебные поля в Чабанке.

Прошел год, второй, третий, и вязкая тина все больше и все плотнее затягивала училищное болото. В ход пошли тонкие и хитрые игры на выставление перед вышестоящим командованием своих былых заслуг.

На передний план у нас незаметно выдвинулись очковтирательство, укрывательство фактов грубых нарушений. Вот тогда-то солдат убрали со всех мест, где они могли хотя бы что-то натворить и набедокурить.

Курсантов загнали в жесткие рамки, до минимума сократили выход в город. 3-ий и 4-ый курсы по усмотрению начальника училища имеют право на свободный выход в город. Во многих других заведениях так и сделали. А у нас – нет. У нас этого разрешить категорически нельзя. Так ему, начальству, труднее контролировать личный состав.

С годами и с боем курсанты добивались того, чтобы уже на третьем курсе им разрешили не тридцать, а пятьдесят процентов одновременно уволенных в город. А на четвертом – ежедневные увольнения. Да и то лишь после окончания самоподготовки, ближе к вечеру.

Закостенелое мышление, никак не способное понять элементарно простое, что единственно запретный плод столь сладок. Дай курсантам свободный выход, большинству через две недели надоест бесцельно болтаться по городу. И на спиртные напитки денег у них надолго не хватит. А с другой стороны, тот, кто хочет, и так уйдет в самоволку, как его ни удерживай. Доставить выпивку в расположение училища особых проблем тоже не составляет. Нет, они все боятся пойти на перемены.

В 83-ем училище, натужно скрипя, сдало новую инспекторскую проверку. И осенью того же года генералу присвоили очередное звание «генерал-лейтенант». В это время на должность начальника училища ввели «вилку», и он успел вползти в этот временной промежуток.

И все. Появилось незримое ощущение того, что отныне Николая Александровича живо интересуют только лишь его личное спокойствие и благополучие. Только и слышно кругом: «Барин! Барин поехал». А само училище – это, выходит, его личная вотчина, с которой можно все тянуть, в том числе и на строительство дачки на берегу моря…

– Невеселый что-то рассказ получился у тебя, сынок, – покачал головой Михась. – Сходим, посмотрим на то, что у вас есть хорошего.

Сгоняя с лица грусть неподдельного сожаления и переживания за судьбу своего родного училища, лейтенант попытался улыбнуться:

– Пошли, дядя Михась. Оценишь то новое, что у нас появилось. Может, что из старого кое-что увидишь и узнаешь.

Бывший разведчик с неподдельным интересом в глазах разглядывал образцы вооружения и порой по-мальчишески радовался при встрече со своими старыми знакомыми.

– Это, Рэм, кажется, 76-мм полковая пушка ЗИС-3. У нас в полку таких числилось четыре штуки. Одна батарея. Верно я говорю?

– Точно, дядя Михась, они самые.

На полушаге остановившись, живо повернулись к Рэму, хитровато прищурились проницательные глаза:

– А зачем они вам, сынок? Неужто ничего нового за это время не смогли придумать? Иначе, как понимать их присутствие в парке…

– Они, дядя Михась, у нас идут как заменители штатных систем. На них наши курсанты тренируются во время проведения всех тактических учений с практической боевой стрельбой. Чтобы не тратить нам ресурс новых и современных орудий. К тому же, боеприпасов после войны к ним осталось столько, что снарядов надолго еще хватит…

Добавил лейтенант, что на самой станции Колбасьево и возле нее на многие километры растянулись артиллерийские склады 14-ой армии, расквартированной в Приднестровье…

Чтобы их всех опустошить, не один и не два года потребуются. Чем заниматься впоследствии их утилизацией, им намного целесообразнее использовать их по назначению и с максимальной пользой для дела…

– Не спорю, это умно… – подкрутив ус, полковой разведчик шагнул дальше. – Так, а вот это у нас противотанковая 100-мм пушка БС-3. Она пробивала любую броню. Появилась у нас под самый конец войны. А это 85-мм дивизионная пушка Д-44. С 44-го года стал я их видеть.

– Дядя Михась, откуда ты все про них знаешь и помнишь?

Услышав в голосе зятя уважительную похвалу, пожилой человек приосанился, былым залихватским движением подкрутил усы:

– Мне, сынок, по должности надлежало все знать. Я и немецкое все помню. Но ты меня не отвлекай. Это вот у нас 122-мм гаубица М-30, кажется, образца 1938-го года. А вот это уже и 152-мм гаубица Д-1. Она появилась в 1943-ем году, когда меня только взяли на фронт. Эти две штуковины чем-то похожи по своему устройству. Если мне, конечно, не изменяет на этот раз память.

– Похожи. Во время войны была поставлена задача создать орудие более мощное, чем 122-мм гаубица М-30. Наши конструкторы, недолго мучаясь, взяли ту за основу, увеличили ее в размерах, спроектировали ствол раза в два длиннее. За счет всего этого выиграли время…

Фронту в начальный период войны не хватало орудий большого калибра, от разработки которых в свое время отказались под напором одного из бравых кавалеристов, маршала Кулика, налево и направо по своей недалекости и скудомыслию доказывавшего всем, что калибры свыше 122-мм свое давно отжили в свете предстоящих им маневренных войн. Вот где тот, истинный-то, враг народа окопался…

– Вон оно как, оказывается, было. А это похоже на Д-44, но только почему-то с моторчиком. Эка занятна штуковина…

– Это Д-48. Самодвижущееся. Двигатель позволяет перемещаться орудию самому на небольшие расстояния в пределах огневой позиции.

– Оп-па! – Михась картинно развел руки в стороны. – А что это за чудище? Почему у нее три станины, ствол смотрит в обратную сторону?

– А это наша основная 122-мм гаубица Д-30…

Рэм кратко объяснил, что главная особенность Д-30 в том, что у нее имелся домкрат, на котором гаубицу слегка приподнимали, вывешивали колеса, чтоб рычагом поднять их вверх. Две крайние станины свободно заводились назад и закреплялись. И все это позволяло гаубице вести круговой обстрел появляющихся целей, не переставляя и не передвигая станин, как в обычных орудиях, где расчету постоянно приходилось их выкапывать, перемещать и заново укреплять…

Бывший капитан разведки, обходя вокруг их необычного образца, рассматривал гаубицу, что-то в уме у себя прикидывал.

– Хитро придумано. А самоходки у вас есть?

– Нет, дядя Михась. У нас в училище таковых нет. А в Германии я служил на 152-мм самоходных гаубицах 2С3М.

– Значит, все-таки есть?

– Есть…

Видать, это утверждение пришлось по душе старику, и он довольно потер ладони и продолжил свой расспрос, хитро прищурив левый глаз:

– А «Катюши» у нас еще остались?

– Остались, – Рэм улыбнулся, – как музейные экспонаты. Сейчас вместо них на вооружении стоят РСЗО – реактивные системы залпового огня БМ-21 «Град». Вон они застыли за углом. Есть еще «Ураганы» и «Смерчи». У тех калибр и дальность стрельбы побольше. А эти 122-мм, и стреляют они на двадцать один километр.

– Жуткое, наверное, зрелище, сынок, когда они стреляют?

– Да, надо признаться, что жутковатое…

Дядя Михась долго ходил, хотел до всего дотронуться пальцами. Охал он и ахал, разводил руками, что-то себе прикидывал, рассчитывал. Глядя на него, Рэм искренне радовался появившемуся у человека хоть какому-то интересу к жизни. Потом он по взглядам, бросаемым на него, почувствовал, что Михась хочет спросить, но все не решается.

– Давай, дядя Михась, выкладывай на чистоту все, что тебя в душе мучает. Особо не стесняйся.

– Рэм, скажи, ты у нас член партии?

– Член, – усмехнулся лейтенант.

– И Динка наша тоже партийная?

– И она у нас коммунистка. Иначе просто нельзя. Система. Мы в ней всего лишь навсего маленькие винтики. Как все другие, мы должны соответствовать всем ее атрибутам. А тем же, кто не состоит в партии, в жизни продвижение не светит. Таковы условия этой жизни. Хочешь или не хочешь, но приходится им подчиняться. Хотя, надо честно сказать, большинство рядовых членов партии – в основной своей массе честные и порядочные люди. Они искренне верят в то, что делают доброе дело. Они его, по сути, добросовестно делают. Так, как у них получается…

Кто же, хотелось бы ему задать вопрос, виноват, что руководят ими люди, сплошь и рядом прикрывающиеся высокими идеалами, а на деле руководствующиеся своими корыстными соображениями, готовые ради власти и личного благополучия пойти на любое предательство, вплоть до измены национальным интересам страны…

– А откуда же берутся те особи, которые там? – Михась показал указательным пальцем наверх.

– Их, – Рэм неопределенно хмыкнул, – их выращивает система.

– Но ежели внизу у нас сидят люди честные и порядочные, то…

Трудный вопросик подкинул Рэму старый и опытный разведчик, с подковыркой. Но молодой лейтенант особо не смутился, сразу ответил:

– А чем выше у нас сидит человек в этой партийной иерархии, тем труднее о нем сказать что-то определенно хорошее.

– Это почему же?

– Так на самый верх у нас выбираются самые ловкие, пронырливые, беспринципные, сплошь лицемеры и ханжи. Редко на верхних этажах встретишь хорошего человека. Не доживают они. По дороге на Олимп их всех съедают. Не выдерживают они накала номенклатурных войн за присущим им неумением лгать и предавать. Происходит своего рода естественный отбор, селекция ползучих гадов… Как в серпентарии…

В глазах у Михася засверкали лукавые искорки:

– Что-то ты, сынок, как погляжу-то я, не больно-то жалуешь, не сильно любишь своих руководителей…

– А за что их, собственно-то, особо любить? За счастливое детство, проведенное в очередях за маслом и колбасой? Чем мне близок Андрей Андреевич Громыко, наш Председатель Верховного Совета? Что он знает о жизни простого народа, если большую часть своей сознательной жизни прожил за границей, где все есть. Если он ни разу не зашел в советский магазин, не проехался на общественном транспорте, ни разу не спустился в метро. Верно, он даже не знает, что за проезд платят…

– Сынок, оставим мы их пока в покое. Ты скажи-ка мне, кто такие бандеровцы, откуда они взялись? Со мной в лагерях много сидело. Были среди них, вестимо, и простые мужики, как они говорили, попавшие в УПА случайно. Но были и особи, что волками смотрели на всех…

По всей видимости, пожилой человек, много переживший на своем веку, разгоряченный их доверительным разговором, все же решился и коснулся самой животрепещущей для себя темы.

– Это, дядя Михась, крайне сложный вопрос. Но… если попытаться сказать об этом коротко, всего в двух словах. Сама ОУН – организация украинских националистов создавалась в недрах и под эгидой немецких спецслужб, прежде всего, как боевая террористическая организация, направленная на проведение подрывных актов против органов власти, что крайне важно знать, созданных польским правительством на землях Западной Украины, входящих на то время еще в состав Польши. Немцы заранее готовились к войне с Польшей, ладили «пятую колонну»…

В результате внутренней борьбы, в которую активно вмешивались все, в том числе и НКВД, к власти в ОУН пришел Степан Бандера…

В 39-ом году немцы напали на Польшу. Западная Украина вошла в состав СССР, и всю деятельность ОУН оперативно нацелили конкретно против Советского Союза в целях подготовки террористических актов на случай войны с Советами. Националистам щедро обещали, что после окончательной победы над СССР Украина получит самостоятельность, лживыми посулами купили их верхушку с потрохами…

Насколько Рэм понимал, немцы вовсе не собирались предоставлять кому-то какое-то самоуправление. Когда началась война с Советами, ОУН разрешили создавать свои боевые отряды. Они в этом преуспели. Создали, к примеру, дивизию СС «Галичина» для борьбы против СССР.

Неплохо зарекомендовали себя их отряды в борьбе с белорусскими партизанами и местными жителями. Они вкупе с братьями латышами и эстонцами подвизались в качестве карателей. Под самый конец войны, когда дела стали совсем плохи, немцы решились доверить им оружие и бросили их против Красной Армии. Как, кстати, кинули в бой и РОА – русскую освободительную армию генерала Власова. После полного освобождения Украины ОУН перешла к методам партизанской войны…

– А кто, Рэм, в этой войне был прав? Скажи-ка мне.

– А в ней, дядя Михась, у каждой стороны имелась своя правда.

– А разве так бывает? – Михась поднял на Рэма удивленные глаза. – Нас учили, что правда может быть только одна. Это и вдалбливали нам постоянно на всех построениях в лагере.

– Правда одна. Но всяк понимает ее на свой лад. Вам твердили об исторической правде победившего пролетариата и его диктатуры…

И существовала, как сказал Рэм, правда другой стороны. Воевали против бандитов, терроризирующих мирное население. А те сражались каждый за свое дело и кто и за что. Самые рьяные – за химеру идеи создания отдельного украинского государства. Но они забыли спросить у того самого народа, который тянули за собой: а хочет ли он этого сам?

Много было среди них самых настоящих бандитов-уголовников. Были те, кто яростно дрался за отобранное добро, за свою сытую жизнь, дрался против колхозов. И их можно было понять.

Каждый боролся за свою правду. Вот только методы этой борьбы, конечно, что у одной, что у другой стороны были не самые лучшие. И трудно кого-то в этом оправдать. По своей сути, это была гражданская война. Да силы в ней были неравные. Против мощи всего государства, только что победившего в такой войне, трудно кому-то еще бороться на равных. Вот этот факт руководители ОУН и УПА должны были хорошо понять, прежде чем толкать людей на братоубийственную войну.

В стране после революции почти четыре года шла гражданская война. Всех «бывших» полностью уничтожили физически. Лишь малая толика их смогла иммигрировать. Потом до 37-го и после планомерно уничтожали недовольных. А тут, на Западной Украине и в Прибалтике, попытались ликвидировать хозяев как класс быстро и в один прием.

Многие из богатых бежали еще в 39-ом и 40-ом. Потом, под конец войны, ярые противники коммунистов ушли с немцами, осели по всей Западной Европе, добрались до Америки. Оттуда и прет сейчас, дует со всех щелей ветер ярого национализма. И пекутся они отнюдь не о благе народа, а жаждут вернуть свои утраченные поместья, заводы и дома. И путают они кое-что кое с чем и делают это совершенно сознательно.

Если их идеи и отвечали чьим-то интересам, так оно в большей степени касалось населения Западной Украины, которая исторически долгое время находилась то под властью Литвы, то потом уже отошла к Польше в двадцатые годы, когда поляки захватили эти земли…

Кричат они с пеной у рта о своем историческом праве. Но почему-то забывают, что не было в истории еще самостоятельного государства под названием Украина, признанного всем остальным миром.

Если их самостоятельность и может что-то насчитать, так это дни и даже не недели. Шутили в те времена, что в вагоне Директория, а под вагоном вся ее территория. Можно им засчитать и правление Симона Петлюры. У них полстраны может объявить себя суверенной частью, если начать ворошить историю, вспомнить всех авантюристов…

А дома Амина уже начала всерьез волноваться по поводу долгого отсутствия брата. Ушел человек на часок и пропал. Наконец, Михась вернулся. Прошел брат Амины на кухню и довольно усмехнулся:

– А знаешь, Аленка, зятек-то у нас ничего.

– Ничего, Михась, – улыбнулась Амина, накрывая на стол. – Не зря моя внучка души в нем не чает. Ты заметил, как она на него смотрит?

– Заметил, Аленка. Но и он, в свою очередь, не сводит с нее своего обожающего взгляда.

– Да, Михась, они созданы друг для друга. Пусть хоть у них все будет хорошо… Если у нас, у самих, не все, к несчастью, сложилось…

2

Дежурный по парку после окончания плановых занятий прошелся неторопливо по всей территории, проверил порядок, оставленный после себя курсантскими взводами. Увиденное им вполне его удовлетворило. Зашел Рэм в свою рабочую комнату, не глядя, пододвинул под себя стул, опустился на него, позволил гудящей голове склониться к пульту.

Обеденная пора – временное затишье, когда можно позволить себе немного расслабиться, пока их грозный зам по вооружению заправляет свой желудок на городской квартире.

Уставшие и не выспавшиеся глаза сами по себе пошли на слипание, и сознание, не отягощенное особыми думами, благоразумно решило на время отключиться, погрузилось в вязкий туман. Сладкая дрема сковала молодого лейтенанта. Десять минут прошло. Двадцать минуло. Время стремительно полетело вперед, словно оправдывая утверждение о том, что пока солдат спит, служба-то идет и смена уже не за горами.

Длинные и нагло требовательные гудки автомобильной сирены за окном заставили лейтенанта очнуться, открыть глаза, оторваться от приятного занятия. Рэм с выражением самого крайнего неудовольствия на своем лице поднялся и выглянул.

– Сейчас бесплатный цирк покажут! – ухмыльнулся курсант.

Дневальный по парку предвкушал узреть, как офицер в пух и прах разнесет «чайника», позволившего себе остановиться в неположенном месте. Встали ротозеи у самого въезда в их парк, полностью перекрыли возможность для училищных машин вернуться в свое родное стойло.

Ан нет, на этот раз курсантик не угадал и глубоко ошибся.

Выражение тихонько закипающего негодования на просыпающемся лице дежурного мгновенно испарилось. Губы его расплылись, наверное, впервые за все текущие сутки в довольной улыбке.

– Стержень, пулей прикрой за мной ворота, – скороговоркой выдал начальник и стремглав выскочил на улицу.

– А, чё? – дневальный не удержался от соблазна и высунул голову в узкую щель между металлическими створками ворот.

Не в меру любопытный боец успел заметить, как лейтенант ловко юркнул в чуть приоткрывшуюся дверцу голубой «тройки». Белокурая головка низко склонилась навстречу их дежурному. Стержнев успел зафиксировать один поцелуй и второй. Но тут же в окошке показался кулак, недвусмысленно намекающий на то, что ворота уже минуту как назад должны были закрыться. Жалко, но тут уж ничего не поделать…

– Звездочка моя, ты вернулась, – шепнул Рэм на ушко жене. – Я так рад тебя видеть.

– Я тебя тоже, мой дорогой. Бабушка сказала, что ты в наряде, и я не вытерпела и приехала.

– Ты у меня умничка, радость моя. Я безумно по тебе соскучился…

Сзади оглушительно рявкнула воздушная сирена военного «Урала». Рэм оглянулся, усмехнулся, заметив, как старший машины, прапор – начальник склада ГСМ, сердито замахал в воздухе пудовыми кулаками.

– Дина, двинь, моя радость, немного вперед. Потом прими вправо и остановись на тротуаре. Не то, моя дорогая, сейчас за нами выстроится очередь желающих попасть за наши ворота.

Пока совершали маневр, время шло. Бензовоз, заранее принявший чуток влево, заехавший при этом на добрую половину соседнего ряда, успел уже собрать за собой длинный хвост из доброго десятка-другого гражданских автомобилей, терпеливо и не очень ожидавших развязки пробки, что Дина невольно устроила у ворот парка.

Тучный прапорщик живо выскочил из кабины и ринулся к дерзкому «жигуленку», не только напрочь перегородившему ему путь до дома, но и посмевшему приткнуться в запретной для посторонних зоне.

Но убедительный и весьма красноречивый жест рукой с красной повязкой повыше локтя заставил прапора поубавить боевой пыл и после недолгого раздумья скромно ретироваться. С недавно прибывшим к ним лейтенантом, столь уверенно сидящем на правом пассажирском кресле, качать права представлялось ему делом пустым и бесполезным.

– Ой-ой, Рэмка, кажется, я у вас малость ненароком нарушила? – Дина обеспокоенно оглядывалась назад.

– Не стоит обращать внимание, мое Солнышко. Уже проехали. Сейчас оно само по себе рассосется. Просто в следующий раз ты сразу заезжай на это самое место… И не возникнет вдругорядь проблем…

Дина растерянно моргнула. Переваривала она то, как он ей сказал, что надо заехать в «карман» и припарковаться. Она же сразу попыталась это сделать, но наткнулась взглядом на запрещающий квадрат.

– Но тут у вас знак?!

– Пока ты еще «моя радость», тебя это никак касаться не будет.

– Но тебе ж может запросто влететь?!

Мужские губы приблизились и прошептали в самое ее ушко:

– Динка, дорогая, это мои проблемы. Я всегда найду, что сказать высокому начальству. Если чьему-то сынку можно припарковаться, то почему бы то же самое не проделать и моей ненаглядной женушке?

– Ну-ну, милый, ты сильно по пустякам не зарывайся, – женщина легонько щелкнула его по носу.

Откинувшись на спинку кресла, Рэм прикрыл глаза.

– Ну, Динка, давай, рассказывай, как у тебя прошло. Я буквально горю от нетерпения.

– Ершов сказал мне, что дело это, конечно, трудное, но отнюдь не безнадежное. На все потребуется время. Надо мне еще с дяди Михася кое-какие показания снять и отправить их в Москву.

– Ты опять полетишь? – лейтенант дотронулся до женского плеча.

Кисло поморщившись, разочарованный муж даже не стал скрывать от нее своего огорчения, и Дина, заметив его демарш, улыбнулась:

– Нет, я отправлю самолетом. Там встретят.

– О, это мне, радость моя, почему-то нравится намного больше, – Рэм довольно хлопнул в ладоши.

Сколько они вместе живут, но он так и не смог привыкнуть к их периодическим расставаниям и скучал по своей любимой женушке.

– Ершов пообещал, что он попытается найти тех ребят из особого отдела. Кого-то из них он, кажется, знал. Вернее, ему знакомы фамилии сотрудников военной комендатуры.

На лице лейтенанта высветилось сомнение:

– Ты думаешь, что у него получится?

– Будем надеяться, Рэмка. Ты после дежурства сразу домой?

Словно подброшенный тугой пружиной, Рэм вытянулся и шутливо приложил правую руку к виску:

– Так точно, моя госпожа!

– Заехать за тобой?

Задумчивый взгляд его остановился на женских глазах, в которых было столько невысказанного вслух желания того, чтобы муж поскорее оказался в ее нежных объятиях. Их чаяния совпадали, однако…

– Не стоит. Вдруг смена затянется.

– Как знаешь… – раздалось ему в ответ немножко разочарованное.

И Дина кивнула головой. Дело хозяйское, она предложила, а он…

Тщательно подготовившись к самой сдаче дежурства, лейтенант без особого труда сменился и поспешил домой.

Уютно свернувшись клубочком и устроившись под теплым бочком у любимого мужа, Дина ласково мурлыкала о разных и всяких ничего, по обыкновению, не значащих глупостях. Но Рэм давно и неплохо знал, как быстро у них может поменяться предмет разговора.

– Послушай, мой дорогой, а что ты дяде Михасю за байку про наш ипподром втер? Поделишься, сказочник?

– Нам оно так интересно? Вообще-то, это очень длинная история. Но если только вкратце, начало и конец…

– Угу… – прекрасно понимая, что муж двумя словами не обойдется, Дина согласно кивнула головой, подперла ее кулачком и приготовилась слушать. – Поехали, заливай…

– Когда-то тут, на ипподроме, в славные времена НЭПа крутились бешеные деньги. Впрочем, кое-кто шепотом поговаривает, что и сейчас там можно прилично выиграть. Так вот, говорят, жил в городе Некто, жид не только по рождению, но и по натуре. Приобрел он в дальних странах красавца жеребчика по кличке Джокер. Толпы людей каждый день сбегались посмотреть на чудо. Ставки на него росли. И вот забег.

– Он его с блеском выигрывает? – Дина решила обогнать паровоз.

Ласковые пальцы пробежались по женской щеке, чуть надавили на вопрошающие губки, словно пеняя за излишнюю поспешность:

– Нет, дорогая. Жеребец в тот день приходит к финишу одним из последних. Народ в полном недоумении и разочарован. Хозяин коня в отчаянии. Столько денег ухлопал он на приобретение, и все насмарку. Деньги выброшены на ветер. Ждут все с нетерпением дня следующих скачек. Снова Джокеру прочат победу. Все ставят на него. Но результат оказался ничем не лучше предыдущего. Время же шло. На жеребца, раз за разом приходившего в хвосте остальных фаворитов, вовсе перестали обращать внимание и про него все стали тихо забывать. Прошло где-то полгода. Ставки упали до одного к двадцати. И тогда Некто ставит на своего жеребца огромную сумму. В тот день Джокер пришел к финишу первым, разорив до нитки хозяев тотализатора…

Жаркие женские губы дотронулись до колющейся мужской щеки и крепко прижались:

– Рэмка, спасибо тебе.

– За что нам горячая благодарность? За наш пустой треп?

Дина чуть отодвинулась, и он увидел ее любящие очи.

– За дядю моего Михася. Бабушка рассказала мне про то, каким оживленным и с горящими глазами пришел он вчера вечером. О чем это вы, Рэмка, столько времени с ним говорили?

– О всяком, Динка. О нашей славной истории. О нашей жизни. О нашем отношении к ней.

– Дядя сказал Амине, что ты ему жутко понравился, – жена снова чмокнула мужа в его ощетинившуюся за сутки щеку.

– Я польщен вдвойне…

Еще днем, часа в четыре, Рэм понял, что его, видать, подставят и бросят на нынешний вечер ответствовать. Вообще-то, очередь выпадала на командира их третьего взвода Кольку Певцова. Но этот друг втихаря, тайком от всех, еще перед самым обедом взял и отпросился у командира батареи. Каверзно забыл хитрец поставить того в известность о том, что должен по графику рулить подразделением после окончания рабочего дня или, если быть точнее, служебного времени военнослужащих.

Предчувствие, зиждившееся на прилично развитом предвидении, на умении быстро сопоставить все факты, не обмануло Рэма. Вечером на совещании комбат Павлючун задал традиционный вопрос:

– Кто у нас сегодня у руля?

– Певцов, – коротко ответил четвертый взводный Серега Белоус.

– Но он у меня отпросился… – комбат изобразил удивленный вид. – Ерунда какая-то. Может, он ничего не знал?

– Я ему утром напомнил, – усмехнулся Серега. – А он…

Командиру батареи опасное течение разговора не нравилось, и он в корне пресек его возможное провокационное продолжение:

– Решайте, кто остается.

– Я сегодня останусь, – пожав плечами, Рэм нарушил зависшее в канцелярии тягостное молчание. – Но это, товарищ майор, уже не дело. Что-то слишком уж часто в последнее время у него нестыковки идут…

Раз надо, значит, надо. Появилось время, и следовало использовать его по полной программе, с максимальной эффективностью. Рэм вызвал к себе своих командиров отделений и вместе с ними решал насущные вопросы по подготовке к предстоящему выезду на зимние стрельбы.

Приняв взвод, Рэм не стал ничего ломать и оставил всех сержантов на месте. Для начала хотел он к ним приглядеться, войти в курс всех дел и лишь потом начинать принимать судьбоносные решения.

Тот самый факт, что его новые бойцы перешли на третий курс, Рэма нисколько не смущал. Те разные штучки, которые могли себе позволить курсанты по отношению к вновь прибывшим молодым офицерам вряд ли прошли бы с ним. Его ребята учились еще на первом курсе, а он был замкомвзводом на четвертом, и многие его помнили по тем временам.

Прошел месяц-другой, и Рэм окончательно разобрался в том, на чем основывалась и зиждилась дисциплина в их седьмой батарее.

Как и положено, всем управлял комбат. Майор Павлючун получил батарею, будучи еще старшим лейтенантом, когда его ласково называли Люсей за женскую гибкость в фигуре, ну, и созвучно с фамилией. За эти годы он поднаторел, перестал смущенно заливаться краской по всяким пустякам. Комбат оброс нужными знакомствами и чувствовал себя на своем посту вполне уверенно. Но не сразу все пришло к статус-кво.