Читать книгу "Обрученные судьбой. Книга первая. Великий развал"

Новый начальник столовой еще не освоился и боялся генерала, как огня, старался на глаза начальству лишний раз не показываться.

– Иди ко мне! – Ананьин пропустил лафитник водочки, захрустел аппетитным огурчиком. – Хороша! – широкая мужская ладонь легла на мощный женский круп, по-хозяйски похлопала по нему.

Пунцовея, Тонечка стояла, потупив глазки, тяжело дышала, боялась одним неосторожным словцом вызвать неудовольствие генерала.

– Ну, покажись! – приказал мужчина.

Безропотно подчиняясь шефу, женщина поспешно скинула с себя халат. Когда Тонечка выпрямилась, стал хорошо заметен выпирающий живот. Заведя руки за спину, она щелкнула застежкой бюстгальтера, и освобожденные груди вздохнули, тяжело опустились вниз.

– Хороша! – Ананьин шумно вздохнул. – Подойди!

Приоткрытый женский ротик ясно показывал мужчине, что все его прикосновения доставляют женщине удовольствие, и осознание этого сильно возбуждало, горячило мужскую кровь…

Почувствовав приближение пика, Тонечка часто задышала, она так неподдельно стонала, что мужчине показалось, будто внутри у него все взорвалось. Отдышавшись, он долго ощупывал ладное женское тело, а когда волна желания полностью угасла, велел:

– Иди, ополоснись…

Николаю Александровичу нравилось наблюдать за тем, как моются под душем молодые и красивые женщины. В эти моменты он напрочь забывал про осточертевшую до спазматических колик жену, старую грымзу, одним лишь своим видом вызывающую рвотные позывы.

– Муж-то знает, от кого понесла? – генерал пытливо прищурился, глядя на то, как Тонечка натягивает тоненькие чулочки.

– Петька-то мой? – женщина выпрямилась, выпятила пятимесячный живот. – Не, он у меня в энтом деле полный недотепа. Я ему казала, что энто его дитя. Он был такой радый…

Выпроводив Тонечку, Ананьин устало прикрыл глаза. Вот и еще один день прошел, и можно отметить, что не зря пролетел…

Глава четвертая
Страсти людские…

1

Приехали, вернулись с отпуска курсанты. И вместе с ними пришли слухи и домыслы, и вполне достоверные сведения. Грозная московская комиссия добралась до Хмельницкого училища и лихо подняла его по тревоге на следующий день после того, как истекло время каникул.

Вольнодумное училище собиралось трое суток. Но и к исходу этого срока в его строю не стояло более десяти процентов личного состава, задержавшегося по еще неизвестным причинам и не успевшего прибыть безо всяких на то уважительных оснований.

А всего на начало первого учебного дня в некоторых курсантских подразделениях отсутствовало более половины людей, на второй – до тридцати процентов. В общем, двойка вырисовалась довольно быстро, и назначили сроки повторного приезда комиссии…

Пришел к ним, не заставил себя долго ждать предварительный план проверки. По нему предполагалось, что для сдачи будут привлекаться только третьи и четвертые взводы батарей старших курсов.

Белоус сие известие встретил мужественно и стоически. Певцов же заметно занервничал. Все внимание в батарее перекинулось на 73-ий и 74-ый взводы. С них поспешно поснимали все наряды и перевесили их, соответственно, на первый и на второй взводы.

Не понимая, совершенно не видя в этом особого смысла, Рэм лишь недоуменно, недовольно пожимал плечами. Но, когда с взвода Певцова за день до заступления сняли гарнизонный караул с 7-го на 8-ое марта, он возмутился, выразил свое крайне негативное отношение к этому.

Мог он допустить, что в обычный учебный день курсанты вольны продуктивно заниматься в появившийся у них незапланированный день подготовки. И то, если с ними проведет занятие или консультацию кто-то из преподавателей. В чем Рэм сильно сомневался. А то, что с ними займется сам Певцов, представлялось чем-то из области фантастики. И чему Коля может научить бойцов, если и сам толком ничего не знает?

Но чтоб усиленно готовиться в выходной день, да еще 8-го марта? Да ни черта! Курсанты еще до обеда разбегутся в увольнение и будут открыто подсмеиваться над простачками из первого взвода.

На все сто процентов Рэм был уверен, что именно Певцов по своей личной инициативе пошел к Крячко, смог убедить его в необходимости сей срочной замены, нарисовав перед командиром дивизиона радужную картину самоподготовки, проведенной на самом высшем методическом уровне под неусыпным контролем ретивого командира взвода.

Гарнизонного караула и гауптвахты при нем Коленька боялся как огня и обычно всеми правдами и неправдами старался от этого наряда избавиться. Не брезговал Коля при случае липовым освобождением по болезни. Или в командировку его вдруг и именно на эти дни посылали. Фокусник еще тот, одним словом, Коленька их.

Гарнизонный караул – вещь морально довольно тяжелая и весьма ответственная. Однако ко всему, как считал Рэм, следует относиться философски, и враз полегчает в той или иной степени…

Рэм поморщился, едва только открылась оббитая железом входная дверь в само помещение гарнизонной гауптвахты. Ничем неистребимый тяжелый, смрадный запах со страшной силой шибал прямо в нос.

Невыносимая вонь от грязных, давно немытых тел. Сильно спертый воздух от дыхания большого количества лиц, сидящих в переполненных камерах. В убогом туалете постоянно посыпали какой-то гадостью для дезинфекции. В тесной столовой пахло самыми настоящими помоями. С непривычки к горлу тут же подступал тошнотворный комок.

Взяв в руки список, Рэм покачал головой. Понял лейтенант, что ему исключительно повезло. Обычно на большие праздники, на красные дни календаря, в гарнизоне объявлялась амнистия. И тогда все «суточники» – арестованные в дисциплинарном порядке выпускались на волю.

Но 8-е марта – праздник не революционный. И командиры всех без исключения частей постарались испортить настроение нарушителям, отправили всех на нары вместо свиданий с любимыми девками. Обычно таких набиралось от силы человек тридцать, а тут – за все шестьдесят.

Сидели бойцы на головах друг у друга, потому что пять камер заняли осужденные и подследственные. Пять человек осужденных – тех, кто ожидал отправки в дисбат. И восемь человек подследственных – тех, кто ждал суда и принимал в нем самое непосредственное участие, или еще находился под следствием. Публика серьезная, и требовалось быть с нею крайне осторожным.

Обитателей этих первых камер принимали по списку арестованных прямо там, на месте, осматривая помещение, производя личный досмотр на наличие предметов, неположенных для хранения в камере.

Главное, чтобы они где-нибудь не припрятали колющие и режущие предметы. Слишком уж любила эта публика вскрывать себе вены.

А всю остальную шушеру можно было кучей выгнать на улицу, на строевой плац. И уже там со всей тщательностью их обыскивали.

Жесткий режим. Как в настоящей тюрьме. На входе стоит часовой с автоматом. Два выводных выпускают из камер в туалет особо в том нуждающихся по очереди и по одному. Интересные, однако, эти люди военные. Стационарную тюрьму со своей штатной охраной, со своим постоянным составом персонала содержать они в упор не хотят. Зачем им лишние расходы?! Вот и создали посменно передаваемую тюрьму, где на сутки военные люди становятся обыкновенными тюремщиками.

Так у Рэма в подчинении оказалась военная тюрьма. Да в придачу к ней подцепили еще два выездных поста с часовыми в городе. А их положено было начальнику караула лично два раза в сутки проверять.

Пост номер три: Политотдел спецчастей, финчасть, еще что-то…

По пути Рэм заглянул в подвал, где раньше базировалась старая гауптвахта. А до революции тут располагались участок и тюрьма, где сидел Котовский и откуда он непонятным образом сумел сбежать.

Даже памятная надпись в том подвале на доске сохранилась:

«Здесь сидел Григорий Иванович Котовский…».

Пост номер четыре: военная прокуратура и суд.

Будучи еще курсантом, Рэм десятки раз появлялся здесь, исполнял обязанности разводящего, возил на пост смену караульных.

Ничего нового и интересного для себя Рэм в здании не обнаружил и, пока внутри шла смена часовых, предупредив бойца Севастьянова, он вышел наружу и сразу же оказался на обычной городской улице.

Что-то неуловимо знакомое показалось ему в фигуре мужчины. Тот прогулочным шагом поднимался вверх по улице Короленко под ручку со стройной женщиной, которую Рэм тоже, кажется, узнал.

Никак он не мог поверить. Пока их Титаренко стоял дежурным по КПП, Певцов спокойно разгуливал по городу с его женой Еленкой.

Вот это номер! Не это ли имел в виду Николя, когда заявлял про то, что его супруга в последнее время несколько переменилась?

И Рэм был прав, когда говорил, что Певцова интересует нечто иное, чем подготовка взвода к проверке. Рэм покачал головой. У Коли явно с мозгами не все в порядке. Может, Певцов совсем забыл, что в этот день здесь стоит караул от училища. И мало того, от 71-го взвода, курсанты которого запросто вычислят его, если приметят…

Согласно распорядку Рэм провел вечернюю проверку или, попросту сказать, перекличку. Раздали шпане топчаны-«вертолеты» и крикнули «Отбой!». Семь часов, отведенных шушере на сон, бегом пролетели, и последовала команда «Подъем!». Лежаки быстро передислоцировались в кладовку – днем лежать на них и спать не положено.

День, вообще-то, был праздничным, и по распорядку дня работы не предусматривались. Но один хитрован капитан – начальник гауптвахты отправлял потихоньку небольшие команды то в одно место, то в другое. Одни арестанты что-то строили, другие что-то и кому-то зарабатывали.

Невольно у Рэма возникал вопрос: кому и что?

Всех остальных арестованных в дисциплинарном порядке выгнали на строевой плац. И до обеда их гоняли по квадратам, вырабатывали у ярых нарушителей воинской дисциплины печатный строевой шаг…

День подходил к концу. Прибыла смена. Новый караул принимал арестованных. Ощупав всех с ног до головы, арестованных разогнали по своим камерам согласно заранее купленным билетам.

Передав все ключи, Рэм вышел на улицу, на свежий воздух. Теперь ему здесь делать нечего и по Уставу находиться внутри не положено.

Но что-то «на губе» случилось уже в его отсутствие. Рэма срочно вызвали к дежурному по караулам. Там, грузно развалившись в кресле, сидел и военный комендант гарнизона полковник Мальцев.

– Товарищ лейтенант, доложите, почему на гауптвахте бардак? Ты мне, мать твою… – военный комендант гарнизона обрушил на молодого офицера всю тяжесть своего гнева и не давал возможности сказать ему в ответ хоть что-то в свое оправдание. – Дежурный, забрать у засранца пистолет и посадить в камеру для временно задержанных, – сквозь зубы процедил Мальцев и вышел из дежурки, направился в свой кабинет.

– Рэм, что у вас ужасного стряслось? – осведомился дежурный.

Даже при довольно тусклом освещении всем хорошо было заметно, что подполковник побледнел ничуть не меньше, чем лейтенант.

– Не знаю, – Рэм недоуменно пожал плечами. – Когда я оттуда уходил, там еще все было в порядке.

– Но он почему-то высказывает претензии лично к тебе.

И тут лейтенант нахмурился. Вот как?! Кажется, кто-то попытался свалить все с больной головы на здоровую и подленько подставить его вместо себя. Так сказать, по-дружески кинуть под танк…

– А когда комендант был на «губе»? – спросил он у дежурного.

– Только что оттуда пришел. Говорит, что там полнейший бардак. Шинели в камерах появились. Накурено. Кругом мусор валяется.

Так Рэм и думал. Но это уже не его забота, а беда его сменщика.

– Все вопросы к новому начкару. Я ему всех арестованных передал. Кстати, мы с ним об этом вам доложили. Это уже теперь его проблемы. Он, наверное, все хотел перекинуть на меня?

– Он не только хотел, он так и сделал. Ты, Рэм, зайди к коменданту. Объясни ему все. Может, он отменит свой приказ. Он бывает, что и отходит. Его временами не поймешь.

Сам подполковник, видать, боялся вступиться за подчиненного ему по службе офицера. К тому же, ему скоро самому дежурство сдавать…

Подойдя к оббитой дерматином высокой двери, Рэм постучал.

– Товарищ полковник, разрешите войти?

– Лейтенант, тебя еще не посадили? – раздалось в ответ.

Оторвавшись от чтения сводки происшествий, комендант поднял свои изумленно-веселые глаза. Рэм прикрыл дверь, выпрямился.

– Товарищ полковник, разрешите доложить?

– Без вводной части. Некогда мне с тобой…

Видно, не зная, чем занять пальцы, то ли еще от непонятно откуда взявшегося неудобства перед стоящим перед ним офицером полковник крутил в руках черно-белую фотографию в рамке.

– Дела есть поважнее тебя. Как-никак праздник у нас сегодня.

– Товарищ полковник, я арестованных сдал. Час назад мы об этом доложили обоим дежурным. За порядок на гауптвахте в данный момент отвечает начальник нового караула.

– Он сказал мне, что бардак оставил старый караул…

Не опуская глаз, Рэм стоически выдержал направленный на него испытывающий взгляд и, вытянувшись в струнку, отрапортовал:

– Товарищ полковник, он, мягко сказать, ввел вас в заблуждение. Вы сегодня сами лично два раза проверяли весь порядок содержания арестованных на гауптвахте. Остались всем довольны. Во время смены все камеры были пусты. Если мой сменщик разрешил заключенным после личного досмотра на строевом плацу забрать с собой шинели, то пусть сам за все несет ответственность…

Завершая доклад, Рэм пожал плечами, всем своим видом показывая, что за чужие безответственные поступки отвечать он не собирается.

– Ладно, – Мальцев безразлично махнул рукой.

У него попросту элементарно не нашлось ни малейшего желания разбираться, вдаваться в глубокие подробности, разгребать мусор.

– Будем считать, парень, что тебе кругом повезло. У меня на днях в Германии внук родился, и я не хочу портить себе настроение…

– У Кати и Саши родился сын? – помимо воли вырвалось у Рэма, перебивая прочувственную речь полковника.

– Как ты сказал, сынок? – комендант удивленно моргнул. – А ну-ка быстро повтори!

Одутловатое лицо Мальцева мгновенно потеряло начальственную напыщенность. Оно обрюзгло и приняло вполне человеческий облик.

– Ты что, знаешь мою внучку? Постой! – полковник открыл дверцу сейфа и достал пачку снимков. – То-то мне вчера на разводе твое лицо показалось странно знакомым. Ты же был у них на свадьбе свидетелем. Кхе-кхе, – закашлялся он в веселом смешке. – Ну, ты, сорванец, даешь! Что же ты, сынок, сразу мне не сказал? Я б тебя по-родственному…

– Неудобно как-то.

– Ишь, неудобно им, канальям, – полковник вперил в Рэма свой пронзительный взгляд. – А посидел бы в камере пару-тройку деньков, то понял бы враз, что удобно, а что в корне неловко. Сынок, – в руках Мальцева появилась бутылка коньяка, – выпей со мной по пять капель за здоровье моей внучки и ее сына…

Прошло минут двадцать, и Рэм, извинившись, встал из-за стола.

– Ты, сынок, передай своему дежурному, что я отменяю прежнее распоряжение. Бывает, сынок, что не разберешься, сначала накричишь, а потом крайне неудобно признать перед всеми свою ошибку. Ступай.

Дежурный подполковник поднял на Рэма удивленные глаза:

– О чем вы так долго беседовали?

– Мы с ним, товарищ подполковник, нашли общих знакомых.

– У него настроение… как… ничего? Нам тут скоро к нему идти на доклад. Страшновато мне.

– Превосходное. Впрочем, как и его коньяк, – Рэм не удержался и широко улыбнулся.

– Даже так?

– Даже так…

ГАЗ-66 с гарнизонным караулом на борту заехал через въездные ворота в автопарк училища. Рэм выпрыгнул из кабины.

– Петриченко!

– Тута я.

– Валера, оружие сдать, все проверить. Я к дежурному по училищу. Сдам пистолет и оттуда прямиком домой без захода в казарму.

– Товарищ лейтенант, секундочку…

Как в цирке, из-за спины сержанта показался букетик роз.

– Это еще откуда?

– Это вашей жене. Вы сами-то, небось, запамятовали.

– Да, похоже на то, – командир смущенно улыбнулся. – Спасибо.

Интересно стало ему знать, а сам Петриченко-то откуда упер этот самый букет… Впрочем, оно уже без особой разницы…

По достоинству оценив нежные весенние цветы, преподнесенные мужем, Дина ахнула, прижалась губами к его щеке:

– Какая красота! Спасибо, милый, что не забыл.

Тут уж Рэм скромно промолчал о том, откуда взялся букетик, но другое событие нисколько скрывать от женушки не стал:

– Динка, моя родная, спорим, ни за что не угадаешь то, что я тебе хочу сообщить? В жизни ты не угадаешь!

Схватив жену за обе руки, он увлек ее и закружил по комнате, весело и загадочно улыбаясь. Дина пытливо прищурилась:

– Ну, мой дорогой, судя по твоему виду, произошло нечто, что вряд ли как-то и чем-то связано с твоей работой. Там ты хороших эмоций не получаешь. Ладно, я сдаюсь. Твоя, черт, снова взяла…

– Представляешь, Катя и Саша родили сына!

– Да ну? – Дина недоверчиво смотрела на мужа, от которого всего можно было ожидать, ну, временами и местами.

Женщина напряженно прокачивала обстановку. Спору нет, муж мог выкинуть что угодно. Но шутить подобными вещами? Не должен…

– Нет, в это, конечно, можно поверить. Но откуда ты узнал?

– Комендант случайно проговорился в разговоре со мной, когда он хотел усадить меня за решетку.

– Комендант? А при чем тут он?

– Ты что, радость моя, забыла, что он Катин дед? Или тебе об этом факте забывчиво еще не говорили?

– Нет! – Дина шумно выдохнула.

Казалось, ее возмущение не имело предела. Обо всем она узнает в самую последнюю очередь. И это уже ни в какие ворота не лезет.

– Не может того быть! – глаза провинившегося мужа простодушно моргнули и замерли, выражая собачью преданность.

Узкая ладошка свернулась в острый кулачок, ткнула Рэма в бок:

– Может-может! Ты, Рэмка, стал невыносимо противным. Вечно что-то мне не договариваешь! Темнишь…

– Извини, моя дорогая, признаюсь и казнюсь… – на лице, нет слов, виновного во всех смертных грехах муженька нарисовалось бескрайнее смущение, перемешанное с самым искренним раскаянием.

– Ладно, – смилостивилась жена.

Сейчас, после того, как она узнала этакую потрясающую новость, ей пока что абсолютно было не до семейных разборок.

– Проехали… Это… Рэмка, давай, пошлем им телеграмму.

– Откуда? – представив себе процесс исполнения, Рэм попытался перенести мероприятие на следующий день. – Время уже позднее.

Но разве Дину энто остановит? Женские губки лукаво улыбнулись:

– А ты, мой дорогой, не поленись. Ты сходи и пошли ее с вокзала. У них почта круглосуточно работает… На машине сгоняй…

Срочная телеграмма дошла до адресата довольно быстро, хоть и пошла она за пределы их необъятной Родины, в далекую Германию, в город Потсдам. И уже где-то через час частыми и длинными гудками затрещал телефон – заработала междугородка. Коварно оттолкнув мужа, Дина успела схватить трубку первой.

– Да, слушаю, – сладко пропела она.

– Дина, здравствуй, это я, Саша…

Чтобы не остаться на обочине истории, Рэм старательно тянул свое оттопыренное правое ухо поближе к аппарату, на что жена шутливо погрозила ему пальчиком, заговорила сама:

– Здравствуй, Сашенька. От всех нас от всей души поздравляем вас. Как дела у нашей Катеньки?

– У нее все прекрасно.

Оказавшись у вожделенной голубой трубки в самой близости, муж успел вставить свой вопрос:

– А как сын?

– Чудо. Рост: пятьдесят четыре. Вес: четыре двести.

– Богатырь, – Дина улыбнулась. – Наши вам поздравления. И кучу всяческих пожеланий вдогонку…

Намедни лично увиденное Рэмом на улице Короленко не давало ему покоя, и с утречка перед работой он обратился к жене:

– Дина, ты как, пару дней на работу и обратно пешком потопаешь?

С подобными просьбами он обращался крайне редко. У них в семье без вариантов считалось, что машина Дине намного нужнее.

Кстати, и куплена «тройка» была именно ею, когда он еще учился на третьем курсе училища. Приобрели тачку на ею кровно заработанные денежки. Выпала Дине счастливая случайность отхватить вне очереди авто, вне всякого сомнения, не без участия некоего Федорчука.

Возясь с посудой в мойке, жена простенько спросила:

– Тебе нужна машина?

– Да, – коротко ответил он.

У лейтенанта из головы никак не выходила влюбленная парочка, неспешно прогуливающаяся по городу. Подумав, Рэм добавил:

– Дело одно спешное нарисовалось…

– Ну, – протянула Дина, в принципе, не имея ничего против этого, – если ты нас с Настенькой сейчас отвезешь в ясли, а потом часиков в пять заберешь, то…

– Заберем-завезем, – пообещал муж.

– Тогда, дорогой, поехали, – Дина протянула ключи.

Парочку дней она потерпит. Раз мужу нужно, то какие еще могут быть вопросы. Если что, она попросит для себя служебную машину…

Как только Певцов засуетился, кидая по сторонам настороженные взгляды, имея явное намерение незаметно от всех смыться, предупредив Белоуса, Рэм тоже направился в сторону КПП.

Скорым шагом Коля вышел на суетную улицу Сегедскую, что шла параллельно их Большому Фонтану. Минуту-другую Певцов постоял на остановке и сел на одиннадцатый троллейбус.

Двигаясь в общем потоке транспорта, Рэм попытался прикинуть и определить то самое место, где, скорее всего, мог выйти их Коленька.

К себе домой на обед тот вряд ли спешил бы в такое время. Если накануне именно он нарисовался с Еленкой, то Коля сейчас едет к ней на работу. Или все-таки они сегодня встречаются у него на квартире?

Возле областного ГАИ Певцов не вышел, и Рэм, прибавив «газку», ловко обошел неповоротливый троллейбус и рванул прямиком до самой конечной остановки, возле которой работала Еленка. Предчувствие не обмануло его. Влюбленная парочка через пяток минут выскочила из дверей после того, как туда нырнул Певцов. Тут же они поймали такси.

Собственно, дальше можно было не следить. Но Рэм все ж проехал за ними до Ленинской Искры, где жил Коленька. Глазами проследил он, куда свернула машина с двумя пассажирами, понимающе хмыкнул и порулил в сторону училища. Теперь сомнений у него не оставалось.

До начала комплексной проверки осталось всего три дня, и довели ее окончательный план, по которому к сдаче привлекались не 3-и и 4-е взводы, а 1-е и 4-е. Ну, Сереге Белоусу, тому практически по барабану. Для него ровным счетом ничего не изменилось. А вот для Рэма…

Озадаченный и растерянный, он стоял у окна, невидяще глядел на серое в грязных тучах небо и думал о каверзных превратностях судьбы.

– Ничего, Рэм, в армии бывает, – сзади подошел комбат и положил руку на его плечо. – Ничего не поделаешь. Время, конечно, упущено. А взвод все равно надо готовить.

– Да-а… – вырвалось глубоко обиженное, но Рэм сдержал себя.

Если быть до конца честным, лично Павлючун сильно не виноват.

– Запрягай, Валишев. Времени не осталось…

После обеда Рэм дал команду построить взвод на улице. Первым шел зачет по строевой подготовке, и все начиналось с внешнего вида.

– Тов… лейтенант, 71-ый взвод по вашему приказанию построен, – четко доложил старший сержант Абрамов, видать, прочувствовавший всю серьезность создавшегося положения.

Тут уже оказалось не до шуток. Если их взвод с треском провалит зачет по строевой подготовке, мало потом никому из них не покажется. Всем начальникам достанется по шапке, по самое первое число…

– Миша, что это? – лейтенант удивленно расширил глаза.

Глядя на выстроившееся перед ним форменное безобразие, он готов был от души рассмеяться и одновременно горько заплакать.

– Не понял? – насупился замкомвзвод.

– И на кого они у нас похожи? Это… что? – командир взвода ткнул пальцем в курсанта Мамонова, стоявшего на левом фланге.

Темновато-серая шинель на щупленьком бойце болталась, как на вешалке, и явно выглядела, как с чужого плеча.

– Новые шинели, – пояснил Абрамов. – Старшина выдал нам всем то, что у него осталось после раздачи третьему и четвертому взводам.

– Старшину вызвать! – повел одними лишь глазами Рэм, и курсант Агриков, стоявший в строю последним, ринулся выполнять приказание.

Минут через пять дверь казармы широко раскрылась.

– Звали? – к строю первого взвода вальяжно подплывал курсант со старшинскими лычками на погонах.

– Шевчук, это… как надо понимать? – голос у лейтенанта зазвенел при виде обнаглевшего до предела юноши.

– Я тут ни при чем. Так распорядился комбат.

– Не понял?! – за спиной лейтенанта раздался голос Павлючуна. – Ты, Шевчук, что за околесицу несешь…

Невесть откуда взявшийся, но очень вовремя появившийся комбат быстро заткнул рот своему помощнику. Подошел он, окинул взглядом первую шеренгу, недоуменно приподнял левую бровь:

– Товарищ лейтенант, а почему вы сами лично не проследили за тем, как ваш взвод получает новые шинели?

А вот этого уже Рэм стерпеть не смог. Сами натворили дел, отдавая все лучшее в третий и четвертый взводы, скидывая его воинам остатки, а теперь еще пытаются у всех на виду сделать из него круглого дурака.

– Товарищ майор, – жестко, чуть ли не сквозь зубы цедя, произнес он. – Вы сами нам, вы мне лично приказали не вмешиваться в выдачу нового обмундирования. Нечего теперь делать из меня крайнего…

– Товарищ лейтенант! – комбат повысил голос.

– Что «товарищ лейтенант»? – огрызнулся командир взвода.

На резко проступивших скулах Рэма заиграли желваки.

– Не надо делить своих подчиненных на любимчиков и пасынков.

– Товарищ лейтенант, зайдите в канцелярию!

– Есть! – Рэм козырнул. – Абрамов, взводу десять минут перекур, – сплюнув со злости, лейтенант направился в расположение.

Упрямо сжав губы, он слушал комбата и скептически пожимал плечами. Довольно скоро майор выдохся и понял, что пеняющим тоном лейтенанта никак не прошибить. На память ему своевременно пришло то, что молодой офицер курсантом исполнял должность замкомвзвода и всю эту кухню знает в совершенстве. Его на мякине не провести.

– Все, покричали, отвели душу, – комбат пошел на попятную. – Давай, Рэм, вместе будем думать, что нам со всем этим делать…

Давно бы так, подумалось лейтенанту. Попривыкли все, что кругом одни лизоблюды и подхалимы… А его-то на арапа не взять…

– Гони своего Дзюбу на вещевой склад…

Пришлось подгонять всем шинели заново, подбирать их по росту. Высота подола от пола не должна была превышать 28—32 сантиметра. Но и ниже этой отметки болтаться, мести собой полы шинель права не имела. Одевали, выстраивали, по линейке отмеряли, лишнее отрезали.

Все на глазах у командира взвода. Права на ошибку не оставалось. Отрежут они чуток лишнее, на место уже лоскуты не приставить.

Хотя, как помнилось Рэму, в суворовском училище на проверке некоторые воины к подолам своим подшивали куски. Но тут речь шла о совершенно новых и еще ни разу не надеванных шинелях.

Пошла морока со знаками различия. Дожили до третьего курса, но так и не усвоили, как правильно пришивать погоны, шеврон, курсовку, петличку, как разместить знаки различия. И все мелочи по сравнению…

Надлежало срочно приступать, вплотную заняться индивидуальной строевой подготовкой. Строевой шаг, повороты на месте и в движении, отдание воинской чести, строевые приемы с оружием…

– Рэмка, дорогой, у тебя, случаем, уж не полюбовница ли завелась?

В последние дни муж приходил домой только ночевать.

– Ага, – кивнул он устало головой. – Проверкой ее, Динка, кличут. Один готовился. Я вместо него в наряды ходил. А сдавать выпало мне.

– Бывают в жизни огорчения, – Дина ласково улыбнулась. – Но ты и про меня с дочкой, смотри же, не забывай.

– Я стараюсь…

Как он ни старался, улыбка получилась вымученной и печальной.

– Рэмка, у тебя страшно усталые глаза…

Глаза. А вокруг них расширялись темные круги от недосыпания, и плелась тонкая паутинка утомленно разбегающихся морщинок.

За три дня Рэм впихнул в бойцов полный курс строевой подготовки вместе с элементами методики проведения занятий по строевой.

К вечеру курсанты буквально валились с ног. Но все равно раз за разом его воины безропотно выполняли команды своего неутомимого и неумолимого командира. И сами они тренировались в подаче команд.

– Все должно быть, – металлическим голосом неустанно повторял им командир взвода, – доведено до полного автоматизма. Мозг должен воспринимать команду и немедленно ее выполнять, не тратя лишнего времени на долгие раздумья о том, как то или иное лучше исполнить. Чтоб не вспоминать по полчаса, где у вас лево, а где право…

– Блин… – чуть слышно, сквозь зубы длинно выругался курсант Дзюба, вытащенный на белый свет из теплой вещевой каптерки, где он проводил большую часть своей сознательной жизни.

– Ты чего, Игорек? – шепотом спросил его сосед по строю Лебедь, в свою очередь, выуженный из огневой каптерки.

– Слышь, Илюша, я за все два с половиной года и то меньше ходил строевым шагом, чем за эти два дня.

– Ш-ш-ш, вошь портяночная, – Петриченко сунул под нос Дзюбе свой увесистый кулак. – И ты тише, жук-огневик. Если на смотре штаны свои уделаете, удушу обоих. Может, наш лейтенант, наконец-то, из вас людей сделает. Стыдно смотреть, как вы даже подойти к начальнику, как положено, и то не можете. Смотреть прямо перед собой, бестолочи!

Строевые приемы с оружием: по разделениям и в целом…

Перестроения из походного строя в развернутый строй и обратно, из одношереножного строя в двухшереножный строй и обратно.

– Он что у нас, двужильный? – с трудом переводя дух на развороте, топчась на месте, выдавил из себя старший группы Задорожко.

– Терпи, Олежка, терпи, – по-дружески хлопнул курсанта по плечу сержант Надточаев. – Это тебе, брат, не с журналом за оценками бегать и не за книжками в библиотечной очереди целыми днями выстаивать.

Строевые команды слетали с губ лейтенанта одна за другой. Ни минуты и ни секунды для передыха. Боец Жмурко тяжко вздохнул:

– Откуда он все это наизусть помнит? Ни разу в Устав не заглянул. А чешет, строчит все пулеметом, как по писаному!

– Ты, блин, забыл уже, что он, когда учился, был замкомвзводом, старшим сержантом и училище наше окончил с медалью?

– Господи! Как же хорошо было при Борисове!

– Ты, вошь одеяльная, еще и Моисеева вспомни. Это тебе, братец, плац, а не балетная студия для энтих самых. Ногу тверже ставь, носочек вперед тяни, не филонь…

Прохождение в составе взвода в колонну по три мимо трибуны торжественным маршем и с песней…

– Еще один такой круг, и я точно упаду, – простонал Остромецкий. – К чему все это?

– Это, Мецек, чтобы вы все не мекали тут, как козлы, кто в лес, кто по дрова, а чувствовали в строю плечо товарища, его локоть и блеяли все в одну и ту же мажорную тональность.

Один круг торжественным маршем, второй с песней…

– Господи! – взмолился Шаповалов. – Когда это все закончится? Меня сегодня девушка будет ждать!

– Вот и не высовывай, Шипа, свой портрет из общего строя…

Недавно переведенный к ним во взвод из 16-ой батареи курсант, еще не привыкший к тому, что есть подразделения, где дисциплина стоит превыше всего, потерянно пробормотал:

– Я же не виноват, что таковским круглым на свет уродился!

Не оборачиваясь в сторону болтунов и демагогов, зло скосив свои глаза, сержант Петриченко рявкнул: