Читать книгу "Обрученные судьбой. Книга первая. Великий развал"

Скромненький паренек из села по имени Саша поступил в военное училище в далеком 72-ом. Комбат приметил тихого, исполнительного курсанта и приблизил его к себе, назначил своим личным писарем.

Парнишка схватывал все на лету, аккуратно вел он всю батарейную документацию, список которой год от года неуклонно возрастал.

Четыре года, проведенные за письменным столом в канцелярии их батареи порой даже в ущерб самой учебе, пролетели довольно быстро.

Благодарный комбат своим личным присутствием на всех зачетах и экзаменах компенсировал некоторый недостаток знаний, возникший как результат излишнего увлечения писарской и штабной работой. Диплом у лейтенанта Павлючуна вышел на загляденье.

После выпуска остался Саша служить командиром взвода в той же самой батарее, в которой он учился. Парень просто из-за одного стола в канцелярии пересел за другой стол. Когда через три года старый комбат уходил, он сделал все от него зависящее, чтобы именно Люся получил его должность, и передал ее из рук в руки своему воспитаннику.

Вот тогда-то и настали поистине черные дни для вновь испеченного комбата. Пословицу о том, что лошадей на переправе не меняют, видно, придумали вовсе не зря. А четвертый курс в училище – выпускной и, по сути своей, является той же самой весьма неоднозначной переправой.

– Люся «поплыл»! – курсанты, привыкшие за все прежние годы к одной твердой руке, плохо слушались нового командира батареи.

Они все открыто посмеивались над старшим лейтенантом, больше похожим на красную девицу, и часто игнорировали его указания.

– Тебе надо, ты и делай! Раз самый умный оказался! – в позицию тихого саботажа встали два командира взвода, крайне обиженные тем, что выдвинули по служебной лестнице, увы, не их.

Кто-то из них, несомненно, прав на батарею имел чуть больше. Но другие заслуги учитывались при назначении на должность. И не всегда на первом месте стояли компетентность и профессионализм офицера.

– Боже! Где же взять силы? – невыносимо тянулся каторжный год.

Постоянное напряжение. И ожидание начальственного разноса за любое очередное ЧП, большое или маленькое. Но вот выпуск прошел, и комбат облегченно вздохнул, вольготно распрямил поникшие плечи.

– Слушай меня! – набрав новых курсантов, Павлючун сам лепил из них то, что считал нужным. – Заместители командиров взводов ко мне!

Не все получалось. Командиры взводов не всегда помогали ему. Да с годами приходил столь необходимый опыт. Вместе с капитанскими погонами прибавилось и уверенности. Менялись командиры соседних подразделений, и 7-ая батарея стала уверенно выходить на передовые позиции в дивизионе. Временами на нее ровнялось и все их училище.

– Объявить благодарность капитану Павлючуну…

Быстро подошла пора второго для него выпуска и нового набора. Ушли два взводных, и на их место назначили двоих его воспитанников. Певцов и Белоус возглавили третий и четвертый взводы.

Оставались Борисов и Моисеев, но Павлючун элементарно перестал обращать на них свое внимание.

– Выполнять только мои указания! – нежно пестуя, Александр Васильевич строил систему управления подчиненным подразделением.

Основную ставку в своей работе он всегда делал на поднятие роли младших командиров и в основном на них опирался.

В том прослеживался свой довольно верный расчет. Через два года комбат собирался поступать в академию, и выстроенной им структуры власти должно было с лихвой хватить. Люся про себя приговаривал:

– А там, хоть трава не расти! И пускай пойдет оно все в разнос…

На третьем курсе бойцы, как правило, перестают во всем слушаться своих сержантов и беспрекословно выполнять все их приказания.

А на первом и втором курсах воины, как пчелки, еще исполняют любое указание младших командиров, сильно не раздумывая и долго не обсуждая поступившую свыше команду.

Лично самим Павлючуном подобранные замкомвзвода и старшина батареи, как настоящие цепные псы, рвали всех на клочья и метали, отрабатывая свои привилегии, данные им руками, как куски отборного мяса, расчетливого и заботливого хозяина.

– Без меня вы никто! – неустанно повторял комбат. – Смотрите…

Еженедельные суточные увольнения, плюс краткосрочные отпуска на праздники, возможность уехать в каникулярный отпуск раньше всех остальных – все приходилось отрабатывать и усердно трудиться. Иначе можно было запросто опуститься в общую массу и мигом стать никем среди равных. И смотреть будут на бывшего, как на прокаженного.

– …Немало найдется тех, кто захочет вам все припомнить…

Пока система работала как часики и сбои давала редко. Комбат ставил задачу своим подчиненным и спокойно шел домой, уверенный в том, что все выполнится «от и до». Настали вожделенные благостные времена, когда комбату оставалось лишь правильно перераспределить полученную задачу и своевременно спустить свои указания вниз.

– Слушайте и записывайте… – делал он значимый вид.

Постепенно комбат превратился в штабного чинушу, получившего бумажку, тщательно отработавшего ее и вовремя отправившего дальше.

Под любыми всевозможными предлогами он уклонялся от личного проведения занятий. Перестал Павлючун лично возглавлять воинские команды, отправляемые на работы или на городские мероприятия, пусть они и состояли из всей или большей части его батареи.

Было ему, на кого все скинуть. В батареи учились три прапорщика-курсанта. Имелось четыре штатных взводных. Итого выходило цельных семь кандидатур, могущих взять на себя львиную долю обязанностей комбата. Многие командиры могли о таком только помечтать…

Командиры отделений во взводе Рэма вполне устраивали.

– Его не трогай! – на защиту замкомвзвода горой встал комбат.

Нечто связывало Павлючуна и порядком обленившегося старшего сержанта. Общие делишки, должно быть, имелись за плечами обоих.

Выслушав менторски поучительную мораль из самих уст комбата, Рэм недоуменно пожал плечами и отступил, перенеся всю тяжесть своей работы на командира первого отделения сержанта Петриченко.

Вот именно с ним Рэму было особо приятно общаться и работать. А не проявлявшего рвения Абрамова он стал тривиально игнорировать.

Как и положено, курсанты его взвода поначалу к своему новому командиру отнеслись настороженно. Но вскоре воины привыкли к его требованиям. К общему удовольствию, возникло взаимное понимание. Бойцы скоро осознали, что им с взводным необычайно повезло.

Главный сюрприз их еще ждал впереди. Неотвратимо приближался день труднейшего экзамена по основам термодинамики, внутренней и внешней баллистики. Жутко непонятная нормальному человеку наука не шла бойцам в голову. А преподаватель, полковник Баранников, своей твердой рукой «резал» один взвод за другим, выставляя по пять-шесть «неудов», вписывая в оценочную ведомость дохлые тройки возможным обладателям красных дипломов и потенциальным медалистам.

И что могло ожидать их взвод, занявший по итогам прошедшей летней сессии всего четырнадцатое, предпоследнее, место в дивизионе? Если даже их третий взвод Певцова, специально подобранный, чтобы сделать из него лучший, и тот прошел через это испытание с большим скрипом, потеряв большую часть отличников и хорошистов…

Настал день, когда им предстояло держать ответ. Выстроив взвод в две шеренги, Рэм традиционно доложил преподавателю о готовности к сдаче экзамена. Побыл он в классе минут пять и пропал.

Почувствовав неминуемое приближение скорой развязки, курсанты сникли. Известная им всем картина повторялась один к одному. Точно так, вплоть до запятых, поступал и их прежний командир, капитан Борисов, безразлично бросая своих питомцев, словно на выживание.

До конца экзамена оставалось всего да ничего, и тут их лейтенант появился, обвел всех спокойным и чуточку насмешливым взглядом:

– Что, гвардия, приуныла и заскучала? Тяжко, видно, приходится? Петриченко, давай-ка, посмотрим на результаты сдавших.

– Там, товарищ лейтенант, смотреть не на что, – сержант удрученно развел руками.

– Так, как я вижу… – командир взвода прищурил левый глаз.

Взяв в руки листок, Рэм, не торопясь, внимательно изучил список вдоль и поперек. Ничего необычного. Стандартная ситуация.

– Как я понимаю, самая первая графа – взятые вами повышенные соцобязательства. То есть, те оценки, которые вы и хотели бы получить. И получили бы, если бы вы учились, как положено, а не спустя рукава, шляясь вместо самоподготовки по чайным и отираясь возле забора.

– Вам все шуточки, товарищ лейтенант, – обиженно засопел один из курсантов. – А у меня сегодня красный диплом срезался.

– Да, зарезанный красный диплом – это уже серьезно, – лейтенант широко улыбнулся. – Надо срочно что-то делать.

– А что тут уже сделаешь? – боец Матейко вздохнул.

Беспомощно развелись руки, а в потухших глазах растерянность и недоумение, боль и горькое сожаление. Поезд-то ушел. Без него…

– Заходи, Рэм, – полковник приветливо улыбнулся. – Мы сейчас закончим. Осталось двое. Ну, ты пока рассказывай, где служил и как.

Очередной курсант отвечал у доски, но его никто не слушал.

– Курсант Воробьев ответ на первый вопрос закончил…

– Давайте, переходите к следующему, – махнул полковник рукой, даже не глянув в сторону отвечающего.

Широко улыбаясь, Рэм кратко отвечал на вопросы преподавателя. Курсант Задорожко закончил доклад, вышел и закрыл за собой дверь.

– Ну-с, приступим-с, – Баранников хитро покосился в сторону притихшего командира взвода. – Будешь просить за своих двоечников?

– Буду, – Рэм кивнул головой. – Иначе мне в этой жизни удачи больше не видать. Да и ребят жалко. Сами же понимаете все…

– Давай, только ты, Рэм, смотри, не наглей. Я буду зачитывать список, а ты будешь говорить мне, что тебя устраивает, а что – нет.

Моргнув, Рэм пододвинул к себе список. Тройки быстро по ходу исправлялись на четверки, четверки – на пятерки. «Неуды» испарились.

– Ну, ты сегодня выжал из меня все, – казалось со стороны, что и сам Баранников с облегчением вздохнул, когда подбили общий итог экзамена. – Что-то, когда ты был замкомвзводом, не был таким наглым.

– Времена меняются, – Рэм скромно потупился. – Может, тогда мне нужно было поменьше. Или учились мы все же получше…

Когда полковник перед общим строем зачитывал окончательные результаты, рты у многих, как открылись на первой же фамилии, так и не закрывались до самого конца списка. Авторитет командира взвода на глазах у всего личного состава вырос до размеров непререкаемого.

Легко и без проблем проскочили они ставший для многих других сущим камнем преткновения зачет по скрытому управлению войсками.

Седой полковник Калмыков с подпольной кличкой «Белый клык» сначала всласть поиздевался над курсантами по полной программе, выжимая из них все соки, искусно показывая некоторым всю степень их незнания сути и предмета излагаемого ими вопроса. Но потом он, на удивление многим, всем выставил «зачеты».

Курсанты Рэма поражались, не зная, что все эти преподаватели недавно учили своим наукам их командира взвода, и у него с ними со всеми еще в ту пору установились прекрасные отношения.

А Рэм зачастую в полной мере пользовался этим, вытягивая свой взвод наверх. Но он и сам трудился. Почти на каждой самоподготовке взводный присутствовал лично и запросто сам консультировал своих курсантов практически по любому интересующему их вопросу.

С этого момента и на всех последующих подведениях итогов 71-ый взвод отмечали в лучшую сторону, позабыли про его былые «заслуги».

Довольно легко нашел Рэм общий язык со всеми командирами взводов в их дивизионе. Единственно одно – понять поведения Кольки Певцова он никак не мог. Вернее, поведение-то Коли было ему вполне понятно. Необъяснимо казалось, почему к его выкрутасам поверхностно относятся комбат и командир дивизиона полковник Крячко. Валерий Семенович, напротив, при первом знакомстве привел Певцова в пример, как одного из лучших офицеров вверенного ему дивизиона.

Формально комдив не лукавил, если абстрактно судить по таблицам с сухими итогами сдачи очередной сессии, где 73-ий взвод регулярно красовался в призовой тройке. Факт неоспоримый.

Но, по сути, не Колина это заслуга. Взвод ему при формировании подобрали, зачислив в него бывших абитуриентов, с самыми высокими баллами и окончивших школу с медалями. Не совсем честно повел себя Александр Васильевич, составляя списки взводов. Он поступил именно так, как когда-то устроили для него. Все повторялось. И Крячко закрыл на все глаза. На это и на то, что так сформирован был, к примеру, и 94-й взвод в девятой батарее. Взвод старшего лейтенанта Воеводина.

Павлючун готовил себе замену в лице Кольки, так и не сумев, как следует, разглядеть это самое лицо, его истинную сущность. Кем же он был Николай Певцов при близком рассмотрении? Что двигало им в этой жизни? Откуда же он такой взялся? Вопрос, конечно, интересный…

…Родился Колька и рос в Шепетовке. Ходил по тем же улицам, что и Павка Корчагин. Наверное, в детстве он сильно хотел стать похожим на героя из повести Николая Островского «Как закалялась сталь».

А в жизни часто все решает случай. Обстоятельства на все влияют.

В первом классе Коленьку посадили за одну парту с тоненькой девочкой по имени Люба. Так и проучился Певцов все десять классов со своей неизменной соседкой. С третьего класса пытались они украдкой поцеловаться где-нибудь под школьной лестницей или в подъезде ее дома, куда Коля неизменно провожал Любу при любой возможности.

Первые слова: «Я тебя люблю!» они сначала написали, а потом и сказали друг другу. Когда у Любы за время каникул чуть припухли груди, она их с гордостью показала своему соседу по парте. И его рука в тот раз долго гуляла по ее едва заметным выпуклостям.

С того дня в школе они почти не смотрели в сторону друг друга и делали вид, что нисколько не интересуются соседом, сидящим рядом.

А где-нибудь в укромном месте влюбленные давали полную волю своим чувствам, любознательным и жаждущим рукам и губам.

– Я тебя люблю, люблю, люблю… – нескончаемо повторяли они.

Люба окончила восемь классов. Ее мать, забрав с собой младшую сестренку Любоньки, уехала на Север. В погоне за «длинным» рублем подалась женщина на заработки. Отец Любы с ними не жил. Не жил с ними и отец ее сестренки. Девушка осталась одна на попечении тетки.

– Не будь ты дурой, лови момент… – советовала ей Клавка.

Двоюродная сестра, всего пару лет назад окончившая медучилище, на правах старшей и более опытной подруги посвятила девочку во все премудрости и тонкости женской физиологии и не только в это…

– Учись, – наставляла Клавка, – спасибо еще мне скажешь…

Когда ненаглядному Коленьке исполнилось шестнадцать лет, Люба решила сделать ему подарок. В тот день она не отправила, как обычно, его домой после того, как парнишка проводил ее до родного подъезда. Взяв Кольку за руку, Люба повела его за собой.

– Молчи, – она прижала палец к губам, – ничего не говори.

Как только двойная дверь за ними закрылась, девушка, глядя в упор на остолбеневшего Коленьку, медленно расстегнула пуговицы на своем платье и небрежно скинула одежку с плеч.

– Коленька, я обещала, что свой подарок покажу тебе чуть позже? Как, нравится он тебе? – она крутнулась перед его расширившимися от восхищения глазами.

– Я… я, Любонька. Ты… ты… я не знаю, что сказать… – он упал на колени и прижался лицом к ее обнаженному и чуть подрагивающему от волнения и томительного ожидания животу.

– Сегодня, Коленька, я хочу стать твоей. Вся и без остатка, – где-то, сама девчонка не помнила где, эту фразу она слышала или вычитала.

Суетливые и еще неумелые движения. И в напряженно застывших девичьих глазах скользнула боль. Сжав кулаки, Люба зажмурилась. Эту сладостную муку первого проникновения она испытала ради него, ради своего любимого Коленьки. И готова была Люба испытывать ее снова и снова. Лишь бы ему было хорошо. Настолько она его любит, что готова на все. Ради него она стала Женщиной, его Женщиной и только его.

– Ты – лучше всех! – Коленька боготворил свою Любоньку.

Он и раньше-то слушался ее во всем. А с этого дня одного ее слова стало для него вполне достаточно. Знал он, если его Люба говорила ему, что нынче нельзя, значит, так оно и есть. И Коля, никогда не споря, соглашался с нею и в этот день оставался без «сладенького».

Учился Коленька слабенько, но в девятом классе учителя заметили, что Певцов основательно взялся за ум. Он подтянулся по математике и по русскому. Благотворно на него сказалось влияние Любоньки.

– Держи! – как заботливая супруга, она всегда тщательно следила, чтобы он ненароком не забыл списать у нее все домашние задания.

А дать ему на уроке передрать диктант, так это сам Бог велел.

– Готово! Списывай! – на контрольных она решала за того парня, за своего обожаемого соседа, и, сколько успеет, за себя.

Так Коленька постепенно и совсем незаметно привыкал к тому, что, оказывается, из трудных положений можно легко и просто выбираться за счет других, особо не прилагая к тому собственных сил и стараний.

– Я поеду! – неожиданно для всех безапелляционно заявил он.

Откуда только оно к нему пришло, но после школы Певцов решил поступать в военное училище. Что именно повлияло на его выбор, он и сам толком не мог объяснить. Может, всему виной рассказы парней, отслуживших в армии, о том, что своих командиров они практически никогда не видели. В их понимании, житуха у офицеров была классная, служба, буквально, не бей лежачего. Жизнь-малина…

Люба хорошо понимала, что ее суженого в большом городе могут ждать большие соблазны. И она решила покрепче привязать его к себе.

Когда Коленька уезжал сдавать экзамены, она уже точно для себя знала, что ждет ребенка, но пареньку пока ничего про то не сказала, чтобы он не стал преждевременно за нее волноваться.

С превеликим трудом справившись с сочинением, Коленька чуть, было, не погорел на физике. Трудная задачка никак не хотела решаться.

Провал. Планы рушились. Преподаватель по физике, принимавшая вступительные экзамены, проходила мимо Певцова. Случай…

Она обратила внимание на его глаза. И столько в них было мольбы и ярко выраженной собачьей преданности, что женщина не выдержала и своей рукой на его же листочке набросала решение задачки, ставшей камнем преткновения для мальчишки с чисто ангельским личиком.

– Иди… – закрыв глаза, дама вывела ему за экзамен общую пятерку.

Лишние баллы, нежданно щедро подаренные ему судьбой, по сути, все решили. Именно они и достаточно высокий средний балл аттестата позволили Певцову набрать сумму, столь необходимую для того, чтобы попасть на мандатную комиссию. Коленька зашел, и там его приметил капитан Павлючун. Голос комбата-7 решительно перевесил чашу весов в сторону благоприятного для парня из далекой Шепетовки решения.

– Я ручаюсь за него… – выступил Павлючун. – Хороший хлопец…

Комбат-7 приблизил Певцова к себе. Каллиграфическим почерком и завидной усидчивостью Коленька не обладал, а вот крутить гайки и болтики Певцов все ж умел. Павлючун назначил его одним из огневых каптёров, призванных рьяно следить за сохранностью и состоянием их материальной базы, вывозимой на полевые занятия и на стрельбы.

– Ты тут главный, ты за все отвечаешь… – распорядился комбат

Положение приближенного к комбату имело явное преимущество, которое год от года лишь возрастало. А пока же появилась возможность под шумок игнорировать докучливые построения и иные мероприятия, обязательные для простых смертных.

– Не успею… – хитрил он и просил на помощь себе пару курсантов.

И теперь он уже не протирал собственноручно приборы, а следил за тем, как шуршат другие. Следил хитрован и заодно строчил очередное послание ненаглядной Любоньке, которая, к его неописуемой радости, сообщила о том, что у них будет ребенок.

Наметилась свадьба. Певцову дали три дня отпуска по семейным обстоятельствам. Влюбленные поженились. Шальной от свалившегося на него счастья, Коля с гордостью важно поглаживал округлившийся животик жены. Перед ними двумя открылась широкая и прямая дорога в счастливое будущее, в котором они жизнь один без другого больше не мыслили. По крайней мере, именно так считала она, Любонька. Ни о чем другом не мыслил пока и Коленька. Пока он так не мыслил. Но не зря его Любонька со страхом думала про соблазны большого города.

– Чепуха! Никто другой мне не нужен! – отмахивался парень.

Сдав не без помощи комбата первую зимнюю сессию, Певцов как на крыльях летел в отпуск к жене, которая на днях родила их первенца.

Целых две недели не отходил он от своего ребенка и его счастливой матери. А Любонька не сводила горящих глаз со своего ненаглядного мужа. Казалось, что сказка жизни продолжится и дальше.

А отпуск быстро закончился, и курсант снова уехал. Пришла весна. И Коленька с немалым для себя удивлением заметил, что, оказывается, по городу ходит немало других и не менее красивых девушек, чем его такая далекая жена. И чем теплее на улице становилось, тем больше одежек они с себя скидывали. А чем легче становились их наряды, тем соблазнительнее представлялись ему их обладательницы. И это никак не могло пройти мимо его взора. Все начиналось с банального вопроса:

– Девушка, а как вас зовут…

Вечера с бойкими студентками, дискотеки в парках отдыха.

– Разрешите, – подруливал Коля, – с вами познакомиться…

В городское увольнение Певцов ходил столько, сколько он хотел. Никто его, как других, в том не ограничивал. Вот они еще явственнее проявились преимущества его привилегированного положения.

– Встретимся, – договаривался он, – в субботу после шести вечера.

Закружило тут паренька и завертело. И не заметил он, как от ничего не значащих поцелуев и обжимов в темных уголках парка дело дошло до койки в женском общежитии швейного училища. Дальше – больше…

Летом Люба заметила, что чувства мужа к ней сильно похолодели, потускнели. Не зная, как и чем объяснить эту странную перемену, она всеми силами старалась растопить возникший ледок в их отношениях и потеряла всякую осторожность. Особо не желая, она «залетела»…

Появление второго ребенка уже не принесло Коленьке той радости, как произошло в самый первый раз. К известию о рождении дочери он отнесся совершенно спокойно. В те самые денечки Певцов переживал бурный роман с очередной своей пассией. Он бегал на свидания.

– Мила, – Колины глаза ярко пылали, – я от тебя без ума…

– Ты – мой герой! – коротко стриженая девка таяла в его объятиях.

А дома, закусив губы от жгучей обиды, ждала его поздравлений подзабытая им жена, но так и не дождалась. Когда он приехал в отпуск, они первый раз в своей жизни поссорились.

Люба укоризненно смотрела на мужа. А он, испытывая раскаяние и стыд, напропалую врал ей про то, что замотался, что комбат завалил его работой по подготовке к полевому выходу, что второй курс самый у них трудный, что, в общем-то, соответствовало истине, единственное в его бессчетных отговорках. Он тяжело вздыхал, покачивал головой:

– Понимаешь, ни минутки свободной. Ночами занимаюсь…

Люба поверила Певцову, точнее, сделала вид, что поверила всем его объяснениям. Мир на время восстановили. Коля стал осторожнее и намного предусмотрительнее. Постарался он сделать так, чтобы все его многочисленные похождения никак не отражались на семейной жизни, тем более что жизнь порознь всемерно тому способствовала.

3

И вот настал долгожданный выпуск. Комбат подсуетился, оставил своего любимчика при училище и сделал все от него зависящее, чтобы Певцов попал командиром взвода именно в его батарею. Комдив Крячко лично содействовал в этом вопросе, хорошо помня о том, как Коленька в течение месяца делал ремонт в его квартире.

Знал Певцов, хорошо знал и понимал, где и в каком месте в полной мере раскрывать свои яркие таланты и недюжинные способности.

Понравился их комдиву смышленый курсантик, понимающий его с полуслова, ловящий каждый взгляд начальника преданными глазами.

– А тё, – Крячко хитровато прищурился, – из него выйдет толк…

И взвод Коленьке подобрали, чтобы не мучился он и не краснел за учебу своих подопечных. Квартиру парню выделили, правда, из двух вместо положенных ему трех комнат. А Белоусу дали однокомнатную хатку вместо двухкомнатной. А жилье из трех комнат ушло на сторону.

Зам их по тылу, полковник Рябченков, умел ловко проворачивать всякие и разные хитроумные комбинации, в результате чего появились квартиры поочередно сначала у его сына, а потом и у дочери.

– Не нравится, желающих получить жилье хватает… – намекал зам.

Узнав о том, что у них появился свой собственный уголок, Люба переехала к мужу. Устроилась женщина на работу воспитательницей в детсаде. Туда же стали ходить и их детишки. Все, казалось бы, стало на свои места. Жить, радоваться, наслаждаться семейным счастьем. Месяц-другой все шло прекрасно. Люба позабыла думать про все свои страхи. Отошли на задний план тревоги и печали. Но рановато она успокоилась.

Как-то Люба на несколько дней уехала с детьми домой и вернулась чуть раньше, чем предполагалось. Зашла она в свою квартиру и ахнула.

В комнатах бардак. Все вверх дном. Некто зачем-то черкал ручкой по обоям. Приглядевшись, заметила Люба адрес, записанный неровным почерком. Неизвестная Наташка оставила свои данные и телефон.

На зеркале в спальной красовалась размашистая надпись помадой: «Коленька! Я тебя люблю. Ты – неповторим!».

Горькие слезы потекли по женским щекам. Хлесткий удар оказался настолько неожиданным, что Люба с трудом отдышалась. Она верила ему, доверяла, и от этого ей становилось еще больнее.

– Прости! – вечером Коленька стоял перед ней на коленях, умолял.

Бормотал он, что этакое с ним случилось в первый раз, что это бес его попутал, что товарищ его непутевый привел с собой подружек. Они сильно напились. Остальное все произошло само собой. А может, как горячо пытался уверить муж, ничего и не было. Сам он гульку толком не помнит. А что касается глупой надписи, так это, наверное, девчата глупо пошутили, безмозгло прикололись чумовые подружки.

Пришлось Любе сделать вид, что всерьез поверила его несуразным объяснениям. Но предупредила, что в следующий раз слушать ничего не станет, соберется она, возьмет с собой детей и уедет. Люба надеялась, что муж все поймет, одумается, станет прежним, милым и любящим ее Коленькой. Но не знала она, что натуру мужа уже ничем не изменить. Кобеля, отведавшего «сладенького», трудно от лакомства отвадить…

Понадобился Любе паспорт. Выбрав свободную минутку, побежала за ним. Садик находился в соседнем дворе. Висящая на вешалке серая шинель мужа сразу же бросилась в глаза. Это ей показалось странным. Коленька накануне предупредил ее, что заступает в наряд на сутки.

И ночью муж отсутствовал. Что-то не сходилось и не вязалось. Внимательный взгляд вызрел под форменной одеждой женский плащ.

Повернув голову в сторону комнаты, женщина прислушалась. И все стало ясно. В груди кольнуло. Тряхнула головой, набираясь решимости, и шагнула вперед. Короткий женский вскрик, и пригнувшаяся фигурка, накинув на себя простынку, стремглав проскочила мимо нее. Люба еле успела посторониться, чтобы ее ненароком не сшибли с ног.

– Не ожидал?! – сквозь зубы процедила она.

Милый друг Коленька молчал, лишь глазки его затравленно бегали из стороны в сторону… Застукали его на месте преступления…

Через день Люба собралась в дорогу.

– Я уезжаю и забираю наших детей с собой. Но двери перед тобой я не закрываю. Если ты одумаешься, то всегда сможешь вернуться в нашу семью. Но знай: ты предал нашу дружбу, растоптал нашу любовь. Ты переступил грань. Ты предал меня, детей. Не знала я, что ты способен на предательство. Отныне тебе ничего не стоит предать и других, своих товарищей, друзей, если таковые друзья у тебя, вообще-то, есть. Твои многочисленные собутыльники – это еще не друзья. Они тебя запросто кинут в любой момент, как ты нас кинул…

Привычка подставлять других выработалась у Коленьки давно. Все начиналось-то с самого малого, когда товарищи вместо него протирали учебные приборы. А потом, спустя некоторое время, кто-то вместо него стал вне очереди ходить ответственным и заступал в наряд. И он считал складывающееся положение дел в порядке вещей.

– Главное – вовремя свой зад вытащить… – поговаривал он.

И в этот день Певцов ушел отнюдь не по важному и неотложному делу, как он нашептал комбату, а на встречу с женщиной. И ничего он зазорного в том не видел. Нисколько не смущал его и тот факт, что это была жена его товарища. Больше того, супруга его же подчиненного, прапорщика-курсанта, обучающегося в его взводе.

Тезка Певцова, Коля Титаренко, сам же показал своему командиру место, где работает его жена Елена. Несколько раз Коленька заглядывал в универсам, где та трудилась сменным бригадиром, чтобы отовариться по блату тем, что обычно на прилавках свободно не лежит.

– Леночка, – восхищался Певцов, – вы сегодня така гарна…

Слово за слово, взгляд за взглядом. Бойкий и в меру нагловатый, смазливый старший лейтенант выгодно отличался от ее тихони-мужа, пресная любовь с которым за прожитые вместе годы порядком успела ей поднадоесть. Хотелось женщине чего-то нового, взрывной встряски.

Окружающая Лену обстановка в магазине способствовала игривым ее настроениям. Разбитные подружки, особо-то не стесняясь, крутили любовь налево и направо, частенько устраивали гульки в подсобке. И все происходило у нее на глазах, разжигая и разгоняя ее кровь.

Певцов позвонил Елене на работу, и она сообщила, что освободится к полудню. У них в распоряжении окажется несколько часов.

Коля все понял. Наконец-то, Лена решилась и дала свое согласие на его предложение встретиться в укромном местечке…

Вернулась женщина домой, как обычно, где-то около девяти вечера. Ничего особенного в ее поведении муж не заметил.

– Устала что-то, Коленька, – женщина мило улыбнулась. – Может, пустишь воду в ванной, пока я переоденусь?

– Нет базара, Ленок, – муж услужливо принял ее плащ. – Ein-zwei-drei секунд, и все будет исполнено!

Медленно вела Лена мягкой губкой по шее, спускаясь все ниже и ниже. Коснулась груди и вздрогнула. Столь чрезмерно чутко отозвался сосок на прикосновение к нему в меру шероховатой поверхности.

Все тело ее еще было полно пережитыми ощущениями, еще не успело отойти и остыть. Она отпустила губку и дотронулась до груди пальцами. Как же ей хорошо! Приятно и восхитительно!

…Его умелые руки на ее теле. Они везде. Они опытны, не имеют стыда и заставляют ее густо краснеть. Он шепчет ей такое, что она в смущении закрывает глаза…

Вся во власти случившегося с нею, Лена не замечает, как ее вторая рука медленно спускается в низ живота, а пальчик дотрагивается до нежных внутренних складок.

…Он любил ее нежно, совсем не так, как муж, словно исполнявший повинность. Он подстроился под нее и угадывал каждое ее желание…