Читать книгу "Обрученные судьбой. Книга первая. Великий развал"

– Отшила его, разумеется.

– А он? – мгновенно последовал следующий вопрос.

Муж навострил в ее сторону левое ухо. С этого момента не мешало бы ему послушать повнимательнее. Опасно связываться с сановными поклонниками. Отвергнутые, они могут быть крайне опасны…

– А он… что?

– Обратил все в шутку. Да ты не волнуйся. Он, вроде, все понял.

– Значит, не совсем дурак. Но мне становится страшно. А вдруг ты как-нибудь не устоишь и больше ко мне не вернешься, а?

Неясные опасения и сомнения вкрались в женское сердечко. Муж, и вправду, об этом, ревнивец, так серьезно подумал или только шутил? С слегка лишь завуалированной обидой Дина протянула:

– Дурак ты! Мне, кроме тебя, никто не нужен.

– Ты, дорогая, хорошенько подумай. Ну, зачем я тебе, неудачник?

Дина замерла. Нет, муж вовсе не шутит. В его расширившихся в ожидании глазах заколыхались плохо скрытые тревога и боль.

– Ты у нас уже майор, а я… я всего лишь старший лейтенант. Капитаном стану только через два года. Тебе, наверное, когда спросят о твоем муже, станет неудобно. Трудно ответить, как оно есть на деле.

– Рэмка! Замолчи! – вскрикнула она, содрогнувшись.

Ей эта тема не нравилась. Не надо, не надо об этом говорить! Зачем, зачем он только начинает палкой ворошить осиное гнездо…

– Что, намедни случилось такое? – он горько усмехнулся. – Тебе уже как-то стало за меня стыдно?

– Нет, неправда!

– Что, Дина? Что неправда? То, что ты уже попадала в неловкое положение? Или, скажешь, не было еще такого? – он поднялся и отошел к окну, отправил свой сумрачный взгляд бесцельно бороздить просторы перерытой вдоль и поперек детской площадки.

Отопительный сезон у них еще не успел завершиться, как кругом живописно раскинулись траншеи, словно город готовился к уличным боям. Обычно рытье происходило ближе к осени. Но, видно, на этот раз начали намного раньше. Кто-то браво и четко отрапортовал о том, что к ремонту отопительной системы они приступили. Но в том, что все ямы не зароют до самой глубокой осени, никто во дворе не сомневался.

Со смешанным чувством смотрела Дина на мужа. Снова ей стало за него больно. Стоял он взъерошенный, расстроенный и беззащитный. Он говорит ей понятные вещи. Но он все равно кругом неправ. Никогда в жизни она не стыдилась его и никогда так не поступит.

– Ты в корне неправ, – прохладные руки обвили мужскую шею. – Мне может стать больно за тебя. Да! Но никак не стыдно. Рэмка, ты же, дорогой, прекрасно знаешь, что в моем сердце есть место единственно для тебя и только для тебя. Нет, – она улыбнулась и чуть поправилась, – для тебя и для нашей Настеньки.

Упоминание о дочке быстро перестроило мысли мужа совершенно на иной лад. Потеплевшим голосом он мечтательно протянул:

– Да, а ей же скоро исполнится два годика. Ты, я смотрю, вовсю начинаешь пичкать ее иностранными словечками…

Как-то он пришел, а ему с порога: «Guten Abend, Vater!». А скоро пойдет: «Guten Morgen, guten Tag». Бьют по роже, бьют и так…

– Да, а что тут, Рэмка, плохого?

– Не слишком ли рано?

– Нет, я не думаю. Для нее это игра. Что тут плохого, если ребенок сможет сказать «папа» еще на трех языках, пожелать тебе «Доброго вечера»? Потом мы с нею узнаем, как про то сказать о маме, о хлебе. А потом от простого мы перейдем к сложному, от легкого к трудному…

Пригладив ладонью вихры на затылке, муж изрек:

– Ну, тебе, Солнышко, виднее. Тут, как я понимаю, главное в этом деле, чтоб не отбить охоту, тягу к познанию у самого ребенка. Иначе Лягушонок может упереться рожками и стать в позу козленка.

– Нет, дорогой, мне вот интересно: а кто это из нас двоих психолог с дипломом? – лукаво спросила она, радуясь тому, что разговор сам по себе ушел подальше от чувствительно болезненной темы.

– Ты, конечно, моя королевна! – Рэм подхватил жену на руки. – Ты знаешь, когда ты рядом, мне хорошо. А когда тебя нет дома, то на душе становится грустно и неспокойно. Но появляешься ты, и все страхи бегом прячутся по глубинным уголкам сознания, улетучиваются, чтобы потом снова вернуться. И все точит и точит меня червь сомнения.

– Ты… ты, Рэмка, все еще сомневаешься во мне?

Услышав в голосе мужа непривычно тревожные нотки, женщина соскользнула и отступила на шаг, чтоб получше разглядеть его глаза.

– Нет, что ты. Я сомневаюсь в том, правильно ли живу я сам. Все ли я сам творю так, как это следовало бы делать?

Темная тень снова накрыла лицо мужа. Его черные очи затянулись дымчатой пленкой, закрыв их и спрятав его душу от всех, в том числе и от нее. И осознание этого ее сильно огорчило:

– Рэмка, ну, что это на тебя сегодня накатило?

– Не знаю…

Пожав плечами, муж повернулся и шагнул к окну. Но и там его настигли ласковые руки, в ухо ему горячо задышали:

– А я вот знаю. Тебе элементарно стало обидно за себя. И на моем успешном фоне тягостное ощущение лишь усиливается. А ты говорил еще, что никогда не будешь мне завидовать.

И всем своим видом она попеняла ему. Ай-ай-ай, так хорошо, так проникновенно и убедительно один человек излагал, а сам…

– А сейчас ты неправа. Это не зависть, Звездочка. Как ты можешь такое подумать? Наоборот, я за тебя очень рад. Я счастлив. Это правда. Ты прости меня. Действительно, чего это я расхныкался и порчу тебе настроение в столь знаменательный день?..

И Рэм вздохнул. Кто же виноват в том, что он по жизни своей весь невезучий? По крайней мере, только не Динка. Именно с женой-то ему несказанно повезло. Если бы не Динка, если бы не она….

Прошла одна неделя. В рабочий кабинет Дины Федорчук не просто вошел, а он поистине ворвался свежим океанским бризом.

– Дина, танцуй! С тебя причитается.

Она откинулась на стуле, выжидающе поглядывая на своего чем-то чересчур возбужденного начальника.

– Ставлю тебя в известность, что к нам пришел приказ Министра по результатам вашей подпольной сходки.

– И что в нем особенного?

– Наше управление отмечено в нем в лучшую сторону. Начальнику объявлена благодарность за подготовку нашей делегации, то есть, тебя персонально. Тебе, кстати, тоже благодарность объявлена.

– А куда мне ее приложить? И с чем ее едят? – хмыкнула Дина.

На ее взгляд, ежели бы к казенно сухим строчкам из высокого Приказа, а лучше вместо них прилагался бы материальный эквивалент, то она бы оценила. Вникнув в ход ее мыслей, Федорчук рассмеялся:

– В рамку у себя поставишь. Будешь ее всем показывать. Придет на официальном бланке. Пошли со мной. Сам нас к себе вызывает.

Настолько оживленным своего генерала Дина еще не видела.

– Ну, Динара Борисовна, ну, Динара Борисовна… – приговаривал то и дело шеф, от удовольствия потирая ладони. – На совещании в Москве только о тебе и говорили. Молодец. Я в тебе, не скрою, не сомневался. Но эдакого фурора и я не ожидал. Чем же и как тебя нам поощрить?

– Проси, что хочешь, – зашептал Федорчук.

Растерявшись, Дина умоляюще захлопала глазами:

– Я не могу…

– Проси, пока он добрый!

– Не могу…

Повернув к Дине свою голову, Федорчук пристально посмотрел на упирающегося зама и махнул разочарованной рукой:

– Ладно, молчи. Я сам попробую…

– Итак, что вы еще вдвоем надумали? – начальство заметило, как они оживленно секретничают.

– Товарищ генерал… – подполковник выпрямился.

Хитрый лис Федорчук, поднаторевший в делах, начал издалека:

– Я бы, конечно, предложил присвоить очередное звание. Но мы Динаре Борисовне и так намедни майора дали. Да и то авансом. Нас с этим делом не поймут. Пойдут досужие кривотолки…

В ответ на фланговый заход шеф понимающе кивнул:

– Нет, не поймут. Она у нас не космонавт и не дочка Генсека. Увы, отпадает, как совершенно неуместная вещь на данный момент.

– Квартиру бы ей, товарищ генерал, яку по ширше. Пять человек ютятся в двухкомнатной хате. Вы себе представьте…

Вкрадывающийся в душу голос Федорчука враз заставил генерала расчувствоваться и войти в положение своей сотрудницы. К тому же, его сильно удивил стремительно выросший состав ее семьи.

– Не понял, Динара Борисовна. У тебя что, трое детишек? Когда ты только все у нас успеваешь?

– Да нет, – Дина смущенно улыбнулась. – С нами еще живут моя бабушка и ее родной брат.

Поддерживая ее, Федорчук, к слову и главное – вовремя, ввернул:

– А дядька у нее полный кавалер ордена Славы.

– Другими словами, почитай, что Герой Советского Союза?

Генеральские брови призадумались. Недурно. Вполне подходящий аргумент. И в отчетах у них повсюду пройдет то, что они проявляют всяческую заботу о ветеранах войны. Два зайца… и одним выстрелом.

– Да, он приравнен к ним в правах. А еще нашему прелестному майору кабинет положен как ученому.

Невольно Федорчук затронул еще не решенную, но уже возникшую проблему, и генерал пристукнул ладонью по столу, чтобы покончить с вопросом одним махом, пока опять ненароком о том не запамятовал:

– Стоп-стоп! Вот хорошо, что напомнил мне. К нам тут пришла разнарядка. Кто-то из управления должен читать неполный курс лекций в школе милиции. Вот ты, Динара Борисовна, возьмешь на себя наши часы. Секунду, – он повернулся к селектору.

– Слушаю вас, товарищ генерал, – тут же откликнулся динамик.

– Вызови ко мне полковника Приходько.

Зам по расквартированию, словно с самого раннего утра терпеливо дожидался вызова, стоял и маялся за дверью, постучался и вошел. Дина слово в слово повторно обрисовала ему свою ситуацию.

Остановив весело поблескивающие глаза на полковнике, начальник управления хитренько прищурился:

– Чем мы можем ей помочь? Ты, Петрович, учти, что ей реально нужно помочь, а не отфутболить, как у вас принято. Знаю вас, умников.

Под пристальным, все понимающим взглядом высокого начальства тыловик неожиданно быстро вспотел и нервно поежился:

– Ну, товарищ генерал, если надо помочь, то надо посмотреть. Пять человек – все девяноста метров. Плюс отдельный кабинет. Выходит у нас пятикомнатная квартирка. Такую хату с лету трудно подыскать.

Вплетаясь в их разговор, голос хитрого хохла Федорчука вкрадчиво предложил половинчатый вариант, раскладывая проблему на части:

– А если поискать из трех и двух комнат?

Затаив дыхание и замерев, Дина ожидала ответа полковника, как будто от него в эту минуту зависела вся ее дальнейшая судьба.

– Так оно, конечно, легче, – густо пробасил Приходько. – Но тогда набегают лишние метры… – зам, вздыхая, развел руками.

А в бегающих его глазках легко читалось, что отдать их какому-то майору, как от своего сердца оторвать. Легче недодать, ущемить…

– Но Дворжецкая потом все равно ее будет разменивать… – слово за слово Федорчук ненавязчиво гнул свою линию. – А вы ей значительно облегчите жизнь. Одно ваше слово и…

– Петрович, скажи, у нас возможность имеется? – спросил генерал. – Двух-то у нее уже есть. Найди еще одну трехкомнатную…

В трудное положение попал зам по расквартированию. Если бы на этом настаивал не сам начальник управления, то он смог бы запросто замытарить несчастного майора своими бесчисленными отговорками.

А в данном случае придется выделять. Да все дело упиралось в то, что все ближайшие дома были уже распределены и не между самыми, если уж на то пошло, последними людьми. Придется ему идти ва-банк.

– Если нам в виде исключения взять из вашего фонда? – межуясь, нерешительно произнес полковник.

Высокое начальство великодушно махнуло указующим перстом:

– Ну, так, Петрович, ты и возьми. А на кой ляд он у нас, вообще-то, существует? Для одного отчета в твоей филькиной грамоте?

– Понял я все, товарищ генерал. А вы, товарищ майор, – тыловик усмехнулся и покачал головой, – зайдете ко мне завтра утром со всеми вашими документами…

Где-то Рэм нисколько не сомневался в том, что одним из первых в новую и более просторную квартиру въедет пианино. Дина давненько мечтала об этом дне, и он, предугадывая заветное желание жены, сам привез ее в музыкальный салон.

– Спасибо, мой милый Рэмка, – она с благодарностью посмотрела на мужа. – Ты еще помнишь?

В ответ он моргнул. Как же не помнить, если жена мечтала об этом на протяжении шести лет. Мешало им отсутствие собственного жилья. Потом на свет появилась малышка, и ее кроватка заняла уголок…

– Я помню еще, дорогая, – он предусмотрительно сделал шаг назад, – как ты предлагала мне завести рояль вместо ребенка.

– Что? – ее брови изогнулись. – Дурак! Совсем все было не так!

Супруги рассмеялись. Все было не так. Или же… почти не так…

7

Выйдя из подъезда дома, Семенюк остановился и, оглянувшись, довольно улыбнулся. Он считал, что ему сильно повезло. Один офицер их поехал к новому месту службы, и у них освободилась однокомнатная квартира. На заседании жилищной комиссии ее тут же предложили ему как первому внеочереднику, претендующему на схожую жилплощадь.

Остальным, стоящим в длинной очереди впереди него, требовались квартиры побольше. В очереди на одну комнату он был единственным.

Приличная квартирка. И от их училища недалеко. Всего-то три остановки на трамвайчике. Можно, конечно, и пешочком, случись что.

Но пока, слава Богу, вагончики бегают с интервалами в три-четыре минуты. Прыгнул он на подножку, и через пяток минут на месте…

Перевез он все свои вещи из Тирасполя, потихоньку обжился. Вера, если пока еще и не прописалась у него окончательно и бесповоротно, то ночевала тут довольно часто. Она у него обитала, а с Читы неожиданно прилетела Надя. Степан еще только получил телеграмму о прибытии жены, а самолет в это время уже приступил к маневру на снижение. Еле успел он на такси добраться до аэропорта…

Надя брезгливо поморщилась, обнаружив в шкафу чужой женский халат, чужие тапочки-шлепанцы явно не мужского размера.

– Вижу, бабу себе завел. Степа, ты ведь из-за этого не звонил мне и почти не писал? Прошло два месяца, а от тебя по строчке в каждом письме. Квартиру, смотрю, получил и тоже мне ничего не сообщил.

– Да я, Наденька… – пролепетал Семенюк.

Распрекрасные глазки, когда-то столь ею любимые глазки Степана суетливо забегали по сторонам, как у нашкодившего кота. И женщина решила, не откладывая, прояснить все возникшие меж ними вопросы:

– Подожди, мы же, Степа, договорились, что как только ты, так я сразу приеду к тебе. Ты об этом забыл? Или я тут тебе совсем не нужна? Ты женился на мне, чтобы мой отец помог тебе выбраться от нас?

– Понимаешь, Наденька… – он пребывал в полной растерянности и оказался не в силах сказать в ответ что-то вразумительное.

Горькое сожаление поднималось в женской душе, и она с печалью и с грустью тихо произнесла:

– Я все поняла, Степа. Ты сейчас похож на Растиньяка!..

– На кого? Кто еще такой? – затравленно огрызнулся Семенюк.

– Кто он такой? – ее губы презрительно поджались. – А тот, кто делает себе карьеру, идет, все выше и выше поднимается по жизненной лестнице, используя женщин. Может, ты и есть Растиньяк?..

Надя прожила еще несколько дней и улетела назад, к себе домой. А через месяц написала и попросила развода. И теперь он снова холост и свободен. И потому ему уже можно подумать о том, чтобы попробовать связать свою жизнь с Верочкой. С ней ему заживется намного лучше.

По его разумению, Надя сама же во всем виновата. Разве она не видела, что они не пара, что он ее не любит? Ходил с нею, потому как его самолюбие тешило то, что с ним знается стильная девчонка. С нею казалось не зазорно появиться в любом обществе. Друзья завидовали ему. Надя прекрасно одевалась. Умела повести себя в любой компании.

Одним словом, девочка на выход. Для того чтобы показываться с нею вдвоем на людях, но не больше. Как жена, она ему не годилась. И он правильно повел себя с нею, дал ясно понять, что их больше ничто не связывает. Цели у них в этой жизни самые разные, и идти к ним они будут разными дорогами. Как все хорошо связывается и складывается.

С Надей он расстался, и квартира у него осталась. Выпуск прошел и вполне на уровне. Белоуса и Певцова для дальнейшего прохождения службы на днях уже отправили в войска. Должность второго взводного давно у них вакантна. На их места скоро придут новые офицеры, для которых он, комбат, станет непререкаемым авторитетом.

Остается Валишев. У того необходимый войсковой опыт в отличие от Певцова и Белоуса имелся. Если бы и его еще куда-нибудь перевести.

А вот, с другой стороны, Валишев частенько бывает незаменим. На него всегда можно целиком и полностью положиться. Большой плюс.

И он может найти выход из любой, казалось бы, патовой или же тупиковой ситуации. Валишев не испугается. Он не смолчит и докажет, если понадобится, вышестоящему начальству правильность принятого им самим решения. Не побоится отстоять свою точку зрения. Именно эти его качества и следует использовать на все сто процентов. Но с этого момента в батарее будет только один комбат – он, Семенюк.

Молодые курсанты приняли Присягу. Они сходили в свое первое увольнение, набрались впечатлений. И их снова вывезли в Чабанку…

– Милый Рэмка, – горячо шептала Дина, – тебя, дорогой, нет дома практически четыре месяца. Ты все время пропадаешь в лагерях. Я тебя чаще видела, когда ты был курсантом, служил в Германии. Я ехала сюда, думала, что отныне редко будем разлучаться. А вышло наоборот.

– Что поделаешь, Звездочка, если в армии пошло новое веяние…

Невесело вздыхая, Рэм пояснил, что сверху от них требуют, чтобы курсанты больше времени занимались в поле. Но Дина же знает, как у них умеют все извратить. Теперь бойцам даже математику и физику, философию и сухой научный коммунизм преподают во время полевых выездов, чтобы всемерно увеличить их продолжительность.

– Рэмка, ты шутишь?

– В том-то и дело, что нет…

Для первого курса у них придумали трехмесячную общевойсковую подготовку, растянув обычный месячный курс молодого бойца, впихнув в него всевозможные гражданские предметы, которые можно было и даже лучше всего было бы преподавать в городе. Кто-то сильно умный выдвинул идею проводить в день не шесть часов плановых занятий и даже не восемь, а все десять. Шесть часов до обеда и четыре после…

– И зачем все это?

– Понимаешь, Динка, у нас число батарей в училище с каждым годом на одну постоянно уменьшается…

Дине пояснили, что вместо четырех батарей в дивизионе, как было раньше, нынче набирают только три. Количество взводов уменьшается, а нарядов же становится все больше. Сокращается количество учебных дней. И теперь им катастрофически не хватает учебных часов, чтобы в полном объеме выполнить все учебные программы в соответствии со стандартом высшего образования хотя бы по минимуму.

– Рэмка, а пятьдесят часов в семестре – много? – спросила Дина.

– А к чему ты про то, моя светлая радость? – он ласково посмотрел на жену и тепло улыбнулся.

– Я с первого октября буду преподавать в школе милиции.

– Ты?

– Я. А кто же? Настенька, что ли? Или ты, дорогой мой, еще кого-нибудь среди нас наблюдаешь? – Дина прищурилась.

Для полного эффекта она, как у куклы, поводила его головой из стороны в сторону, чтобы такой-сякой муж сам во всем убедился.

– Ну, много это или нет?

– Я думаю, что немного. В среднем выходит по восемь-десять часов в месяц. Где-то получается одна пара в неделю.

Будущий педагог с видимым облегчением выдохнул:

– Всего-то? А мне почему-то казалось, что будет намного больше. Слушай, Рэмка, как у тебя новый взвод? Хорошие ребята подобрались?

– Ничего.

– И ты, наверное, постарался подобрать себе парнишек получше? Ведь все же находилось в твоих руках?

На мужских губах появилась усмешка. Спору нет, многое было в те дни в его руках. Но оное не в его правилах. К тому же, он все время подспудно чувствовал, что тут может натолкнуться на непреодолимое сопротивление Семенюка, чего ему никогда, по большему счету, просто не хотелось. И было бы из-за чего. Все должно быть по-честному.

– Можно было, конечно. Но, как ты, может, еще помнишь, моя радость, в день Мандатной комиссии я в лагере не присутствовал.

– А почему это ты не присутствовал в крайне ответственный для себя момент? Чем ты в тот день занимался, а? – уколола его Дина.

Видно, лежащая рядом с ним милая девушка чего-то запамятовала и смотрела на него с изумленным непониманием. Непорядок, придется кое-кому освежить память, проветрить затхлое складское помещение:

– А кто меня в тот день за ушки дергал, а?

– Разве это было в тот день? Да, дорогой, у тебя была причина, надо признаться, весьма уважительная…

Глядя на женушку, Рэм усмехнулся. И именно в его отсутствие все и решилось. Ему сразу показалась подозрительной полная готовность, с которой Степка отпустил его домой. И в его отсутствие, за его спиной, быстренько всех бойцов раскидали-распределили…

– А на следующий день меня представили уже сформированному взводу. Говорят, Семенюк разбросал примерно поровну по среднему баллу. Да все едино самое лучшее стянули в 74-й взвод…

Правда, как они оба прекрасно понимали, это еще, конечно, ни о чем не говорит. Случается часто, что и школьные медалисты потом еле-еле на тройки перебиваются. А бойцы, с большим трудом набравшие проходной балл, в процессе обучения очень здорово подтягиваются и оканчивают училище с красным дипломом. Всяко случается.

– Надо, Динка, вовремя разглядеть в воях скрытые способности и таланты и не дать загубить этих ребят на первой же сессии. Кстати, сейчас им разрешили пересдавать оценки, полученные ранее…

А в их бытность, как помнилось Рэму, о таком даже и не мечталось. Всего одна тройка, полученная на первом курсе, могла перечеркнуть всю дальнейшую судьбу. В дипломе все пятерки и одна тройка…

Вспомнив о своих училищных злоключениях, Дина прищурилась:

– Пересдать две-три тройки и получить красный диплом?

– Ну да. Этим стало намного легче. Нынче только учись и учись. Я в свое время на выпуске за золотую медаль получил всего тридцать пять рублей. А сейчас медалистам дают по два оклада, а кто с красным, тем по окладу. И стипендию хорошисты и отличники получают на двадцать пять и пятьдесят процентов больше троечников. Но курсанты даже при таких условиях не хотят стараться. Балбесы, одним словом…

– Тише-тише! Не горячись, дорогой. Ты, Аника-воин, еще не забыл, зачем тут лежишь? – Дина прижала пальчик к его губам.

В темноте призывно сверкнули женские глаза, отразив попавший в них лунный свет, серебристый и волнующий.

– Ты хоть знаешь, что твоя женушка соскучилась по тебе? – нежные пальчики, разгоняясь, побежали по телу мужа. – Скажи, что ты сейчас чувствуешь, рак-отшельник?

– Я чувствую, мое Солнышко, – воодушевленно произнес мужчина, – как меня переполняет что-то такое, что сейчас захлестнет и тебя, и тогда уже тебе пощады никакой не будет.

– Ох! Скорее бы оно случилось…

Дина взмахнула рукой. Прочь в сторону все разговоры, прочь!

Сентябрь, а жара на улице стоит, ну, жутко невыносимая. Асфальт на плацу в учебном центре по-настоящему парит. И над ним плавает удушливое и покачивающееся марево. Хорошо еще, что им разрешили проводить занятия не в полевой форме, а в легкой повседневной.

Как раз в текущем году разрешили отрезать рукава на форменных рубашках, сделать их короткими и снять с шеи постоянно душащий галстук. Вот когда они с облегчением все вздохнули.

– Жарища! – офицеры вытирали пот из-под козырьков фуражек.

А Рэм тут же вспомнил, как в 86-ом году командующий округом генерал-полковник Морозов издал свой приказ с требованием, чтобы все ходили непременно в кителях и исключительно при портупеях. «Ох, как одену портупею, все тупею и тупею!».

– Кто нарушит приказ – на «губу»! – объявили по всем частям.

Ходить в портупее, когда столбик термометра уже с утра зашкалил за все тридцать и даже к ночи не хотел оттуда спускаться. Маразм…

И вот стоит довольно тучный военный в чине подполковника или полковника в гарнизонном патруле. Пот с него, бедного, градом течет. Одышка вконец замучила. Куда ему еще и о службе-то думать? Тень бы где-нибудь сыскать ему да конца дежурства дождаться.

А всему виной чье-то неуемное служебное рвение, желание угодить вышестоящему начальству. И, как оно бывает, все началось с мелочи.

Их Министр Обороны проводил совещание с высшим руководящим составом армии. Зашел Маршал, и глаза его ошарашенно разбежались.

– Непорядок! – рубанул он с плеча.

Кто-то пришел в одной рубашке, кто-то в застегнутом кителе, а кто помоложе, тот и портупею от усердия на себя не забыл нацепить.

– Привести форму к единому знаменателю! – приказал Министр.

Любят же у них, в армии, однообразие. Да к чему именно привести, забыл маршал уточнить. Не царское это дело за все мелочи думать…

Вот и вышел приказ с требованием установить соответствующий порядок ношения формы одежды. Пока установочный приказ дошел до войск, до самого низа, всех без разбора уже обрядили в угоду кому-то в плотные мундиры и туго опоясали кожаными портупеями.

– Вот уроды! – негромко чертыхались офицеры. – Пусть Морозов сам целый день на солнцепеке по плацу промарширует…

Командующий округа целый день сидит в своем кабинете. Может быть, ему с кондиционером зябко. Может, он у себя в одних подтяжках вышагивает. Они же всего не видят. И пешком Морозов на большие расстояния не ходит, а все больше на служебной машине разъезжает.

А пусть он попробует целый день по плацу в такую жару походить. Тогда до него, может, что и дойдет. Но вот Соколова с поста сняли. Год минул с того дня, как Руст на Красной Площади сел. Вот и аукнулось всем тогда то, что в 83-ем того майора, который, выполняя отданный ему приказ, сбил южнокорейский «Боинг», сначала наградили Красной Звездой, а потом посадили. Посадили в угоду Западу, тем, кто всю эту провокацию сам и организовал, а потом назвал Союз «Империей зла». А их правители, поджав свои хвосты, трусливо промолчали, выпустили из своих старческих маразматических рук стратегическую инициативу…

В случае с Рустом никто не взял на себя ответственность и не отдал приказ. А Министр в это время гостил в Чехословакии. Пока, минуя все инстанции, доклад о происшествии до него добрался. Пока их Сокол туда-сюда метался, не решаясь взять на себя всю ответственность, боясь и не желая потревожить Генсека. Пока Маршал чухался, пришло новое сообщение о том, что импортный самолетик-то благополучно сел.

Вот Горбачев и снял Министра и не его одного. Нашел крайних. Во всем виноват Министр и иные высокопоставленные военные. Генсек-то виновным себя никогда в жизни не признает. Всегда в сторонке стоит.

– Садить или сбить? – дозвонившись до него, спрашивал Соколов.

– Надо найти консенсус… – получил в ответ Министр.

Консенсус. Где и в чем? А сам он, Генсек их, в чем-то разбирается?

Проводили широкомасштабные учения войск «Юг-88». Выстроили у них в Чабанке высоченную наблюдательную вышку на берегу моря. Так и прозвали ее с чьей-то легкой руки «Вышка Горбачева».

– Показывайте! – Генсек наблюдал за высадкой морского десанта.

Могучая эскадра подошла к берегу, и корабельные орудия всех калибров провели артиллерийскую подготовку высадки…

В тот день Рэм тоже наблюдал всю красоту своими глазами. Стоял он в патруле, в засаде, на тот самый случай, чтобы местное население ненароком не просочилось в район проведения высадки.

– Головой ответите! – инструктировали их перед учениями.

Отгремели залпы орудий, и, как комариная туча, со стороны моря показалось большое количество маленьких черных точек, которые по мере приближения все больше и больше увеличивались в размерах, пока не приняли реальные очертания самых настоящих боевых вертолетов.

Первая волна – вертолеты огневой поддержки Ми-24 еще раз со всей тщательностью обработали все прибрежные скалы. За ними пошли волны боевых машин с отважными десантниками на борту.

Зеленые металлические стрекозы, натужно гудя, зависли в воздухе. К земле узкими черными змейками устремились крепкие шнуры, и, скользя по ним, вниз посыпались рослые парни в камуфляжной форме.

Почувствовав под собой твердую опору, совершив пару-тройку цирковых кульбитов, артистично подергав во все стороны ногами и руками, обозначив плотный боевой контакт с «условным противником», воины-десантники приседали и открывали огонь из автоматов.

Через несколько мгновений атакующая цепочка понеслась вперед, захватывая плацдарм, жизненно необходимый для развертывания и перехода в наступление основных сил десанта. Атакующие опрокинули противника. Они заняли господствующую высоту, на время перешли к обороне, накапливая силы для очередного броска вперед…

Вторая волна из Ми-8 зависла на высоте двух-трех метров, и оттуда зеленым горохом посыпались бойцы в камуфляже. Они выпрыгивали с воздушного борта на землю. Еще одна неровная цепочка покатилась вперед, постепенно догоняя первую, усиливая ее.

Тяжелые Ми-26 неторопливо садились на освобожденной от врага полосе. Открывались люки, и из брюха медленно выкатывалось тяжелое вооружение: боевые машины десанта, самоходные минометы…

К береговой полосе близко подошли большие десантные корабли и остановились в 200—250-ти метрах. Плавно откинулись десантные люки-аппарели. По огромным сходням из внутренностей днищ спускались на воду, глубоко зарываясь в ней поначалу носами, плавающие БТР, БМП, самоходные орудия 2С1 и минометы «Нона» на базе МТЛБ…

Обойдя коробки, мерно покачивающиеся на небольшой волне, не сбавляя ходу, на ровный песчаный берег косы выскочили три десантных корабля на воздушной подушке «Зубр», тяжело опустились на грунт. Показались легкие и средние танки…

Выстраивался определенный боевой порядок машин для перехода в стремительное наступление механизированных подразделений…

Важный Горбачев молча наблюдал за всем происходящим с высоты своего положения. Внизу роем бегали муравьи и букашки. Непонятно копошились неповоротливые жуки. Для него, далекого от армии, все это выглядело, как одна непонятная мышиная возня. А когда же Генсеку доложили, что у них случайно погиб морской пехотинец, ударившийся головой о прибрежные камни, он недовольно и уничтожающе кинул:

– Одно баловство. Теперь понятно, на что вы тратите народные денежки, товарищи генералы. В солдатики играете живыми людьми…

Финансирование армии год от года неуклонно сворачивалось.

Водя рукой по обнаженной женской груди, Степка блаженствовал. Прикрыв глаза, Верка тихо улыбалась. Женщина млела от получаемого удовольствия и посильно оттягивала начало неприятного разговора. Но сколько ей волынку ни тянуть, начать все равно придется.

– Степа, Бойча просит, чтобы я к нему вернулась, – едва слышно произнесла она и отвернулась в сторонку.

Не хотелось ей, чтоб мужик видел ее заинтересованные в его ответе глаза. Пусть он все решит сам, прежде всего, для самого себя.

– Стой, Верочка, а разве он не знает, что ты живешь со мной? Ты ему про нас ничего не говорила? – Семенюк встрепенулся.

Обрушившаяся на него новость Степана явно не обрадовала. По его лицу пробежалась сумрачная тень. Его тело напряглось.