Читать книгу "Обрученные судьбой. Книга первая. Великий развал"

– Что будем брать? – мужская рука в неопределенности застыла над выставленными тарелочками. – Заказывай…

– Попробуем с грибами? – Дина лукаво прищурилась.

– Попробуем. Ты ешь первой, а я на тебя чуток посмотрю…

Пиццерию открыли совсем недавно, и они частенько наведывались в эти края, когда случайно выпадала возможность вместе пообедать…

Минутная стрелка, с трудом преодолевая подъем, упорно ползла к двенадцати. Часовая стрелка подходила к шести. Вместе с ней близился к завершению рабочий день. И можно со спокойной совестью уходить.

Все так, конечно, если подходить к этому делу строго официально, согласно распорядку дня, утвержденному самим начальником училища. На самом же деле все, к сожалению, происходило несколько иначе.

К примеру, командир дивизиона мог собрать их на совещание. И проводить сходку часов до семи, а то и дольше, в который раз повторяя одно и то же с одной лишь целью: удержать подчиненных на рабочих местах. Показать начальству, как они все вместе и дружно работают в дивизионе, не покладая рук и не считаясь со своим личным временем.

А где-то в половине восьмого вечера комдив мог всех отправить на проведение спортивно-массовой работы с курсантами, демонстрируя опять же перед командованием всю ту же пресловутую массовость. То, что офицеры, чаще всего, стоят, собравшись в кучку, и травят веселые и фривольные анекдоты, дожидаются ухода комдива, в конечном итоге, никого, по большому счету, нисколько не волновало.

– Товарищ лейтенант, – дверь в канцелярию батареи приоткрылась, и в ней наполовину появилась малость взлохмаченная и любопытная до ужаса голова дневального. – Вас сильно просят пройти до КПП.

– Кто?

– Красивый женский голос…

По самому тону курсанта, по тому, как он говорил с таинственным придыханием, чувствовалось, что боец тоже хотел бы знать об этом не меньше офицера, может, и того больше.

– Они чего-то не хотят себя называть.

– А ты-то чего лыбишься? – Рэм не удержался и тоже улыбнулся.

– Так интересно же…

Подумав, Рэм накинул на себя зеленое форменное пальто и вышел на улицу, не шифруясь, сразу взял прямое направление на КПП.

– Елена? Вот кого-кого, а вас уж не ожидал здесь увидеть. Что-то у нас еще случилось? – он взял женщину под руку и повел ее по улице.

Чуть наклонив голову набок, женщина негромко произнесла:

– Мне надо с вами поговорить. Это для меня крайне важно.

– Пожалуйста, Елена, – Рэм с готовностью согласился. – Могу вам предложить столик в кафе «Мороженое». Тут рядом, на Сегедской.

– Если можно… – она нерешительно пожала плечами.

– А почему же нельзя?

В этом неприметном со стороны улицы заведении Елена оказалась впервые и то и дело с интересом оглядывалась по сторонам.

– А здесь ничего, мило.

– Да, посидеть можно. Заказать вам кофе? Может, еще и коньячку в него капнуть чуток… для настроения?

Из женской груди вырвался печальный вздох:

– Себе вы можете брать. А мне нельзя. Я понимаете… – она тяжело вздохнула, – я беременна.

– Гм, дела, – Рэм чуть не поперхнулся.

– Да, я вам сразу этого не сказала, – Елена часто-часто заморгала. – Простите, я сильно волнуюсь.

Рэм внимательно посмотрел на молодую женщину, пришедшую к нему со своей бедой, доверившей ему такое. Лицо Еленки потеряло всю строгость, стало непередаваемо другим, может, немножечко обиженно-расстроенным, чуточку беспомощным и, видно, остро нуждающимся в дружеской поддержке.

– Третий месяц…

Рэм прищурился. Приличный срок, что еще можно на это сказать.

– А Николя знает?

– Николя? Понимаете… Вся беда именно в том, что муж знает, и он безмерно тому обрадовался. Как же я теперь скажу ему о том, что хочу сделать аборт? Он меня не поймет…

Открытие повергло Рэма в шок. Он часто-часто заморгал:

– Вы хотите сказать, что ребенок…

– Да, скорее всего, что не от моего мужа. А теперь, когда я узнала о том человеке, что он собой представляет, я уже, честно сказать, и сама не знаю, что мне делать. Вы можете мне о нем рассказать? Если это его ребенок, то я хочу знать, что именно стоит мне ожидать впоследствии. Вы расскажите мне о Певцове?

Проведя ладонью по дернувшейся щеке, Рэм остановил на женщине свой задумчивый взгляд:

– Понимаете, я знаю его не так долго, но охарактеризовать могу…

Неторопливо, обстоятельно Рэм рассказывал о своих наблюдениях, а женщина, не перебивая, внимательно его слушала.

– Вот и все, что я заметил в нем за это время.

– Да… – перебирая тоненькими пальчиками края салфетки, сделав уже для себя определенный вывод, Лена огорченно покачала головой. – Не очень-то привлекательный образ вы передо мной нарисовали. Если все его черты перейдут по наследству, то… Я этого не переживу…

– Елена, совсем не обязательно, – Рэм успокаивающе положил руку на ее ладонь. – Природа у нас, знаете, еще та, всем известная шутница. Любит поиграть с генами, порой сводя в одном человеке все известные и немыслимые пороки, а в другом – одни добродетели. И у одних и тех же самых родителей, случается, рождаются самые что ни на есть разные во всем дети. Помните сказки про трех сыновей? Сказка – ложь, да в ней намек, добрым людям в ней урок…

Несчастная женщина сквозь силу попыталась улыбнуться:

– Вы думаете, что ваш пример настолько показателен?

– А почему бы и нет? А Певцова нашего, как мне кажется, просто сильно разбаловали. Сначала жена своей безграничной к нему любовью. В училище он ходил в любимчиках у комбата и командира дивизиона. Вот парень и зазнался, потерял всякое чувство меры. Мы видим все то, что у него снаружи. А вот того, что сидит у него глубоко внутри, мы с вами не видим. Может, ему нужна сильная встряска, чтобы сбросить, скинуть с себя всю эту внешнюю шелуху. И все. А может, конечно, эта гнилая червоточина сидит у него в самом сердце. Кто его точно знает? То, что он через край увлекается женским полом, еще никак не говорит, что перед нами человек совсем пропащий. Натура у него такая, быстро увлекающаяся и столь быстро остывающая. Может, попади он с самого начала в качественно иные жизненные условия, на поверхность вышли бы, одержали бы над всеми другими его не самые худшие черты…

– Рэм, а у вас много было женщин?

– У меня? – переспросил лейтенант, не сразу переключившись.

Слишком он целиком отдался предыдущей теме, остро переживая за сидящую перед ним женщину. Слишком резким был переход. Да и не готов он оказался говорить о себе, хотя расстроенная, вся раскрывшаяся перед ним Еленка и располагала к откровенному разговору.

– Да, у вас.

– Много, – Рэм усмехнулся. – Вам сказать честно или…

Раз Еленка раскрыла перед ним всю свою душу, и ему захотелось поделиться с нею тем, что накопилось у него. При ее желании на это.

– Если можно, то честно…

Чуть оживились женские глазки в своем извечном любопытстве, и мужчина, улыбнувшись, сказал:

– Вообще-то, всего две. Но они столь разнообразны, что мне всегда казалось, что у меня их невообразимо много.

– Вы обеих их любили? Мне показалось, что вы любите свою жену.

– Да, я любил их обеих. И, кстати, до сих пор обеих люблю…

Пришлось ему признаться в том, как бы и ни пытался в свое время доказать он себе обратное, считая, что с Риной его связывала одна лишь дружба, может, порой переходящая за рамки, более тесная и крепкая, перед которой уже не осталось никаких сдерживающих преград…

– Обеих? – женщина удивленно смотрела на него. – И кто же они?

– Это, – Рэм тепло улыбнулся, – конечно же, как вы уже заметили, моя жена. И есть еще одна женщина. Правда, она сейчас далеко. Так далеко, что я даже не знаю, как она сейчас ко мне относится. Может, она проклинает меня за то, что я поломал всю ее жизнь, и понимание этого тяжелым камнем лежит на моем сердце. Правда, кроме меня, никто об этом не догадывается, о том, что меня мучит совесть…

– И ваша жена про нее знает?

– Знает…

Определяя невидимую грань, до которой он еще мог позволить себе быть откровенным, Рэм ненадолго замолчал. Не сразу он продолжил:

– Она знала, что у меня возникли отношения с другой женщиной, когда мы с ней уже были женаты.

– И как? Как она к этому отнеслась?

– Мы считаем, что это нисколько не мешает нам жить вместе и любить друг друга. Мы восприняли этот факт, как некую объективную реальность, от которой уже никуда не деться. Остается просто жить с этим и все. Иначе и по-другому как-то нельзя…

Рэм пояснил, что не сразу и нелегко пришли они к этому решению. Ради своей любви им пришлось пойти на взаимные уступки, решив для себя, что, постоянно вороша горькое прошлое, счастливого настоящего никогда не построить. Но и забывать о былом не стоит. Только помня о нем, о прошлом, можно избежать новых ошибок на жизненном пути.

– Рэм, а что мне сказать мужу?

– А ничего не надо ему говорить…

Замерла на полпути, словно наткнувшись на невидимую преграду, женская рука, протянувшаяся к высокому бокалу с игристым напитком.

Красивые глаза Еленки с печально подрагивающими длинными и пушистыми ресничками удивленно расширились:

– Это как?

– Вы же точно не знаете и сами до конца не уверены?

– Нет…

От хорошо заметного со стороны огорчения она тяжело вздохнула, и Рэм, подбадривая Елену, улыбнулся:

– И, спрашивается, зачем зря волновать человека раньше времени, может быть, и совершенно понапрасну?

– Интересная, однако, у вас философия…

– Да? – лейтенант, перехватив ее изучающий взгляд, усмехнулся.

Не в первый уже раз доводилось слышать ему о том, что он порой излагает то, что не укладывается в общепризнанные рамки. Но каждый имеет право на собственное мнение и на его выражение вслух.

– Елена, может, вы хотите переговорить с моей женой? Она у нас дипломированный психолог. Мигом все по своим местам расставит.

– Знаете, мне уже кажется, что мне одного разговора с вами вполне хватит, – услышал Рэм в ответ.

Женщина покачала головой. Того, что она полностью обнажилась перед совершенно незнакомым и посторонним человеком будет для нее вполне достаточно. Раскрыть ей душу еще перед одним посторонним человеком, снова поделиться с ним своими чувствами, сомнениями и переживаниями? Нет, нет и нет…

– Елена, вам стало легче? – участливо спросил он, поймав ее все еще бегающие глаза.

– Знаете, в это трудно поверить, но, кажется, что стало, – женщина попыталась улыбнуться. – Вы подвезете меня домой?

– Извините меня, Елена, – Рэм, улыбнувшись, развел руками. – Я в обед оставил машину жене. Ей средство передвижения нужно больше. Так что, на данный момент мы являемся безлошадными. Зато я могу проводить вас до остановки троллейбуса.

– Да нет, спасибо. Я на такси…

Вернувшись назад в казарму, Рэм поймал заинтересованный взгляд дневального, на лице которого так и застыл знак вопроса. Хмыкнул он и прямиком прошел в канцелярию. В задумчивости посмотрел лейтенант по сторонам, машинально прибрал у себя на столе и закрыл сейф.

«Все, Рэм, будя, конец рабочего дня!» – скомандовал он сам себе, круто развернулся и вышел в коридор, прикрыл за собой дверь.

– Я ушел домой, – кивнул офицер на прощание любознательному дневальному и шутливо погрозил ему пальчиком.

– Ясно, товарищ лейтенант, – бравый курсант расцвел, как майская роза, и вытянулся в струнку.

Молодой офицер им почти всем нравился. Курсанты сами не могли понять, что такого в нем было, что притягивало к нему, завораживало, заставляло с радостью исполнять всего его приказания…

5

Проверка благополучно подошла к своему логическому окончанию. Подвели итоги. Отметили лучших и заклеймили позором всех тех, кто тянул весь огромный коллектив назад. Рэм на этот раз свою фамилию не увидел ни в числе первых, ни в числе последних. Так это понятно…

А вот старший лейтенант Певцов, тот у них получил благодарность за старание и умение, проявленные во время сдачи. Рэм на это известие только горько улыбнулся. О чем тут еще можно говорить?

Минула инспекция, и на следующий же день на службе появился Певцов. И ни тени смущения на его розовом лице, ни попытки что-то сказать им и как-то объяснить своим товарищам, которые отдувались за него во время его отсутствия. Совесть человека, видать, не мучила, и ее угрызениями он никак не страдал. Была ли она у него? Если да, то где он ее укрывал? И от кого он ее прятал? И для чего так тщательно берег?

А Певцову в эти самые минуты было вовсе не до того, чтоб гадать, как встретят его сослуживцы. Его мысли были заняты совсем иным.

Лида снова навестила его. Пришла извиниться. Принесла с собой бутылку «Наполеона». Хлебала коньяк из стакана большими глотками и ругалась матом почище портового грузчика. Надралась великосветская дамочка, в конце концов, в стельку, понесла всякую чушь и околесицу.

– Мне, Коля, знаешь, ужасно стыдно. Стыдно и противно. Стыдно и до слез невыносимо противно, – совершенно протрезвевшим голосом произнесла она, просидев минут десять под холодным душем в ванной.

От неожиданности Певцов выронил вилку и, наклонившись за ней, шарил рукой под столом, одновременно внимательно прислушиваясь к откровениям своей высокопоставленной гостьи.

– Думаешь, особо-то приятно, когда за твоей спиной шушукаются сестрички? Мол, смотрите, какая и откуда к ним птичка залетела? И делают они из моего визита вывод, откуда вся грязь идет. А может, они, в принципе, и правы? И вся грязь, действительно, идет сверху? Но я этому гаду-таксисту устроила! Мало ему не покажется! Вообще-то, я сама, дура эдакая, во всем виновата. Потянуло одну, видишь ли, на свежатину, на рабочий класс. А какой же из него рабочий класс? Этот гад, небось, всех девок со «стометровки» поимел. Знаешь, Коленька, что означает «стометровка» и где она находится?

– Должно быть, отстроили новое спортивное сооружение? – наивно переспросил Певцов, весьма далекий от загадочного мира путан.

– Да, спортивное сооружение… – донеслось из ванной комнаты.

Появившись в дверном проеме, глянув на мужика, внимавшего всем ее пьяным откровениям, она саркастически рассмеялась:

– Только там, Коленька, на другие разряды сдают. Ну, не знаешь, и не надо. Все равно у тебя денег не хватит, чтобы принять участие в том забеге. С тебя достаточно девок фабричных. Да ты не обижайся! Знай, что на дорогих и не очень проституток деньги нужны немалые…

– Я и не обижаюсь, – Коля пожал плечами. – Меня моя жизнь пока вполне устраивает.

Встав перед зеркалом, Лида, любуясь собой, картинно подержала, волнующе перекатывая в руках тяжело налитые груди, ловя отраженные восхищенные мужские взгляды, повернулась к нему:

– Вот ты и правильно делаешь. Каждый должен знать и понимать свое истинное место в этой жизни. Да, кстати, что собой представляет ваш дружок Черневич? Он такой же по бабам ходок, как и ты?

– Сенька, что ли? – Коля весело рассмеялся. – Да он-то девчонок обычно за версту обходит. Боится баб как огня…

– Правда, что ли? Быть такого не может, – Лида тоже улыбнулась. – Неужто есть на свете стеснительные мужики, не вымерли окончательно, как доисторические мамонты? А Ника моя утверждает, что втюрилась в него. Просит, чтобы я посодействовала в его переводе к нам.

– А ты что, можешь? – Коля встрепенулся.

Еще не совсем осознанная мысль зашевелилась в его мозгу. В его широко раскрывшихся глазах загорелось непраздное любопытство.

– А почему бы и не попробовать? – Лида пожала плечами. – У вас в политуправлении округа комсомольцы сидят. Они нам, хоть напрямую пока не подчиняются, но навстречу идут всегда.

– А зачем тебе за Веронику просить?

– Зачем? Люблю я нашу Нику. Да тебе, Коленька, одноклеточному, этого не понять. Люблю вот и все…

Не стала Лида говорить, что любила она в той милой девчонке саму себя, такую, какой ей уже не суждено стать. Любила в Нике свои так и не свершившиеся, неосуществившиеся, нереализованные мечты.

Как обещал, Черневич пришел к Нике на следующий день. Пришел он, подталкиваемый еще не осознанным до конца чувством. Если бы он не пришел, то они скоро забыли бы друг о друге. Но Сеня пришел…

В дверь позвонили тремя условными сигналами, и девушка, тихо ахнув, гулко топоча шлепанцами, стремглав кинулась в прихожую.

Весь день ее мучила только одна мысль: придет к ней ее Сенечка или нет? То, что он ее, для себя она твердо решила. Столько лет ходила, перебирала она парней. То одно ей не нравилось, то другое. А тут…

Всего имело место одна короткая встреча, но вобравшая в себя столько, что… Оно, как прозрение, на нее нашло. Сенечка – это ее…

Спешила Ника по коридору и отбрасывала от себя сомнение в том, что к ней пришел кто-то другой, а не он. Ее адреса из знакомых почти никто не знал. С театра вряд ли кто к ней пришел бы. Да и ушла Ника оттуда с репетиции всего час назад. Кому она еще тут нужна, кроме…

– Сенечка мой… Сенечка мой… – снова и снова еле-еле слышно выговаривала она, тая в его бережных и ласковых руках. – Сенечка, я очень тебя ждала. Я так боялась, что ты не придешь. Я так боялась, что вчерашнее окажется просто сказкой, сказкой, придуманной моим не в меру разыгравшимся девичьим воображением.

– Ника, Ника, я же тебе твердо обещал, что я обязательно приду, – успокаивал он девушку, с трудом оторвавшись от поцелуев.

– Да-да, ты обещал. Но мне все равно было боязно. Но ты пришел, и все мои страхи улетучились. Ой, что же это мы с тобою до сих пор в коридоре стоим? Пойдем же скорее в комнату.

Схватив его за руку, она потащила его за собой, никак не обращая никакого внимания на все приоткрывающиеся по очереди двери.

– Ника, куда мне все поставить? – он, немного смущенно улыбаясь, показал на объемистый пакет в руках.

Девичьи руки изумленно всплеснули:

– Сенечка, милый, зачем ты все с собой тащишь? Мне все это ни к чему! Мне нужен только ты, только ты…

Губы еще что-то говорили, а руки уже поспешно делали свое дело. Жаркие тела слились в одно и единое целое.

– Ох! – протяжно выдохнула она. – Нет, это… я не знаю… ты… ты… просто бесподобен! Сегодня ты совсем другой. Ты стал сильным, уверенным в себе. Я умираю от счастья!

– Ника, Ника, это все ты… Это ты сотворила со мной чудо…

Пришел Черневич и на третий день. Ночевал у нее. Вместе с нею он пошел в театр. И теперь целые дни они проводили вместе.

– Еврейчик мой, славненький! – шептала она по ночам.

Поначалу Сенечка сильно смущался, думая, что она его дразнит, и замыкался в себе. Долго еще он потом обиженно пыхтел в темноте.

– Не надо, миленький, ты не дуйся на меня. И не надо стыдиться. А хочешь, Сенечка, я тебе в чем-то признаюсь? Есть у меня самая большая тайна. Я ведь по матери тоже еврейка. А у нас, как ты знаешь, родство передается по матери. И родится у нас с тобой маленький еврейчик, – как-то уж совсем по-особенному и мечтательно произнесла она.

У Сени екнуло сердечко и быстро-быстро забилось. Говорит ли ему все серьезно она или только озорно хочет над ним посмеяться?

– Ты же возьмешь меня замуж? Постой, ты не отвечай. Сначала ты хорошенько обо всем подумай. Ты, Сенечка, переедешь сюда служить, а я сразу же уйду из театра. И мы поженимся…

– Как же я сюда перееду? – он подумал, что девушка открывает ему все свои мечты, одни лишь несбыточные мечты, а за ними пустота.

– Да-да, Сенечка, ты переедешь сюда. Не спорь ты, милый, со мной, пожалуйста. Лидка мне это твердо обещала. А она у нас, знаешь, как тот еще бульдозер. Своего Лидка, если захочет, всегда добьется…

Женские глаза загорелись. Он приедет. Они поженятся. И родит она Сенечке ребеночка, славненького, в черных еврейских кудряшках. И все у них сладится, когда их счастливый день придет и наступит праздник.

Настал день, и Дина перебралась в новый кабинет на Площади. Дел у нее враз появилось невпроворот. Старожилы настороженно встретили «варяга» – новую начальницу, пришедшую к ним со стороны.

Плохо отлаженный механизм натужно скрипел, и случалось, что многие его колесики и маховики частенько крутились вхолостую. Кое-кто на своем рабочем месте старательно изображал видимость работы, втихую саботировал любые указания капитана Дворжецкой.

– Слышишь, Зинка, ты чего свой проект плана маринуешь? Тебе же его, вроде, через два дня сдавать? – капитан Тихомиров неодобрительно покачал головой. – Ты что, новенькую специально подставляешь?

Вытянув длинные и стройные ноги под рабочим столом, майор Смирнова томно прогнулась в спине, мечтательно прикрыла глазки:

– А ничего с этой фифочкой не случится. Получит выскочка вполне заслуженный выговорешник. Тогда, может, призадумается. Нечего было ей с района к нам соваться. У нас свои заслуженные люди имеются…

– Ясно-ясно, – Тихомиров понимающе усмехнулся. – Тебя, Зинка, зависть гложет за то, что назначили ее, а не тебя. Так бы с этого сразу и начинала. А не боишься ты, что, в первую очередь, по тебе бумерангом шлепнет? Как-никак проект на тебе висит. С тебя весь ответ…

– Толик, замолчь! Про то никто, кроме нас двоих, не знает. Нигде о том не расписано. А полковник наш меня в обиду никогда не даст и не подставит меня под новенькую. Я ему вечерком на ушко шепну и…

И не хотела Зинка, но в пылу проговорилась, сболтнула лишнего. Хотя, ни для кого в отделе и не являлось секретом то, что ее и шефа связывали не только служебные отношения. Знал об этом и капитан – начальник отделения, а потому он неопределенно хмыкнул:

– Может, и не даст. Но должность получить тебе шеф не помог, несмотря на то, что ты с ним и водила шуры-муры…

Как от полученной оплеухи, женщина вспыхнула, зло прошипела:

– Тебя, Тихомиров, это не касается. Еще неизвестно, с кем спала эта белокурая стерва. За что ей капитана дали досрочно? Кто ее двигает? Кто посадил на подполковничье кресло? Вот ты мне скажи…

Словно что-то противное и гадостное пробежалось по небольшому кабинету, мерзко испортило атмосферу, накалило ее до самого предела. Почувствовав крайнее неудобство, капитан нахмурился:

– Ох, и злюка же ты, Зинка. Думаешь, Сидорова, если ты носишь на своих плечах майорские погоны, так больше других соответствуешь? Ты внимательно посмотри на свое образование.

– А что тебя в нем не устраивает? – серые и маленькие глазки на мгновение остановились и непонимающе вонзились в капитана, буравя его и прожигая своим ненавидящим взглядом.

– Ну, ты, Сидорова, и даешь жару! – моргнул начальник соседнего отделения. – У тебя же корка коммунально-строительного техникума. Ты, девушка, можно сказать, нашему профилю не соответствуешь. Я не знаю, как тебя умудрились к нам устроить. Ну, если, конечно, не брать во внимание твои физические данные. С ними все в полнейшем ажуре…

С тяжелым придыханием густо покрасневшая Зинка подозрительно уставилась на чересчур много знающего капитана:

– Это, Толик, тоже не твоего ума дела. И, спрашивается, откуда это тебе про меня все известно?

– Случалось листать твое дело. Кстати, о птичках. Я в одном месте краем уха слышал, что у нашего капитана университетский диплом. Да не один. Ученая степень. А у тебя на уме об одной постели мысли.

Зло и некрасиво дернулся женский ротик. Зинка пренебрежительно отмахнулась холеной рукой, а ее чрезмерно ярко накрашенные губы презрительно выдавили:

– Все равно без энтого самого не обошлось. Наслышаны мы, как энти диссертации у нас пачками шлепают, на конвейере стоят…

Давно капитану было известно, что каждый думает о других, глядя со своей жердочки, настолько, насколько ему позволяет собственная буйная, порой до крайности извращенная фантазия. Именно это самое и не преминул Тихомиров во всеуслышание озвучить:

– Ну, Сидорова, ты меня уж извини, но каждый у нас судит в меру своей половой и нравственной распущенности.

– Да пошел ты! Катись колбаской по Малой Спасской…

Разворачиваясь к двери, капитан шутливо отпарировал:

– И вам того же желаю! Не кашлять и не хворать…

– Иди-иди! Можешь начинать подбивать под нее клинья. Может, и тебе что от нее перепадет. Только ты смотри, не прогадай. Вдруг да не на ту поставишь. Может, белобрысая фифа у нас долго не протянет. Не выдержит тут долго и сама уйдет. А мы ей в этом поможем. Приложим мы для этого все свои усилия, расстараемся…

– Вы уж, конечно же, зараз подсобите, – Тихомиров саркастически улыбнулся. – Сделать кому-то гадость – за вами не заржавеет. На этом и живете. За счет этого наверх тараканами и лезете, топча других…

Третий день подряд Дина возвращалась домой мрачнее тучи. Ничто больше не радовало ее. И даже маленькая Настенька не смогла вытянуть из своей расстроенной мамочки веселую и беззаботную улыбку.

Внимательно смотрел Рэм на донельзя усталое, посеревшее лицо жены, на ее старательно убегающие в сторону поскучневшие глаза.

– У-у-у, как у нас все плохо! – протянул он, усаживая жену к себе на колени. – Что, Динка, тяжко тебе приходится на новом местечке?

Согреваясь и оттаивая в объятиях своего самого близкого и верного друга, женщина честно призналась:

– Тяжко, Рэмка, ох, как тяжко! Кажется, что все мои усилия уходят, как в пустоту. Ощущение, что что-то постоянно мешает, связывает меня по рукам и ногам. Пытаюсь что-то сделать, но ничего не получается…

Не хотелось Дине рассказывать мужу о своих проблемах. У того и своих по горло хватает, а тут еще она со своими заморочками свалится. Сидела бы баба на своем месте в Приморском районом отделе, где все схвачено и повязано, горя бы не знала. Хотела Дина утаить все в себе, но разве от чуткого и верного друга что-то можно скрыть.

– Да, Звездочка, попала ты в переплет, – Рэм ласково поглаживал ее по спине. – Так бывает иногда, когда приходишь в новый коллектив. К тому же, ты пришла с периферии. А в главках чужаков не дюже любят. Кому-то ты еще, небось, перешла дорогу. Там, в Приморском отделе, ты начинала снизу. Росла у всех на виду. Постоянно маячила на глазах. Все тебя знали и искренне были за тебя рады.

– И что мне теперь делать? Ты понимаешь, я так больше не могу! У меня нет больше сил! Я окончательно опустошена…

Еще немного, и из чудных женских глазок брызнут горячие слезки. В отчаянии Дина взмахнула руками, набрала в грудь побольше воздуха, чтобы уж сразу выплеснуть из себя всю накопившуюся за эти дни горечь, но ее удрученные губки накрыл мужской пальчик:

– Тише-тише, радость моя. Надо думать. Надо что-то менять.

– Что менять? – надрывно произнесла она и беспомощно моргнула.

И так уже она перепробовала все приемы и способы руководства, которые только знала и умело применяла на прежнем месте работы.

– Я бы сказал, что надо искать новые подходы к управлению этим аппаратом. В Приморском отделе, дорогая, у тебя все было построено на сознательности и на доверии. А тут ты, радость моя, начни все делать так, как этому учил нас товарищ Ленин.

– Чего-чего? – фыркнула Дина.

На женском несколько озадаченном лице проскользнула улыбка. Не может ее муж, не может совсем без того, чтобы что-нибудь эдакое не приплести. Порой свистит ради одной записной хохмы. Порой огород городит, чтобы легонько кольнуть ее для поднятия общего тонуса.

– Ты чего там, милый, начинаешь мне втирать?

Неплохой знаток теории марксизма-ленинизма весьма поучительно простер перед собой указующий перст:

– Наш дорогой вождь всегда говорил, что социализм – это есть строгий учет и контроль.

– Ну и что? – Дина все еще с недоуменными глазами, но уже с надеждой взирала на своего мужа, косящего под умного и всезнающего.

Обычно Рэмка всегда выступал по делу, конкретно и по существу. Только вот почему-то нынче она уразуметь его никак не могла.

– Ты закрепи за каждым отдельным сотрудником свой конкретный участок. И сделай все, и документально оформи. У вас есть, моя светлая радость, что-то похожее на Книгу приказаний или Журнал полученных и отданных распоряжений? Если нет, то заведи нечто подобное. Обзови его, Динка, как оно тебе понравится. Суть от этого не изменится.

– Погоди… – наморщив лобик, она все ж попыталась переварить в себе только что полученную информацию, лучше сказать, выданное ей руководство к действию. – Ты думаешь, что сие мне поможет?

– Должно. Распредели весь ваш объем задач, распиши на каждого конкретно, кто и за что отвечает… И тогда сотрудники волей-неволей, но вынуждены будут впрячься в работу. Правда, и в том случае никто не гарантирует ее конечного качества. Но это уже совсем другой вопрос, и направлений работы по нему просто не счесть…

– Да, Рэмка, говорить хорошо. Но весь вопрос упирается в то, что именно этого я ничего не знаю. Понимаешь, у них все по-другому…

Вырвавшийся тяжелый вздох и беспомощно разведенные руки безо всяких слов красноречиво свидетельствовали о том, что одно высокое начальство банально не владело обстановкой на своем новом рабочем месте. Кто-то, видно, не торопился ввести прибывшего с периферии капитана в курс дел или нарочно всемерно препятствовал этому.

– А ты, Звездочка, спроси про то у своего начальника отдела. Он-то уж точно должен быть в курсе всех дел. Не мог же он все это время игнорировать самые насущные вопросы в руководимом им отделе…

– Да он… – женушка тяжело вздохнула.

Вспомнив хитровато-плутоватое выражение лица своего нового шефа, Дина поморщилась и пренебрежительно махнула рукой:

– Он собирается на пенсию и все отговаривается, не хочет мне ни в чем помочь. Сетует на то, что все нити были в руках старого зама.

Рэм почесал скулу. Очень хитрый ход, направленный на то, чтобы подставить ножку прибывшему «варягу» и отомстить тому за то, что он перешел дорогу их собственному доморощенному выдвиженцу.

– Ох, Динка, ну и разбаловал же тебя твой Федорчук. Привыкла ты жить за ним, как за каменной стеной. Творчески надо мыслить, моя дорогая, творчески. Пошевели-ка своим серым веществом. Или там уже с ним сплошной напряг, и все напрочь закостенело?

Для пущей наглядности Рэм отвел в сторону светлую прядь, провел пальцем по тому самому месту, где запахло отсутствием вещества.

– Ну, ты! – она возмущенно заерзала одним своим мягким местом. – Потише-ка давай на поворотах! А то я не посмотрю на то, что…

И, чтоб не возникло в том сомнений, острый локоток завелся в сторону на случай новых поползновений мужа в ее собственный адрес.

– Лады, радость моя, – супруг перехватил занесенный над ним карающий меч, – не кипятись. Я так, чтобы настроение твое поднять.

– Спасибо, утешил. Ты давай, дорогой мой, конкретно, без всяких лирических отступлений по поводу некоторых моих способностей.

Покрепче прижав к себе вновь прильнувшее к нему тело жены, он ласково дотронулся губами до оказавшейся в опасной близости мочки ее розовеющего ушка и только после этого продолжил:

– Подними ты старые перспективные планы работ. Там все должно быть расписано, за что и какое ваше отделение отвечает. Пусть даже не во всем угадаешь. Дашь всем это под роспись. Прибегут возмущенные и сами укажут тебе на то, кто и чем в данное время занимается. Ты же у нас психолог. Расколи их оборону. Не может быть, чтобы все поголовно приняли тебя в штыки. Найди среди них себе помощника. Определи, кому именно ты наступила на хвост, временно пока изолируй, а потом со временем поставишь злопыхателя на место…