Читать книгу "Культура и мир"

Ю. Д. Михайлова. Россия и Япония: образы и репрезентации

В последнее время в научной литературе и в средствах массовой информации часто встречается термин «образ» и его английский эквивалент слово «имидж». Этот термин имеет несколько значений, главными из которых являются два: умозрительная конструкция, существующая в уме человека; икона или репрезетация, претендующая на близость к оригиналу, но неизбежно отличающаяся от него. Самое простое объяснение популярности понятия «образ» и тематики, связанной с его изучением, состоит в том, что с приходом в нашу жизнь Интернета мы все больше становимся зависимыми от виртуальной реальности, где образы заменяют действительность и мы все больше начинаем мыслить образами – во всех смыслах этого слова.

Российские японоведы также все больше задумываются над тем, какую роль играют образы в российско-японских отношениях. Существует мнение, что в отношениях между нашими странами образы доминируют над действительностью и что именно они мешают русским и японцам понять друг друга и установить нормальные отношения в реальности.

На каком принципе основывается появление и построение образа «другого»? Образы порождены реальностью, но не совпадают с ней и далеко не всегда соответствуют ей. Человек строит образ «другого» путем сопоставления его с самим собой, и конструирование образа другой страны всегда отталкивается от представлений о своей. То, как одна культура наблюдает другую культуру, порой, может сказать нам гораздо больше о ней самой, чем о другой. Образ другой страны может быть обобщением, функционирующим на уровне национального самосознания. Однако любое общество неоднородно и состоит из разных социальных, культурных, возрастных и прочих групп, что предполагает многообразие образов другой страны. Мало того, что образ другой страны может быть разным у разных общественных групп, одни и те же люди могут иметь несколько образов той или другой страны. Самосознание является как бы основой, на которой закладывается образ «другого», но оно отнюдь не единственный фактор, формирующий его. В конструировании, репрезентации и распространении образа исключительная роль принадлежит властным структурам и СМИ.

Считается, что в России превалирует положительное восприятие Японии, доходящее до восхищения и обожания, а в Японии доминирует негативный образ России. Необходимо, однако, понимать, как, когда и при каких обстоятельствах сформировались образы, которые русские и японцы имеют друг о друге. В настоящем сообщении обобщены результаты реконструкции умозрительных образов, сделанные через анализ зрительных репрезентаций. К последним относятся зарисовки с натуры, карикатуры, картины, кинофильмы, рисунки в стиле манга, телевизионные передачи, информация в Интернете и другие визуальные средства.

Образ России в Японии

Появление образа России в Японии относится ко второй половине XVIII века. В это время Япония была «закрытой страной». Ее контакты с внешним миром были весьма ограничены, и японцы ощущали уязвимость своей страны в военном отношении. В такой обстановке были все основания для того, чтобы любая попытка нарушить изоляцию Японии извне могла восприниматься как угроза. А поскольку Россия чаще и активнее, чем другие страны, пыталась установить отношения с Японией, то она и стала восприниматься как «угроза с севера». Однако в то же время наряду с образом «русской угрозы» существовало и восприятие России как части западной цивилизации, в некоторых отношениях превосходящей японскую. Такому восприятию способствовали рассказы японцев, попадавших в Россию в результате кораблекрушений, но сумевших вернуться на родину. Интересно, что изображения потерпевших кораблекрушение японцев в европейской одежде или вещей, привезенных ими из России, пользовались большой популярностью в Японии. Русские на рисунках выглядели как обыкновенные люди, мало отличные от самих японцев. А вот американского адмирала Перри, «открывшего» Японию в 1854 г., рисовали как черта с большим носом и грозно сверкающими глазами. Другими словами, у нас нет оснований считать, что негативное отношение к России было заложено у японцев чуть ли не на генетическом уровне.

Отрицательный образ России стал складываться более четко и определенно с появлением централизованного национального государства в период Мэйдзи (1868–1912). В это время Япония считала своей главной государственной задачей достижение «цивилизации и просвещения», для чего, казалось, западные государства предоставляли ей более подходящий пример, чем отсталая по сравнению с ними Россия. К тому же ввиду военно-территориального соперничества России и Японии на Дальнем Востоке образ военной угрозы стал превращаться в реальность. Накануне и в особенности с началом Русско-японской войны (1904–1905) японские газеты и журналы запестрели карикатурами, на которых Россия изображалась в виде огромного медведя, тигра или орла, пытающихся подмять под себя маленькую Японию – публику запугивали агрессивными устремлениями северного соседа. По мере побед японского оружия на поле боя в карикатурах появились и другие темы. Они высмеивали тупость и трусость русских военачальников, склонность солдат к пьянству и воровству, а с началом первой русской революции Россия стала восприниматься как страна, где царят хаос и беспорядки. Но больше всего карикатуры восхваляли доблесть собственного оружия, непобедимость «японского духа». Одна из них изображала, например, победоносную Японию в виде огромного роста борца сумо, который смотрел презрительно сверху вниз на Николая II, доходившему японскому силачу едва ли до пояса.

Стереотипам, появившимся в карикатурах времен Русско-японской войны, суждено было закрепиться в японском сознании надолго, видимо потому, что победа в этой войне имела решающее значение для Японии – благодаря ей страна была признана равноправным членом международного сообщества. Близкие к вышеупомянутым стереотипические черты в изображении, а следовательно, и в восприятии русских и России можно найти, например, в карикатурах, появившихся в газете «Асахи» в связи с распадом Советского Союза в декабре 1991 года. Несмотря на в целом положительное отношение к М. С. Горбачеву в Японии, в карикатурах он изображался не как автор перестройки, снискавший себе всемирный почет, а как глава переставшего существовать государства, как слабый и проигравший, стоящий в одном ряду с «классиками марксизма» на кладбище. Наоборот, Ельцин, держащий палец на «ядерной кнопке», символизировал в то время грозную Россию, именно ту, которой японцы всегда опасались.

Образ России в Японии не обязательно сводился к этим двум стереотипам. Правильнее сказать, что до недавнего времени они функционировали главным образом на официальном уровне. Общеизвестно, что на протяжении большей части XX века среди японской интеллигенции, напротив, существовала тяга к русской литературе, искусству, музыке, а японские «левые», как и «левые» других стран, воспринимали Советский Союз в качестве учителя и друга. Но Советский Союз сам подорвал свою репутацию, сначала гонениями на диссидентов и вводом войск в Чехословакию, потом агрессией в Афганистане и экономическим застоем. Художественные фильмы совместного советско-японского производства вынуждены были констатировать «несовместимые различия» между двумя странами. На символическом уровне это было выражено в виде образа романтической любви с печальным концом.

Вместе с тем «положительное» отношение японцев к России на индивидуальном уровне вступало в противоречие с общепринятым и могло даже привести к проблемам самосознания – в Японии важно быть таким, как все. Так, например, произошло со многими японскими военнопленными, находившимися в сталинских лагерях и вернувшимися в Японию только через десять лет после окончания войны. Неудивительно, что суровые условия жизни и принудительный труд в лагерях стали факторами, питавшими негативное восприятие Советского Союза в послевоенной Японии. Сами бывшие военнопленные немало сделали для закрепления подобного образа, в частности, через свои живописные полотна, выставки которых проходили по всей стране на протяжении послевоенных десятилетий, и музейные экспозиции на тему плена. Удивительно другое: многие из тех, кто вовсе не разделял коммунистическую идеологию, испытывали искреннюю симпатию к Советскому Союзу и особенно к его людям, таким же жертвам тоталитарной системы как и они сами. Однако вынужденные приспосабливаться к установкам официальной идеологии времен «холодной войны» и стремясь пробудить у своих соотечественников сострадание к себе и своим погибшим товарищам, они акцентировали общественное внимание на самых мрачных сторонах своего «советского» опыта. Созданный ими образ зажил как бы самостоятельной жизнью, тогда как сами бывшие военнопленные с течением времени испытывали все большую ностальгию по своей молодости, а заодно и по стране, где они ее провели.

Если во времена «холодной войны» отношение к России было своеобразной маркировкой деления японского общества по социальному и идеологическому принципу, то в современной Японии, более однородной и прагматически сориентированной, Россия почти не вызывает интереса. Поклонники русской классики все еще имеются, но это не массовый феномен. На уровне массовой культуры изображения «сексапильных грудастых русских девочек» попадаются с мультиках и видеоиграх на шпионские и военные темы, но вряд ли они вызывают особый интерес.

Работающие в Японии русские преподаватели ломают голову над тем, что же такого привлекательного из имеющегося в России предложить японским студентам, чтобы они к ней потянулись. Франция, Германия, Испания, не говоря уже об Америке или Англии, привлекают молодых японцев, а Россия нет. Во многих случаях это диктуется практическими соображениями: английский, китайский, корейский языки нужны в работе. От французского или испанского языка практической пользы почти никакой, но позитивный образ этих стран как «красивых», «приятных», «интересных» и даже «вкусных» манит в путешествия.

Казалось бы, современная Россия уже не та, что была лет двадцать и даже десять тому назад. Сейчас Россия – член «большой восьмерки» и вроде бы вполне интегрировалась в «западный мир», но мало кто в Японии разделяет эту точку зрения. Главное, так не считают СМИ, власть которых над массовым сознанием трудно переоценить. Россия, казалось бы, сосед, редко фигурирует в ежедневных новостных передачах по японскому телевидению, но если и появляется, то это скорее будет сообщение об убийстве японского рыбака в российских территориальных водах, об утечке нефти из российского танкера, о российских шпионах в японских учреждениях. Именно такая информация востребована и хорошо продается. Тематические программы рассказывают чаще о подавлении свободы слова или авторитаризме Путина, чем о событиях культурной жизни и положительных сдвигах в российской экономике. То же наблюдается и в японском Интернете.

Конечно, схожая информация подается подобным же образом и в других странах, но в Японии она накладывается на существующие издавна отрицательные стереотипы и подкреплена вечным вопросом «северных территорий». Лишь немногие задумываются о том, что Россия становится нужной Японии – прежде всего экономически. Вероятно, рядовой японец не ощутит этого, пока в Токио не будет хотя бы столько же русских ресторанов, сколько французских и испанских, не говоря уже о китайских и итальянских, пока на каждом литре проданного бензина не будет стоять маркировка «сделано из российской нефти». Тогда японские СМИ, возможно, начнут моделировать иной образ нашей страны. Однако возможно и другое. Отрицательный образ России необходим японцам как фон, на котором лучше проступает собственная «хорошесть» и такой механизм просто необходим для нормального функционирования японского общества. Вместе с тем и сама Россия должна отказаться от упоения своей «особенной статью» и попробовать взглянуть на себя глазами обыкновенного жителя другой страны, хотя бы и Японии.

Образ Японии в России

Исследователи образа Японии в России часто говорят о «японском мифе». Под этим термином обычно понимают тот образ Японии, который сложился в сознании русских в конце XIX – начале XX вв. и существенную часть которого составляет экзотизация Японии. В утрированном виде он может быть сведен к клише «страна самураев и гейш». Именно их изображения виднелись тут и там на рекламах, книжных иллюстрациях и открытках независимо от того, находились ли две страны в состоянии войны или мира.

Конкретное наполнение мифа менялось с течением времени, по мере изменения ситуации и в Японии, и в России. В начале XX века произошло повальное увлечение японским искусством и разными предметами японского быта, как-то веерами, ширмами, фарфором, что привело к появлению художественного течения под названием «Японизм». В советское время скоростные поезда, транзисторы и магнитофоны воспринимались как экзотика в силу убогости нашей собственной жизни. В 90-е гг. начался новый взрыв интереса и к традиционной и к современной японской культуре, на сей раз поддержанный японским правительством в качестве одного из главных направлений культурной дипломатии страны.

Особенно наглядно видно как происходит мифологизация Японии в России на примере увлечения российской молодежи японскими анимэ и манга. Распад Советского Союза привел к социальной дезориентации многих групп населения России, но особенно больно «ударил» по молодежи. Чувствуя себя дискомфортно в новой действительности, пронизанной погоней за прибылью и связанными с этим преступлениями и насилием, многие нашли спасительную для себя нишу в фантастическом мире японских анимэ и манга. При этом японская поп-культура привлекла российскую молодежь в первую очередь потому, что она удачно выражала такие же тревоги и страхи, испытываемые их сверстниками в Японии, и делала это через новые, неизвестные доселе художественные формы. Показательно, что путь к японской поп-культуре шел не через предшествующий интерес к Японии. Будущие отаку узнали о ней из общего потока информации, поступающей через Интернет, активными потребителями которого они являлись. Теперь большинство из них, как правило, интересуется Японией, считая ее «страной, где реализуется мечта». Но это, скорее, вымышленная и экзотичная Япония, существующая в их воображении. Популярность манга и анимэ мало способствует знакомству с реальностями страны, и получается, что экзотизация – тупиковый путь для познания.

Бывали, конечно, исключения и в отношении русских к Японии. Так, если во времена Русско-японской войны изображения тщедушных самураев на лубках не смогли мобилизовать русский народ на войну с врагом, находившимся в неведомом и далеком крае, то в 1930-е годы те же самураи уже прочно вошли в советский фольклор с полупрезрительной окраской – коварны, мол, они и жестоки, но будут нами биты. Сейчас меняющиеся реалии российской жизни наполнили этот образ новым содержанием; он ассоциируется скорее с чувством долга и высокими моральными обязательствами, свойственными военному сословию Японии. В них видится антитеза дикому российскому капитализму, который в сознании многих связан с мафией и преступлениями.

Все же устойчивая тенденция к экзотизации Японии в России «перевешивала» на протяжении большей части истории отношений между странами. Является она следствием не столько целенаправленных усилий японского правительства, сколько потребностью россиян в противопоставлении российской действительности некоего идеального общества. Можно сказать, что образ Японии – это одна из утопий, на которые так падко российское общественное сознание. Однако, вероятно, что при более близком знакомстве с японской реальностью любители «японского мифа» почувствуют разочарование или раздражение. Регламентированность и порядок в японском обществе, сдержанность и закрытость японцев в принципе не по нутру русским. Вместе с тем как показали опросы общественного мнения, проведенные в Петербурге и Владивостоке в 2004–2005 гг., то есть когда в России стали наблюдаться изменения жизни в лучшую сторону, восторженное отношение к Японии пошло на убыль. Теперь она воспринимается более прагматично – в плане экономической выгоды или технико-экономических удобств, которые сулит России развитие связей с дальневосточным соседом.

М. А. Корюкаева, Н. Е. Корюкаева. Взаимодействия русского и индийского менталитета в культурном пространстве на рубеже XIX–XX вв

В последние десятилетия XIX – начале XX вв. на передний план русско-индийских культурных связей наряду с наукой все более активно выдвигалась сфера художественной культуры. Особую роль в ознакомлении россиян с Индией сыграли русские художники А. Д. Салтыков (1806–1859) и В. В. Верещагин (1842–1904), посетившие Южноазиатский субконтинент. Их путевые зарисовки и картины открыли отечественному зрителю панораму жизни народов Индостана, но наряду с этим русские живописцы популяризировали российскую культуру в Индии. Бомбейская газета «Таймс оф Индиа», сообщая 14 января 1904 г. о трагической гибели В. В. Верещагина, напечатала статью «Благородный русский», в которой подчеркивалось, что Верещагин, подобно Толстому и Чехову, является самым популярным в Индии представителем русской культуры (Салтыков 1855: 176).

В. В. Верещагин вместе с супругой дважды посетил Индию: в 1874 1876 и 1882–1883 гг. Результатом этих путешествий явились 150 этюдов и зарисовок художника. На их основе он создал 36 картин, составивших знаменитую «индийскую серию» (О В. В. Верещагине см.: Верещагин 1883, 1894, 2001, 1981, 1982, 2001; Коничев 1956; Лебедев 1992). Главным ее содержанием являлась история «заграбастания Индии англичанами» (слова Верещагина). Все творения «индийской серии» представляли своеобразный жанр – историческое повествование, документированное с помощью кисти и красок.

Вершиной «индийской серии» Верещагина по праву считается полотно «Английская казнь в Индии», сюжет которой был связан с восстанием секты намдхари в Пенджабе. Это восстание произошло незадолго до первого посещения страны художником, и В. В. Верещагин имел возможность узнать непосредственно от очевидцев о жестокой расправе англичан с индийскими патриотами. В картине особенно ярко воплотилось свойственное Верещагину обостренное видение трагической участи угнетенных народов Индии, горячее сочувствие художника их ненависти к колонизаторам.

«Индийская серия» вызвала международный резонанс: составив содержание специальных выставок в Париже и ряде других городов Западной Европы и Северной Америки, она всюду пользовалась неизменным успехом. Ги де Мопассан в статье, посвященной выставке «индийской серии» в Париже, называл Верещагина историком, географом, глубоким философом (Верещагин 1982). В. В. Стасов в искусствоведческой оценке картин Верещагина передавал мысли и чувства, вызванные у российской общественности «индийской серией»: «…зачем нужно было, чтобы лучшие уголки земли, чтобы все красоты мира были исполосованы насилием точащего зубы купца и заклеймены хищничеством бездушного чиновника?» (Стасов 1911: 332).

Особую политическую актуальность «Английская казнь в Индии» обрела в начале XX в., когда в Южной Азии развернулось массовое национально-освободительное движение, и колониальные власти прибегли к жестоким репрессиям. Газета индийских политических эмигрантов в Северной Америке «Фри Хиндустан» в одном из номеров поместила на первой странице под заголовком «Индийские мученики, жертвы британской жестокости» репродукцию картины, указав, что ее автором является великий русский художник Верещагин. Далее следовал рассказ о героизме активистов национально-освободительного движения, их презрении к смерти, призыв к усилению борьбы за независимость (The Free Hindustan 1909: 1). Выдающийся русский живописец своими полотнами сообщал «цивилизованному» миру о позиции России, отвергающей бесчеловечный образ колониального управления Индией. Именно Бенгалия, лидировавшая в борьбе Индии за независимость с 1870-х гг., стремилась к установлению культурных связей с Россией как великой державой, противостоящей Великобритании в Азии. В Бенгалии развернулись процессы складывания индийской нации и единой индийской национальной культуры, и этим объяснялся тот живой интерес к культуре многонациональной России, который питали бенгальские интеллектуалы. В журналах «Бенгали», «Бхарати», «Восток» публиковались статьи о русской литературе.

История знакомства бенгальцев с русской словесностью началась в 1870 г., когда на бенгальском языке (в переводе с английского) в Калькутте был издан сборник басен Крылова. Переводчик и автор предисловия Мудхушудон Чаттопаддхьяя проявил большую осведомленность о великом русском баснописце, его творчестве и популярности у себя на родине. М. Чаттопаддхьяя также информировал читателей о том, что в России был издавна велик интерес не только к жанру басни, но и к творчеству индийских баснописцев.

Позднее, в 1888 г. Гопал Мукхопадхай перевел на бенгальский язык книгу британского русоведа Маккензи Уоллеса «Россия», в которой значительное внимание уделялось русской литературе. В этот же период в бенгальской периодике, посвященной вопросам культуры, начали публиковаться серии литературоведческих статей о И. С. Тургеневе и Ф. М. Достоевском.

Большие заслуги в распространении знаний о России, в первую очередь о ее художественной литературе, принадлежали индийскому филологу Нишиканто (Short Life 1902), который в 1879–1881 гг. проживал в Санкт-Петербурге и в качестве стипендиата Министерства народного просвещения был причислен к университету, где одновременно изучал русский язык и преподавал бенгальский. Своими впечатлениями о России он делился с читателями журнала «Восток», выходившего на его родине в Бенгалии, в г. Дакка.

Нишиканто писал, что Россия и Индия имеют много общего – обе страны являются полиэтническими, причем каждый народ России имеет свою собственную культуру и продолжает сохранять её. Простые русские люди, отмечал он, похожи на индийцев: такие же искренние, великодушные и гостеприимные, чрезвычайно отзывчивые и эмоциональные. Для таких оценок у Нишиканто были все основания: он активно контактировал с россиянами и часто гостил в семьях, принадлежавших различным социальным слоям.

В современных трудах по бенгальской историографии Нишиканто упоминается как первопроходец в ознакомлении Индии с русской литературой и языком. Его статьи были весьма разнообразны по содержанию. В одной из них повествуется, например, о русском фольклоре, излагаются сюжеты былин о Микуле Селяниновиче и Илье Муромце.

Нишиканто знакомил своих читателей и с русской художественной литературой: творчеством М. В. Ломоносова, В. А. Жуковского, А. С. Пушкина. Индийскому исследователю была понятна роль пушкинского языка в становлении новой эпохи в русской литературе и национальной культуре. Нишиканто делал систематические обзоры творчества русских писателей, особенно выделяя романы И. С. Тургенева.

Научные связи Нишиканто развивались, в основном, с отечественными индианистами. С глубоким уважением он относился к И. П. Минаеву как к исследователю буддийских письменных памятников и знатоку Индии того времени. Об этом свидетельствует письмо Нишиканто к нему от 6 февраля 1879 г.: «Вы – специалист по буддизму. Я мог бы многому научиться у Вас «…» С другой стороны, может быть, я мог бы быть полезен Вам в некоторых других отношениях «…» вопреки различиям в политических взглядах, религии, философии между нами должно быть установлено как можно более тесное сотрудничество» (ЦГАЛИ 1696: 24–25).

Нишиканто организовал для Минаева подписку на газеты «Хинду патриот» и «Амрита базар патрика» и способствовал пересылке индийской прессы в библиотеку Санкт-Петербургского университета.

В первые годы XX в. на страницах индийских периодических изданий участились публикации статей о творчестве И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова, Максима Горького, появились переводы отрывков из их сочинений. Несколько позднее, в 1915 г. журнал «Бхарати» опубликовал очерк о жизни и мировоззрении Достоевского и ряд статей о творчестве Леонида Андреева.

Повышению интереса в России к архитектуре и художественной культуре Индии способствовали научные, научно-популярные и иные издания, систематически помещавшие соответствующие статьи, обзоры, рецензии, а также включение разделов, посвященных Индии, в обобщающие труды по истории изобразительного искусства. Материалы об Индии печатались в «Записках Восточного отделения Русского археологического общества», «Журнале Министерства народного просвещения», «Известиях Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете», журнале «Художественные новости» и др.

В октябре 1893 г. прошла художественная выставка в Эрмитаже, на которой была широко представлена Индия. Большая заслуга в этом принадлежала индианисту-культурологу С. Ф. Ольденбургу. С 1895 по 1913 г. он опубликовал 14 статей, основанных на индийских источниках и посвященных, главным образом, буддийскому искусству: архитектуре, скульптуре, иконографии.

Накануне Первой мировой войны группа ученых Академии наук – индианисты, этнографы по инициативе С. Ф. Ольденбурга и Ф. И. Щербатского выступили с предложением о сооружении в Санкт-Петербурге буддийского храма, предназначенного для россиян, исповедовавших эту религию (бурят и калмыков). Предусматривалась также перевозка из Бомбея в Санкт-Петербург индусского храма. Тем самым отечественные востоковеды намеревались познакомить русскую общественность с замечательными образцами индийской религиозно-культурной архитектуры. Особенно акцентировалось познавательное, культурно-просветительное значение подобных памятников: показ экспонатов религиозного культа в свете этнографической науки, а также памятников прикладного искусства и художественного ремесла.

Расширению в России знаний о выдающихся достижениях архитектуры, скульптуры, живописной миниатюры в художественной культуре Индии способствовали русские путешественники. Их путевые заметки, мемуары, дневники, статьи, как правило, богато иллюстрировались, что повышало интерес к ним читателей.

Еще большее значение имели картины русских художников, путешествовавших по Индии в последние десятилетия XIX – начале XX вв.: упоминавшегося выше В. В. Верещагина, Н. Н. Каразина, Н. С. Самокиша, В. В. Ватагина, Н. К. Гриценко. Их работы различались по масштабу дарований, художественному мастерству, но всем им были присущи в большей или меньшей мере некоторые общие черты: наряду с изображением величественных памятников индийского зодчества они отражали жизнь современной Индии. Особое внимание уделяли эти русские живописцы людям Индии, вводя в изобразительное искусство новые сюжеты: сцены хозяйственно-трудовой деятельности, этнографические зарисовки. Умели они передать и своеобразную красоту индийской природы.

В рассматриваемый период началась деятельность выдающегося русского художника Н. К. Рериха (1874–1947), сыгравшего впоследствии очень большую роль в развитии русско-индийских культурных контактов (См.: Росов 1998; Рябинин 1997; Короткина 2001; Шапошникова 1998). Он серьезно изучал философию и религии Индии, относясь с громадным уважением к духовной жизни народа. Как явствует из дневника Н. К. Рериха, относящегося к 1913 г., он призывал Академию наук изучать Индию и двигаться при этом не по пути «отшельника-ученого, летописца для будущих веков», а изыскивать народные сокровища, следуя путем «повествователя на пользу и сведение всем» (Рерих 1976: 59).

Во второй половине XIX в. русско-индийские контакты возникли и в области музыкальной культуры. В ряде журналов («Пантеон» и др.) и в изданиях по проблемам музыкального искусства появлялись сообщения и краткие обзоры, освещавшие историю развития музыки в Индии, ее древние традиции, теорию, лады, эстетику, фольклор.

Одновременно в Индию проникали сведения о русской музыкальной культуре. Между ведущими центрами музыкальной жизни обеих стран – Санкт-Петербургом и Калькуттой – начали протягиваться линии прямой связи. Архивные источники дают основание полагать, что их зарождению способствовала деятельность И. П. Минаева во время его пребывания в Индии, а именно – личное знакомство с крупнейшим бенгальским музыковедом и музыкальным критиком Сурендро Моханом Тагором. Подтверждением тому является монография С. М. Тагора «Мриданга Манджори», присланная Минаеву с дарственной подписью автора. Она хранится ныне в Восточном отделе библиотеки Санкт-Петербургского государственного университета.

С. М. Тагор – один из представителей рода Тагоров, пользовавшийся большой известностью в литературном и артистическом мире Индии (Люстерник 1976: 59). Он был выдающимся исследователем индийской музыкальной культуры, основоположником национального музыковедения. Вклад С. М. Тагора в изучение истории индийской музыки получил международное признание – ученый имел степень почетного доктора Оксфордского, Филадельфийского, Утрехтского университетов.

Из воспоминаний сына С. М. Тагора известно, что он восхищался величием русской музыки, причислял ее к одной из лучших в мире. Индийский музыковед стремился укреплять культурные связи с российской музыкальной общественностью, высылая книги по музыке Индии Русскому музыкальному обществу и Санкт-Петербургской консерватории. В лице отечественного музыкального критика В. В. Стасова индийский музыковед нашел активного единомышленника. В. В. Стасов, неутомимый поборник русско-индийских дружественных контактов, в том числе и музыкальных, содействовал регулярной переписке между музыкальными центрами Санкт-Петербурга с С. М. Тагором.

Благодаря развитию этого направления русско-индийских культурных связей отечественная музыкальная культура сделала шаг в области южноазиатской мелодики: музыкальные образы Индии появились в творчестве крупнейших русских композиторов. Примерами этому служит ария индийского гостя в опере Н. А. Римского-Корсакова «Садко», симфоническое произведение А. Г. Рубинштейна «Танец кашмирских невест». Особенный интерес в этом аспекте представляет опера А. С. Аренского «Наль и Дамаянти» (по мотивам одного из сюжетов эпоса «Махабхарата»). Автором ее либретто выступил П. И. Чайковский, а художественное оформление принадлежало К. А. Коровину. Участие этих ярких деятелей русской культуры в работе над оперой свидетельствовало о глубоком интересе российской творческой интеллигенции к Индии. Впервые опера «Наль и Дамаянти» прозвучала в 1903 г. в концертном исполнении в Павловском курзале. Годом позже вся опера в декорациях была поставлена в Большом театре (Теляковский 1965: 142).