Читать книгу "Культура и мир"

1. Платонов А. П. Происхождение мастера: Роман, повести. – Свердловск, 1989.

2. Цветков А. Суперприсутствие. Избранные места из электронной переписки с друзьями. – М.: Ультра. Культура, 2003.

3. Чалмаев В. «Нечаянное» и вечное совершенство Андрея Платонова. // Платонов А. Государственный житель. – Мн., 1990.

С. Ю. Иванова. Манифестация этнической идентичности в современной культуре

Современная цивилизация открывает большие возможности для человека. Внедрение новых технологий, автоматизация и информатизация производства являются, безусловно, позитивными достижениями. Взаимообусловленность социальных, политических и экономических изменений, вызванных становлением информационного общества, порождают глобальную культуру. Однако огромная взаимозависимость элементов глобальной системы означает не только высокий уровень гибкости и организованности, но и высокий уровень уязвимости, так как нарушения в одном звене вызывают нарушения в других. Глобализация означает создание нового – нестабильного и неопределенного – порядка, который сочетается с неуверенностью в будущем и быстрыми социальными изменениями.

Сегодня все настойчивее встает проблема разрыва традиционной и современной культуры. Абсолютизация современности ведет к отрицанию традиционных форм культуры. По сути дела, это проблема взаимоотношения традиций и инноваций в культуре современного общества – прогрессивные, новаторские тенденции отбрасывают культурное наследие, изолируются от многотысячелетнего человеческого опыта, не осознавая свою обусловленность им. Когда традиции перестают обновляться, наполняться новым содержанием, тогда из плодотворного, устойчивого содержания культуры, они становятся тормозом развития. Однако когда инновации начинают обособляться от традиций, вбирающих в себя все значимое из прошлого, тогда в культуре начинают преобладать тенденции всеобщего хаоса.

Информационные связи лишили человека привычной культурной однородности, ощущения однозначности своего мировоззрения. Эта трансформация происходила чрезвычайно быстро и в пределах мирового информационного пространства в той или иной мере затронула все народы. Скорость преобразований часто не позволяла создать сколько-нибудь цельную адаптационную смысловую модель, пригодную для переходного периода. Этому способствовало то обстоятельство, что новые явления поступали в сознание не изолированно друг от друга, а комплексами с определенными тенденциями развития. Вдобавок, в ситуации, когда эти комплексы имели инокультурное происхождение, они не всегда укладывались в схемы смыслообразования, свойственные своей культуре, и, в результате, производили впечатление неупорядоченности и абсурдности.

Впервые проблема идентичности становится актуальной не только для европейской теоретической мысли, но и для восточной, как результат отражения реальных общественных процессов. Противоречие между традиционными формами взаимоотношений и информационной волной, непривычный разрыв между поколениями, потребность в понимании разнообразия социального времени и целей жизнедеятельности обуславливают поиски собственной идентичности как умения создавать модели взаимодействия с окружающим глобальным миром.

Возникают ранее не выявленные проблемы, связанные с осмыслением социальных и культурных идентичностей. Кто мы? Чем отличаемся от других? Самоутверждение в современной культуре происходит, в первую очередь, ради поиска социальных смыслов, а потом уже ради экономической выгоды и благосостояния.

Существенно новое, что принес XX век в схему воспроизводства этнических традиций, связано с изменением их положения в человеческом сознании. Историю отдельной этнической культуры, развернутую во времени, можно представить в качестве специфической логики смыслообразования, определенного способа организации сознания. Постоянно возобновляемое смыслообразование с использованием культурных традиций как основы существования любой культуры и жизнедеятельности самого человека, предстает в наше время не как обязанность, этническая предопределенность, а в качестве набора возможностей, реализация которых может зависеть от субъективного выбора человека. Наглядно представшие в XX и XXI веке разнообразные варианты определения смыслов предъявили иные требования к сознанию и поведению человека. Несоответствие и неготовность к этим требованиям часто приводит к желанию спрятаться под крышей любого из предрешенных смыслов, в том числе и в образе этнической группы, снимая тем самым с себя сложности личностного самоопределения. Однако современное этническое возрождение, имея целью реанимирование традиционных этнических ценностей не имеет системного характера и сводится по большей части к возрождению ее отдельных элементов – обычаев, ритуалов, своеобразия одежды. При этом формы этнической идентичности, вызванные ситуацией социокультурного кризиса часто носят в современном мире не вполне адаптивный характер, оборачиваясь актуализацией архаических структур. В то же время этот процесс является достаточно жизнеспособным и предстает в качестве реальности современной культуры. Его предпосылкой является, уже отмеченное нами, фактическое отсутствие в современном обществе (с точки зрения постмодернизма) абсолютных, претендующих на универсальность целостностей, относительно которых человек мог бы обрести определенность и, как следствие, свобода человека от ролевых привязанностей. Это оборачивается отсутствием оснований для солидарности и самотождественности.

Этническая идентичность является одним из факторов, способных компенсировать разрушенные уровни идентификации, внушить человеку гордость и достоинство, возродить разрушенные эмпатические связи. Например, я уже не член коллектива (производственного, профсоюзного, партийного, научного), но зато я представитель великого этноса, имеющего великую историю, религию, культуру, и мое будущее связано с этим этносом. Осознание своей этничности проявляется особенно остро в иноэтническом окружении или в условиях, когда возникает угроза существованию этноса (политическая, социокультурная и т. д.).

Рожденная из практики осмысления человеком окружающего мира и самого себя, имея длительную историю своего формирования, этническая культура вбирает множество значимых истин и смыслов, которые способствуют рациональности человеческого существования и служат цели его самосохранения. Эти смыслы выстраиваются в своеобразную иерархию системы ценностей, а наиболее высокие ценности имеют непреходящее значение. Осуществляя через этническую идентичность свою защитную функцию, этническая культура является системообразующим регулятором жизнедеятельности человека. Однако разрушение ее основных элементов вызывает дисбаланс всей системы человеческой жизнедеятельности.

Актуальная ситуация социокультурного развития в России определяется целым рядом процессов, дестабилизирующих общество. Среди них можно отметить и ускорение темпов социальной динамики, и преобразование старых и возникновение новых социальных структур, и трансформацию общественных идеалов и ценностей. Неслучайно квалификация ее как ситуации радикальных социальных перемен стала уже общепринятой. Данную дестабилизацию общественного развития можно также квалифицировать как ситуацию социальной неопределенности. Не менее распространенным стал и тезис о том, что подобная социальная ситуация задает новые параметры хода социализации, предъявляя к ее субъекту повышенные требования к формированию новых моделей социального поведения, конструирования личностной системы ценностей и идентификационных структур.

Преобладание инновационных ценностей в современном мире оказывают нивелирующее влияние на такую подсистему этнической идентичности как национальный характер. Неразработанность понятия «национальный характер» в философской и психологической науке элиминирует серьезные попытки рассмотрения того специфического аксиологического поля, которое формирует национальный характер и которое с такой силой выражается в национальной художественной культуре.

Художественная культура из всех частей духовной культуры способна с наибольшей силой и достоверностью выразить национальный характер этноса. Такие возможности обусловлены, прежде всего, природой художественного, которое оказывается в состоянии в непосредственно-чувственной форме отразить национальный характер в его реальном проявлении: в наличии, присущих ему черт, в духовных потенциях, созданных этноисторическим опытом в процессе генезиса, в механизмах и стереотипах поведения.

Основными детерминантами адекватного выражения национального характера в сфере художественного, вероятно, следует считать следующие: а) единую ценностно-оценочную систему, в параметрах которой функционируют и художественная культура этноса (нации) и национальный характер; б) целостный характер выражения указанного функционирования (на равно выраженных уровнях) рационального и эмоционального и их органичного взаимопроникновения); в) художественно-образными возможностями различных подсистем художественной культуры (в том числе видов искусства) адекватного выражения черт национальной психики и деятельностного проявления национального характера.

Целостная структура национального характера, показанная нами выше, может найти свое адекватное выражение в современное время только в сфере художественной культуры. Оно возникает из полнокровного выражения эмоциональных компонентов национального характера, пронизанных целой цепью ценностно-оценочных связей; и это выразить оказывается способной только художественная культура, в частности, искусство.

Из сказанного наглядно вытекает необходимая связь, соединяющая национальный характер и этническую культуру. Можно утверждать, что национальный характер и культура этноса находятся в тесной взаимосвязи, вернее, представляют собой неразрывную целостность. Национальный характер наиболее полно отражается именно в этнической культуре; с другой стороны он является необходимым субстратом, который наполняет национальную культуру специфически этническим содержанием. Национальный характер сообщает этнической культуре импульс для саморазвития. Национальный характер, синтетически воплощая в себе характер мышления и чувствования данного этноса, в то же время содержит в себе генетическую память «пронзающую столетия, систему чувственного опыта и отношения перенятого современными поколениями от предков, а на поздних этапах развития и системы художественных образов, художественных идеалов и представлений, составляющих континуум культурофонда нации. Все это обосновывает необходимость сохранения национального начала в современной культуре, выраженного в национальном характере. Однако современная реальность зачастую демонстрирует обратное.

В этой связи сфера сакрального является важным моментом современной человеческой идентичности, где человек соотносит себя с фундаментальными ценностями, со смыслообразующими слагаемыми бытия. При этом пласт сакрального в идентичности личности в условиях глобализации определен именно локально, характеризуя личностное, глубоко укорененное в человеке.

В ситуации социокультурного кризиса, затрагивающего традиционные общественные структуры и идеологию, воспринимаемого массовым сознанием как распад привычных систем ценностей и моделей поведения, человек может не найти опоры для логического анализа и понимания происходящего и извлекать из своих глубин иную, архаическую логику. Причем сопоставление этих элементов происходит на основе общих законов. Значительное место в ней занимают отдельные, а чаще систематизированные мифологические образы – символы, опирающиеся на наиболее устойчивые элементы коллективного бессознательного – архетипы. Результатом проекции архетипов на сознание являются мифологемы, мифы, сновидения, сказки, образы искусства, религиозные догматы. Поэтому можно говорить о том, что в кризисной ситуации сам способ познания окружающей действительности становится мифологическим. В подобных случаях наблюдается инволюция, в то время как поднятие на более высокий уровень поведенческих стереотипов оказывается возможным лишь в условиях выхода на более высокий уровень всей социокультурной традиции.

Несмотря на влияние архаической логики в этническом возрождении современности, мы считаем, что оно является частью духовного возрождения человечества, связанное с возвратом к традиционным формам культуры. Однако эффективное решение насущных задач, стоящих перед человечеством, невозможно в случае возрождения традиций в первозданном виде. Более того, это, скорее всего, не только не улучшит социокультурную и антропологическую ситуацию в мире, но и приведет к еще большему кризису, тупиковому пути развития. Стоящие перед современностью проблемы невозможно решить путем простого возврата и реанимирования этнокультурных механизмов функционирования.

В свете указанных выше проблем, необходимо возвращение традиционной культуре роли регулятора и систематизатора общественной жизни. Но поскольку традиционный образ жизнедеятельности – это феномен прошлого и не применим во всей полноте к современной реальности, то восстановление этнической культуры должно иметь несколько иную направленность. Это означает, что традиционная этническая культура должна выступать в качестве ценностной основы для этнической идентичности и учитываться при создании новых культурных форм жизнедеятельности. Поэтому важнейшим условием существования современного человека и преодоления кризиса является осознание человеком самого себя как единого целого во времени и пространстве, вбирающего в себя как исторический опыт своей и общечеловеческой культуры, так и важнейшие достижения современной цивилизации. Однако первейшим условием реализации подобной перспективы является осознание обществом этой необходимости.

М. А. Куратченко. Социокультурная специфика модернизации китайского общества: динамика языковых заимствований

Особенность модернизационных преобразований как типа общественных трансформаций заключается в том, что источник трансформаций находится за пределами модернизирующегося общества, и преобразования происходят в направлении общества, определяемого как «современное». При этом целью модернизации является ускорение общественных изменений в направлении движения к «современности».

С выбором модернизационной модели развития, у общества появляется необходимость решения проблемы интегрирования в мировое сообщество и одновременного сохранения собственной культурной уникальности. Метод решения подобных задач в случае каждой страны уникален, и является отражением, в том числе, специфики социокультурного регулирования.

Для понимания специфики модернизационных процессов и определения их отличий от прочих типов общественных трансформаций необходимо рассматривать модернизационные процессы как систему социальной деятельности, содержанием которой является обмен деятельностью между субъектами: трансформирующимся обществом (субъектом) и обществом, по модели которого происходят преобразования (контрсубъектом). Обмен деятельностью постоянно изменяет субъектов, а тем самым и систему в целом, являясь источником ее постоянного обновления (Фофанов 1981: 148–149), т. е. источником для саморазвития системы.

Для системы модернизационных преобразований, в качестве ведущей социальной деятельности можно рассматривать процесс формирования идентичности (идентификации), определяемой как процесс соотнесения субъекта с чем-либо в связности и непрерывности собственной изменчивости (Новая философская энциклопедия 2001: 79).

Таким образом, модернизационные преобразования предполагают наличие идентификации трансформирующегося общества с обществом источником трансформаций. В случае модернизационных преобразований идентичность социума будет носить комплексный характер, т. к. на каждом этапе будут устанавливаться специфические формы соотношения идентификаций по различным основаниям.

Содержанием данных процессов (формирования идентичности) является обмен деятельностью, выражаемый в осуществлении заимствований. Заимствуются технологии, институты, а также языковые средства для обозначения отсутствовавших ранее феноменов и отношений. Таким образом, языковые заимствования, являясь внутренним опосредованием деятельности, интересны как способ формирования идентичности с социумом, по модели которого происходят трансформации.

При заимствовании слов из европейских языков в китайский переводчики сталкивались с рядом технических трудностей: отсутствие соответствующих звуков, преимущественное использование биномов (двусложных слов) в китайском языке, и, наконец, наличие иероглифической письменности, где значимы не слова, а слоги (иероглифы).

Проведенное исследование показало, что в разное время при заимствовании различных категорий использовались различные принципы фиксации нового слова в языке в независимости от языка-реципиента и особенностей китайского языка. В различное время лексические заимствования из иностранных языков в китайский последовательно принимали вид практической транскрипции, семантического заимствования, частичного/полного калькирования. Ниже предлагается последовательное рассмотрение каждого из типов языковых заимствований.

После подписания 26 августа 1842 г. Нанкинского мирного договора, зафиксировавшего результаты первой «опиумной войны» и установившего новые международно-правовые основы отношений между Китаем и Западом, определившие включение страны в европейский контекст, перед Китаем встал вопрос об интеграции в новую структуру мировых отношений, выразившийся, в том числе, в принятии модернизационной модели. В связи с этим, в системе Китай—Запад происходил обмен деятельностью, выражающийся в организации новых форм производства, использовании иностранных специалистов. Данным явлениям сопутствует появление новых терминов, носящих преимущественно вид практической транскрипции.

Данный вид заимствований в китайском языке представлен чрезвычайно слабо. Малочисленность такого рода заимствований исследователи склонны объяснять, прежде всего, фонетической структурой китайского языка. Так И. М. Ошанин, говоря о новейших понятиях, вошедших в китайский язык, отмечает, что китайскому языку пришлось передавать их «собственными средствами, т. к. транскрибировать не позволяет фонетическая структура китайского языка» (Ошанин 1949: 267). Этой же позиции придерживается М. В. Софронов, говоря о том, что «различия слоговой структуры китайского и европейских языков не позволяло заимствование иностранных слов без их существенного искажения» (Софронов 1979: 79).

Тем не менее, сводить объяснение данного явления исключительно к фонетической структуре языка недостаточно. Существует иная точка зрения, согласно которой, если в европейских языках звуковая оболочка носит мотивационный характер, т. е. является не произвольным сочетанием гласных и согласных, а звуковым комплексом, воздействующим на носителя, вызывая определенные представления, то, попадая в китайский язык, данный комплекс теряет свою внутреннюю форму, становясь сочетанием фонем, не вызывающим представлений, соответствующих понятию. Таким образом, создается условный знак для обозначения нового понятия, и даже значительные изменения фонетической структуры заимствованного слова не оказывают влияния на его понимание (Кленин 1999: 96). Китайский лингвист Пэн Чуань в связи с этим писал, что «переводные термины создаются для народа нашей страны, они не предназначаются для того, чтобы иностранцы слушали их в произношении китайца, поэтому совсем ни к чему строго придерживаться фонетических форм иностранного языка» (Пэн Чуань 1953: 18). Китайские ученые объясняют незначительный удельный вес звуковых заимствований тем, что Тао Кунь, известный специалист в области стандартизации научно-технической терминологии, указал как «четыре причины обусловившие неудачу попытки заимствовать иноязычные химические термины с сохранением их фонетической структуры»: отсутствие системности, отсутствие внутренней мотивировки, трудность произнесения, отклонение от словообразовательных норм китайского языка (Тао Кунь 1952: 40).

И все же, большинство исследователей первоосновой невосприимчивости китайского языка к звуковым заимствованиям считают его слоговой характер, наличие у каждого слога определенных значений, которые закрепляются в письме соответствующими иероглифами. Иначе говоря, для китайца каждый слог, обозначенный тем или иным иероглифом, – не только фонетическая, но и минимальная семантико-морфологическая единица. Именно поэтому иероглиф не может служить средством фонетической записи в отвлечении от закрепленного за ним значения.

Практическая транскрипция, в большинстве случаев, является первым вариантом фиксирования заимствованного слова в языке. Практика показала, что в дальнейшем данная форма может быть вытеснена более понятным носителям языка семантическим вариантом перевода (калькированием).

Способ заимствования новых слов посредством семантического перевода пропагандируется китайскими учеными, которые, принимая меры по очищению языка, призывают к максимальному использованию для заимствования кальки, так как они «в большей степени соответствуют нормам китайского языка, удобны для понимания и запоминания» (Современный китайский язык 1983: 267).

Многие иностранные слова, понятия (особенно сложносоставные) перенимаются в китайский язык путем дословного перевода каждой морфемы – составления из уже существующих в китайском языке слов новых, по аналогии с заимствуемыми. Примерами могут служить переводы таких слов как [huóchē] «паровоз/поезд» (огонь+повозка), [zùqiú] «футбол» (нога+мяч), [chāorén] «супермен» (сверх+человек).

Наряду с этим, в китайский язык заимствуются и морфемы английского языка, они фиксируются в языке с помощью транскрипции или смыслового перевода. Большинство заимствованных морфем приняли в китайском языке вид семантического классификатора, указывающего на принадлежность слова той или иной категории, или, по аналогии с исходным словом, сохранили свое первоначальное значение; таким образом заимствуются не только отдельные слова, но и способы образования новых слов с помощью заимствованных морфем, присущие английскому языку. Например китайский эквивалент английскому «bar» – (бар, кафе) – [ba] используется по аналогии в сочетаниях [jiŭba] «бар», [wănba] «интернет-кафе». Китайское [mí] перевод английского «фанат», соответственно сочетания – [wăngmí], [qiúmí], [shūmí], [xìmí], [diànshìmí] служат для обозначения людей чрезвычайно увлекающихся интернетом, книгами, пекинской оперой, телевидением. Подобных примеров множество.

Примечательно, что большая доля заимствований путем семантического перевода из русского языка приходится на военную терминологию. Например, [yùndòngbăozhèngduì] – «отряд обеспечения движения», [qiánjīzǔ] – «штурмовая группа», [tōngxìnzhòngxīn] – «узел связи». Тогда как термины-кальки из других европейских языков (кроме английского) в области китайской военной терминологии явление сравнительно редкое (Кленин 1999: 101).

Следующим этапом является форма сочетания практического транскрибирования и семантического заимствования (частичное калькирование). В данных способах перевода, транскрипция дополняется конкретизирующей морфемой. Различают два способа такого рода перевода – в первом случае семантический классификатор уже содержится в исходном иноязычном – street, prize, – изм, – логия, – ация/-изация и проч. Например, имя известного мультипликационного героя Микки Мауса в китайском варианте будет выглядеть как [mĭ lăoshǔ], где [mĭ] – непосредственно фонетический перевод имени, а [lăoshǔ] «мышь» – указание на происхождение. Во втором способе переводчик самостоятельно дополняет имеющуюся транскрипцию конкретизирующей морфемой, не содержащейся в первоисточнике. Например, [xúelì jiŭ], где xúelì – наименование напитка – шерри, а jiŭ – указывает на то, что данное понятие относится к категории алкогольных напитков. Или слово [băolíngqiú], где băolíng название игры «боулинг», а qiú «мяч» указывает на использование в игре мяча.

При таких вариантах перевода возможны случаи, когда, благодаря использованию иероглифической письменности, в переводе появляется дополнительный смысл, отсутствующий в «исходнике». Примером может служить слово [mínĭqúnzi] «миниюбка», дословно «завлекающая тебя юбка».

Отдельно стоит рассмотреть такой способ перевода как совпадение практического транскрибирования и семантического заимствования. Данный вариант перевода считается в Китае (и не только) бесспорной переводческой удачей. Когда, сохранив фонетическую оболочку, термин наполняется местными языковыми реалиями. Для данного варианта перевода термина, может быть использован любой из способов, описанных выше. Описанный способ используется в основном для перевода торговых марок и названий «новомодных» штуковин. Безусловными шедеврами здесь являются переводы брэндов Coca-Cola [kĕkŏkĕlè] и Pepsi-Cola [báishìkĕlè]. Для китайского потребителя названия напитков звучат как «пить весело» и «сто дел – веселье», соответственно.

Однако одним из самых интересных и специфических способов языковых заимствований и образования неологизмов в китайском языке видится такое явление как «запись» нового термина старыми иероглифами. Остановимся на этом варианте подробнее.

Способ функционирования данного типа заимствований будет рассмотрен на примере термина [gémìng] – «революция». В древности в это понятие вкладывали представление о «Смене мандата Неба». По мнению китайского философа Мэн Цзы (372–289? гг. до н. э.) народ имеет право на восстание против недобродетельного правителя и тирана, и что посредством такого восстания должна осуществиться предначертанная Небом смена мандата, [gémìng], т. е. передача мандата в руки истинно добродетельного правителя. Со времени Мэн Цзы право на «революцию» стало рассматриваться как священная обязанность. Но революция понимается не как выступление против существующих принципов, а выступление в защиту священных принципов, кем-то попранных (Васильев 2001: 116). Отечественные синологи отмечали, что китайская «революция» консервативна по характеру и противоположна европейской: она ставит своей целью не разрушение старого, а восстановление разрушенного (Глаголев 1901: 9).

Современное значение понятия приближено к европейскому – термин используется в сочетаниях [wénhuà gémìng] – культурная революция, [chănyè gémìng] – промышленная революция, [gémìngjiā] – революционер, [kēxuéjìshùgémìng] – научно-техническая революция (Словарь современного китайского языка 2002: 423–424).

Семантическая трансформация происходит в последние десятилетия XIX века, с этого времени под данным термином понимаются крупные изменения в социальной, политической, экономической сферах (от английского: revolution) (Этимологический словарь заимствований китайского языка 2001: 84).

Носители языка говорят о заимствовании данного понятия из английского языка через японский во второй половине XIX века, т. к. в большинстве случаев, контакты Японии с Англией предшествовали китайским, и транслитерация, как и смысл слов, заимствовались китайцами уже из японского языка (Ху Бейун 2001: 155–156).

В словаре современного китайского языка понятие gémìng служит для обозначения «вооруженного разрушения угнетенными классами старого прогнившего общественного строя, строительство нового прогрессивного общественного режима. Революция – замена плохого старого новыми производственными отношениями, создание новых производственных отношений; освобождение производительных сил, ускоряющих развитие общества» (Словарь современного китайского языка 2002: 424).

Данный термин активно использовался политиками в период социалистического строительства в КНР в контексте английского смыслового поля, однако в 1984 г. понятия «революция» и «реформа» – [găigé] в работе Дэн Сяопина даются как синонимы, данное суждение следует уже из заглавия статьи «Мы расцениваем революцию как реформу» (Дэн Сяопин 2002: 250). То есть, актуализируя традиционный контекст понятия gémìng, хотя и с позиции «от противного» – Дэн Сяопин призывает к той же самоотверженности и настойчивости в проведении реформ, что и в революционной деятельности. Таким образом, в китайском языке термины gémìng и găigé являются синонимами. Однако выстраивание синонимичного ряда «революция» – «реформа» свидетельствуют о семантической близости понятий для носителей китайской культуры. То есть весьма вероятно, что процессы, называемые в истории Китая «революционными» (разрушительными), по сути оставались восстановительными, что обуславливает и характер преобразований.

В заключение необходимо остановиться на проблеме синонимов, возникающих при переводе. В большинстве случаев новое понятие сначала фиксируется в языке в виде практической транскрипции, а затем ей на смену приходит аналог в форме семантического заимствования; после появления аналога транскрипция, в большинстве случаев, из языка исчезает. Например, такие варианты практического транскрибирования понятий академия, аналогия, анатомия, наука (англ. science) [ajiādemĭ], [ānnàluózhī], [ānnàtuōmĕi], [saìēnsī] были вытеснены семантическими формами [xuéyuàn] – «учение+двор», [lèituīfă] – «род+выбирать+закон», [jiĕpōuxué] – «вскрыть+наука», [kēxué] – «наука+учение». Подобное явление вызвано, как представляется, несколькими причинами. Во-первых, в семантических заимствованиях используются категории языка-реципиента, вследствие чего полученные термины легки в понимании и запоминании. Во-вторых, уже такая упоминавшаяся особенность китайского языка как наличие в словах небольшого количества слогов (тогда как исходные варианты в основном полисиллабичны), а также необходимость использования иероглифа с «нейтральной» смысловой нагрузкой, что затрудняет понимание термина, превращая перевод в набор звуков. Таким образом, замена практической транскрипции семантическим переводом может быть связана с необходимостью внедрения термина, понятия в повседневную жизнь общества. Это может быть обусловлено распространением определенного явления экономической или научной жизни, появлением и продвижением на рынке нового товара, внедрением социальной или идеологической концепции, т. е. все случаи состоявшегося (или желаемого) включения нового понятия в повседневную жизнь общества маркируются вытеснением практической транскрипции семантическим переводом. Сложные специфические профессионализмы обычно так и остаются в варианте транскрипции. Хотя необходимо отметить, что существует ряд случаев, когда ожидаемое вытеснение не происходит. Это уже рассматривавшиеся варианты удачного сочетания практической транскрипции и семантического заимствования, имена собственные, географические названия, а также случаи наличия у переводимого понятия специфических признаков, обозначить которые средствами языка-реципиента не представляется возможным.