Читать книгу "Культура и мир"

А. В. Демина. Стереотипные представления о военнослужащих в английском языке (на материале шуток и анекдотов)

Социальный стереотип (от греч. stereos – твердый, прочный и typos – форма, образец) – схематический стандартизованный образ или представление о социальном объекте, обычно эмоционально окрашенный и обладающий высокой устойчивостью (Философская энциклопедия 1970).

Процесс стереотипизации (порождения стереотипов) является частным случаем процесса категоризации. При этом использование стереотипа выглядит как подведение объекта под обобщающее понятие, которым является стереотип.

Будучи одной из разновидностей житейских понятий, стереотип, как правило, характеризуется тем, что имеет неадекватную меру обобщенности существенных признаков объекта, их неполный или избыточный набор. Усвоенные индивидом социальные установки могут быть как позитивны, так и негативны. Последние принято обозначать как предубеждения. Таким образом, большинство стереотипов можно считать предубеждениями, обозначив их как враждебную или отрицательную установку на отдельную группу людей.

Стереотипизация представляет собой один из важнейших механизмов межличностного познания. Под влиянием окружающих и в силу взаимодействия с ними у людей образуются более или менее конкретные эталоны, пользуясь которыми он даёт оценку другим людям. Чаще всего формирование таких устойчивых эталонов протекает незаметно для самого человека. Возможно, что именно в силу своей недостаточной осознанности стереотипы приобретают такую власть над людьми. Независимо от того, сознаёт человек это или нет, он всегда воспринимает окружающих через призму существующих у него стереотипов.

Классификация стереотипов, включает в себя определенные социально-ролевые стереотипы, которые проявляются в зависимости от оценки личностных качеств человека, от его социальной роли, функции. К примеру, интересующий нас стереотип военнослужащего содержит следующие характеристики: «дисциплинированный», «с характером», «не обременен интеллектом», «держиморда», «скупой на эмоции», «свято чтящий устав и служебную субординацию» и т. д.

Стереотипное представление в языке – это нашедшее отражение в языке устоявшееся, общепринятое представление о ком-либо или о чем-либо. Стереотипное представление какого-либо индивида о каком-либо предмете или лице вызывает из памяти те признаки и свойства, которые кажутся этому конкретному индивиду неотъемлемыми признаками и свойствами данного предмета или лица, хотя в действительности (или с точки зрения другого индивида) могут таковыми и не быть (Рыжков 1981: 45).

Общество создает стереотип, но когда это стереотипное представление становится широко распространенным, оно, в свою очередь, само начинает «создавать», или преобразовывать, общество.

Юмор – сложный феномен, охватывающий многие стороны жизни человека. Юмор представляет собой одно из условий нормальной жизнедеятельности человеческого общества, незаменимый компонент человеческого бытия, существенный элемент и творческого и образовательного процессов. Наряду с даром речи, математическими способностями, юмор есть особая характеристика человека.

Юмор – явление общечеловеческое и в то же время глубоко национальное. В том, как и над чем, шутят в разных уголках земного шара, проявляются общие законы юмористической картины мира, но это общее реализуется в конкретных формах, определяемых особенностями национального юмора, культурных традиций, социального устройства.

Известно, что юмор представляет собой одну из высокоразвитых древних форм общественного сознания. Он дает возможность выйти за рамки линейного, формально-логического мышления, может передавать конкретные стереотипные представления, и, в конечном счете, повышает функциональный потенциал человеческого интеллекта.

Военный юмор обладает определенными социально-профессиональными функциями. При конфликте юмор выступает как инструмент внутригруппового поведения, усиливает позиции социальной группы и стремится ослабить тех, против кого он направлен.

Юмор военнослужащих о своей профессиональной деятельности и взаимоотношениях между собой также нужен для того, чтобы ощутить связь с друзьями, коллегами и исключить из общения аутсайдеров, и в этом видится одно из основных назначений военного юмора, связанного с бытом военнослужащих и тематикой их службы.

Все подчиненные в армии употребляют в общении шутки, направленные против своих командиров, чтобы смягчить ощущение дискомфорта из-за того, что ими командуют. Зачастую агрессия в военных шутках также направлена на человека, чьё поведение отклоняется от нормы, принятой в данной общности, отсюда большая доля агрессивного юмора связана с поведением новобранца, глупого генерала, оголтелого сержанта-держиморды.

But, sir…

“General Grey who wanted to make a show of his being concerned with the welfare of his men blitzed the mess in the kitchen. There he saw two KP’s emerging with a large soup kettle.

“Let me taste that,” he ordered.

“But, sir…”

“No buts! Give me a spoon.”

Taking a taste the general sputtered

“You don’t call that soup, do you?”

“No, sir,” replied one of the GI’s on KP, ”I was trying to tell you, it’s dish-water.”

KP – (kitchen police), разг., наряд по кухне.

GI – («Джи Ай»), амер., солдат, рядовой.

“Gee whiz,” – «Фу, ты…»

(Генерал Грей хотел показать свою заботу о благосостоянии своих солдат и наведался в столовую. Там он увидел двоих солдат, выполняющих наряд по кухне, которые несли большую суповую кастрюлю. «Дайте мне это попробовать», приказал он. «Но, сэр,…» «Никаких «но». Дай мне ложку.» Попробовав, генерал тут же выплюнул. «И вот это вы называете супом…» «Нет, сэр. Я пытался сказать вам, что в этой кастрюле мыли посуду»).

Благодаря своей сжатости и неоднозначности шутка вполне сопоставима со взглядами той или иной этнической группы. В шутках при обмене репликами происходит отражение характерных национальных ценностей, обнаруживаются различия в национальном менталитете и стереотипах.

British recuit (loking at the American’s jacket): Royal Navy?

American: No Sacks, Fith Avenue.

Английскому военному трудно представить, что человек может просто носить одежду похожую на униформу; для американца же здесь определяющим является факт покупки его куртки на Пятой Авеню, где находятся самые дорогие магазины.

One of the local British newspapers just after WW II carried an article on the behaviour of some US servicemen in Britain. The article concluded as follows: “The trouble with these Yanks is that they are overpaid, oversexed and over here.

(Одна из местных британских газет сразу после Второй мировой войны опубликовала статью о поведении некоторых американских военнослужащих в Британии, в которой было следующее заключение: проблема с Янками в том, что им слишком много платят, у них слишком много секса и то, что они здесь).

Эта английская армейская шутка передает весьма характерное отношение к американским военным во всем мире.

Содержательные типы и этнокультурная специфика английского военного юмора отражены в его тематике, именно это позволяет нам нарисовать социокультурный портрет военного и получить определенное стереотипное представление о нем.

Безусловно, комические вербальные формы (шутки и анекдоты) являются важной частью армейской субкультуры. В анекдотах и шутках военнослужащих в шутливой и наивной форме находят свое отражение армейская действительность и система моральных и этнических норм и представлений, складывающаяся у молодых людей под влиянием армейской среды. Армейские шутки отражают реально существующую в среде военнослужащих и срочной службы и в среде кадровых военных систему ценностей и приоритетов, а также отношение к носителям различных званий.

Two young soldiers were exchanging their experiences of the service in the Army. «My ossifers are wonderful», said one soldier. I wish I could say the same about mine,» said the other. «You could if you could lie as I do.»

Ossifers – (offcers), прозвище младшего офицерского состава среди солдат в армии США. Существует следующее высказывание, прекрасно характеризующее определенную градацию отношения солдат к унтер-офицерам и офицерам:

Corporal is worse than privates, sergeant is worse than corporal, lieutenant is worse than sergeants and captain is worst of all. (Капрал хуже рядового, сержант хуже капрала, лейтенант хуже сержанта, а капитан хуже всех).

Речевая коммуникация в армии перекрывается рядом ономосфер: эмоционально бытовой, исторической, терминологической и т. д., их взаимодействие можно наблюдать на примере одного из таких анекдотов, где может упоминаться фамилия генерала, сержанта и т. п., дается ссылка на некий прецедент, либо можно встретить локальную или историческую ориентацию, упоминание имени президента, монарха.

West Pointer

(Two GI’s exchanging views on their comander)

“They say he is a West Pointer.”

“Hmph? He looks more like an Irish setter to me.”

(Двое рядовых обмениваются мнениями о своем командире. «Говорят, он – Вест Пойнтер.» «Хм? Мне он кажется больше похожим на Ирландского Сеттера.»).

“He is a West Pointer” здесь имеется в виду, что командир окончил военное училище в Уэст-Пойнте (США), комическое выражено через игру слов: West Pointer – выпускник военного училища в Уэст – Пойнте и pointer (пойнтер) – порода собак.

В переносном смысле часто употребляются эмоционально-окрашенные имена собственные. Например, Charlie – солдат из народных войск освобождения Южного Вьетнама, Mickey Mouse – бомбардировочный прицел; George – автопилот; Donald Duck – плавающий танк; Molotov’s cocktail – бутылка с зажигательной смесью. Мотивированность названия особенно заметна в таких именах собственных, как Long Tom («верзила Том») – 155 мм пушка с длинным стволом; Bouncing Betty («прыгающая Бетти») – выпрыгивающая противопехотная мина.

Несомненно, метафора так же имеет право считаться одним из основных «жаргонообразующих» средств военного социолекта. Метафора создает новые понятия и вместе с тем расширяет мировоззрение человека.

Существование большого количества номинаций, созданных на базе метафоры в английском военном сленге, позволяет говорить об этих метафорических и метонимических преобразованиях как о важных лексикообразующих средствах военного социолекта.

Таковы, например, многочисленные сленговые номинации самолетов и вертолетов (whirly bird, birdy, chopper, dragonfy – птица, мясорубка, стрекоза и др.). Или разнообразная метафоризация слова an infantryman – (пехотинец): blister-foot, puddle splasher, mud eater, dust aligator, leg, мозоленная нога, разбрызгиватель луж, грязный аллигатор и т. д.

Fifteenth visit

One GI had been in hospital for many months and had had fourteen operations.

“Will this be the last time?” he asked the young butcher, as he was being prepared for his ffteenth visit to the operating room.

“I hope so”, said the sawbones sternly, “but of course I cannot say until we know how it turns out”.

“If that’s so,” pleaded the victim, “may be you will not sew me up again this time, but just put a few bones on?”

(butcher и sawbones – традиционные в английской армии наименования для медицинских работников, весьма образно и эмоционально указывающие на отношение к ним простых солдат (ср. русс. «мясник»).

В ходе проведенного анализа было также выявлено, что неофициально и английские и американские военнослужащие относят себя к трем основным категориям – группам: «рядовых», «сержантов» и «офицеров». Каждая из этих больших групп обладает своим собственным стереотипом.

«Рядовой» традиционно предстает перед нами в виде тощего, неуклюжего и недалекого ума малого; ему вечно достается как от сослуживцев, так и от старших по званию, которых он боится и перед которыми пресмыкается. Как правило, фигура рядового в армейских шутках и анекдотах представляет собой жалкое зрелище.

«Сержант» напротив, – очень видная фигура; каждый «анекдотичный» сержант по-своему чем-то своеобразен, однако неотъемлемыми атрибутами его образа неизменно являются непомерный объем тела, зацикленность на армейских установках и злобно-пренебрежительное отношение к «рядовому».

«Офицер» – фигура таинственная, хотя он и не столь частый персонаж анекдотов как рядовой и сержант, все же их общая «нелюбовь» к нему прослеживается довольно очевидно. Причиной тому, скорее всего, служит его более высокий оклад и менее «пыльная» работа. Нередко в анекдотах подвергается критике «офицер»-медик, высмеивается его непрофессионализм и небрежность по отношению к «рядовому». В анекдотах о генералитете или высших военных чинах объектом сатиры становится непосредственно казусная ситуация, в которую попадает генерал и его поведение в создавшихся условиях.

Итак, юмор является формой выражения эмоций, стимулом для выражения связей между людьми, в том числе внутри одной социальной группы, «ключом» понимания как собственной, так и чужой культуры, передает стереотипные представления об определенных социальных, культурных и национальных типах, присущие представителям различных групп (общностей).

1. Рыжков В. А. Стереотип как инструмент воздействия на сознание личности. – М., 1981.

2. Философская энциклопедия. – М., 1970.

3. Laughs and Smiles: Humor in Uniform. Сборник юмора на английском языке / сост. Э. Н. Муратов. – М., 2001.

4. Laughs and Smiles: War Is No Joke? Сборник юмора на английском языке / сост. Э. Н. Муратов. – М., 2003.

Т. В. Савинкова. Органы ЗАГС как социокультурный институт

Органы Записи актов гражданского состояния (ЗАГС) РФ составляют важную и органичную часть системы социальных институтов современного общества. Их история восходит к декретам «О гражданском браке, о детях и ведении книг актов гражданского состояния» (18 декабря 1917) и «О расторжении брака» (19 декабря 1917) и, следовательно, насчитывает уже 90 лет. Деятельность этих учреждений, входящих в систему административно-правовых органов исполнительной власти РФ, давно составляет предмет научного интереса историков и правоведов, но обделена вниманием культурологов. Между тем потребность в культурологическом осмыслении значения столь важного института социальной регуляции общества очевидна. Примечательно, что его специфика занимала даже Б. Л. Пастернака, которого многие современники упрекали в излишней отвлеченности от реалий жизни: «В отделах записей гражданского состояния приборов для измерения правдивости не ставят, искренности рентгеном не просвечивают. Для того чтобы запись имела силу, ничего, кроме крепости… регистрирующей руки, не требуется. И тогда ни в чем не сомневаются…» (Пастернак 1989: 85).

Общество, как саморазвивающаяся система, не может обойтись без институтов социальной регуляции. В современном цивилизованном мире одним из важнейших регуляторов отношений в социокультурной жизни людей выступают специальные органы, наделяемые государством полномочиями регистрации гражданского состояния, или, иначе, – определенного статуса каждого конкретного лица. То, что с самого рождения и до конца жизни человека характеризует его место в обществе и связи с другими людьми – принадлежность имени и фамилии, семейное положение, гражданство, правоспособность и т. д., обретает легитимность прежде всего благодаря органам ЗАГС. Только будучи зарегистрированным, индивид наделяется, в соответствии с его возрастными и социальными возможностями, комплексом прав и обязанностей.

Необходимость института, придающего законную силу самым значимым событиям человеческой жизни – рождению, вступлению в брак и смерти, подтверждается его востребованностью даже в период природных и социальных катаклизмов – революций и войн, когда многие государственные органы упраздняются или не могут функционировать. Так, к примеру, во время Великой Отечественной войны на фронте командирам приходилось не только вести учет людских потерь, но нередко и «расписывать» желающих вступить в брак буквально в окопах.

На органы ЗАГС государством возложен широкий круг задач: от полной и своевременной регистрации актов гражданского состояния, внесения необходимых изменений в документы, восстановления утраченных записей и выдачи гражданам повторных свидетельств до сопровождения гражданскими обрядами таких важных событий, как вступление в брак и рождение детей. Все относящееся к компетенции этих учреждений призвано обеспечивать соблюдение законных интересов и прав личности и одновременно служить укреплению правовых институтов государства.

Хотя значительная часть народонаселения нашей планеты обходится без привычных для западного мира институтов социальной регуляции, опирающихся на приоритет прав и свобод личности, обеспечиваемых государством, это вовсе не означает, что народы, не разделяющие ценностей современной западной цивилизации, вовсе лишены каких-либо социорегулятивных инструментов. Культура, как самозарождающаяся и самонастраивающаяся система, сама формирует и развивает соответствующие ее типу модели регуляции социальной жизни. Даже самые древние из них, известные еще нашим далеким предкам, отличались органичностью и универсальностью.

В первобытно-синкретическом типе культуры порядок бытия обеспечивался посредством мифа и неразрывно связанного с ним обряда. Инициация, знаменующая переход человека на новую социальную ступень и санкционирующая этот важный для индивида и племени момент, имела многогранный и всеобъемлющий характер. Выделение индивида из общности, а также переход на новую ступень развития сопровождались ритуальным «уничтожением» его в старом и «рождением» в новом статусе, что позволило Дж. Фрэзеру назвать такое действо «вторичным рождением» (Фрэзер Дж. Дж 1989: 230).

Сложные испытания, которым подвергались претенденты на новые социальные роли в родоплеменной общности, становились проверкой их на силу, ловкость, выносливость, словом, – готовность к более высокой, чем прежде, ответственности перед соплеменниками. Так сам процесс посвятительных, или переходных, ритуалов и нанесенные в его ходе соответствующие отличительные знаки на теле (татуировка, шрамы, обрезание и др.) становились своеобразным “удостоверением личности”, наделяющим индивида дополнительным объемом прав и обязанностей.

Такие обряды в первозданном виде сохраняются до сих пор у части народов Африки, Юго-Восточной и Центральной Азии, Южной Америки и др. Их отголоски находим и в современной цивилизации: таинство крещения, воинская присяга, «первый» и «последний звонок» в школе, «клятва Гиппократа» и клятвы при посвящении в студенты, свадебная церемония и др.

В любом социуме, в том числе древнем, помимо признания фактов рождения, брака и смерти, возникает необходимость в опекунстве и усыновлении сирот, восстановлении в правах людей, ошибочно считающихся умершими, амнистировании преступников и т. д. Современное общество решает такого рода проблемы с помощью юридических законов. Наши предки, как показывают зафиксированные Фрэзером примеры, в подобных случаях также использовали инициацию, символизирующую “вторичное рождение” индивида в новом для него качестве. Ритуальные действа, опирающиеся на веру в гомеопатическую магию (Фрэзер 1998: 18), позволяли упорядочить любой спектр жизнедеятельности, в том числе – усыновление детей. Сюжет о процедуре такого рода сохранился в древнегреческой мифологии. В нем идет речь о том, как Геракл, сын божественного Зевса и смертной женщины Алкмены, был по настоянию отца усыновлен Герой. Для того чтобы признать Геракла своим родным ребенком, Гера легла в постель, прижала его к своему телу, а затем уронила на пол из-под своей одежды.

На идее «вторичного рождения» основывалось восстановление в правах людей, ошибочно признанных умершими. Так, в Древней Греции человека, считавшегося умершим, хоронили даже в его отсутствие, чтобы успокоить его дух – в противном случае он станет тревожить родственников. Если же обнаруживалось, что символически похороненный человек жив, сначала это вызывало переполох: его, как нечистого, избегали, отстраняли от всякого участия в делах общности. И лишь после того, как родственники совершали обряд, способствующий новому рождению мнимоумершего, он вновь становился членом социума. Для этого требовалось пропустить его через женское платье, затем с помощью повитухи обмыть тело, завернуть в пеленки и, наконец, приложить к груди женщины (Фрэзер 1985: 240).

Посвятительные обряды традиционных обществ сохранили элементы, характерные для сознания, сложившегося под влиянием тотемизма – веры в кровную близость своей родоплеменной общности с животными. Например, в Индии человек, желающий вступить в высшую касту или быть восстановленным в прежней касте, откуда он был исключен по какой-то случайности или за дурное поведение, мог имитировать “вторичное рождение” не от женщины, а от коровы. В процессе инициации его пропускали под брюхом животного, а затем отец “вновь рожденного” обнюхивал его – аналогично тому, что делает корова с теленком. У семитов в таких целях практиковалось надевание на человека шкуры козы (Фрэзер 1985: 245–246).

Характеризуя органичные для раннеродового общества механизмы социальной регуляции, Дж. Фрэзер писал: «…Имитация повторного рождения от женщины или животного была… средством, к которому прибегали в тех случаях, когда по той или иной причине человеку нужно было расстаться со своей прежней личностью и присвоить себе другую, чтобы начать новую жизнь. Короче говоря, на первоначальной ступени истории права юридическая фикция вторичного рождения часто служила способом отметить изменения в социальном положении человека» (Фрэзер 1985: 238–239).

Издревле исключительно важное значение придавалось семейно-брачным отношениям, поддержание которых, согласно синкретическому мышлению наших предков, напрямую обеспечивает порядок не только в социальной сфере, но и миропорядок в целом, органическое единство микро– и макрокосма.

Древний мир – это большая семья близких родственников. Первобытный социум допускал браки не только между богами, между богами и людьми, но и, как это не покажется парадоксальным, – между людьми и предметами, воспринимавшимися анимистическим сознанием живыми, одухотворенными. Широко распространенный в прошлом обычай женитьбы богов на статуях и людях воплощал идею плодородия земли, а следовательно, обеспечения устойчивости родоплеменной общности.

В первобытном мире безусловное соблюдение всеми членами общности неписаных правил – обычаев и традиций, поддерживаемых верой в беспрекословность запретов – табу, не подлежало сомнению.

В эпоху средневековья функцию учета и контроля брала на себя церковь. Поощрения и запреты в сфере земного бытия человека имели религиозный характер и предполагали жесткий самоконтроль, а также учет мнения церковной общины и духовенства. Вся совокупность санкций в отношении индивидов освещалась именем трансцендентного Бога, предписаниями о волеизъявлении Абсолютной личности или же воли пророков. Духовенство, сменившее жрецов в качестве посредников между Богом и людьми, совершало таинства, символизирующие переход индивида на каждую новую ступень бытия.

Однако наряду с церковными ритуалами сохранялись и освященные многовековой культурой народные традиции. Даже в условиях доминирования религиозных правил жизни для брака, по народным представлениям, одного венчания было недостаточно. «Для полного признания брака требовалась более древняя, по происхождению коллективная, семейная и общинная санкция, которая выражалась в бытовом свадебном обряде. Брак с венчанием, но без свадьбы не поощрялся» (Макашина 2003: 487).

Вследствие распада родоплеменных связей и ослабления роли религиозных норм жизни традиционные социокультурные институты оказывались не способными удовлетворить социальные запросы индивидов и общества в целом. В этих условиях уже светское государство, претендующее на роль высшего арбитра в социуме, инициирует создание новых механизмов социальной регуляции с целью поставить себе на службу всех своих подданных. Учреждением специальных органов регистрации гражданского состояния власть добивается возможности влиять на социальные процессы, а значит, и управлять ими.

В 1722 г. Указом Петра I учреждается обязательная запись рождений у православного населения, для чего вводятся метрические книги (от польск. – список, учет, мера; отсюда «метрики» – свидетельство о рождении), регистрирующие акты рождения и крещения, бракосочетания и смерти. Затем государство охватывает учетом лиц неправославного вероисповедания: с 1826 года – католиков, с 1828 – мусульман, с 1832 – лютеран, с 1835 – евреев, с 1874 – старообрядцев.

В петровскую эпоху институт брака и семьи становится важным инструментом европеизации общества. Так, Указ 1714 г. требовал от вступающих в брак дворян обязательного образовательного минимума – знания арифметики и геометрии, в подтверждение чему жених должен был представлять справку, а Указ 1722 г. запрещал жениться “дуракам, не годным к государственной службе и наукам”. При этом стали поощряться браки по взаимной симпатии, которые, по мнению императора, способствуют большей рождаемости. Однако по-прежнему было необходимо благословение родителей, а для государственных служащих в XIX в. еще и согласие начальства.

Функция «ведать о количестве всего российского государства людей», возложенная в XVIII в. монаршей властью на институт церкви, сохранялась за ним до начала XX столетия. Современный институт ЗАГС, возникший после Октябрьской революции 1917 года, стал ответом на усложнившиеся социальные процессы. Его учреждение в самые первые дни существования нового государства свидетельствует о намерении большевистской власти, во-первых, лишить церковь функции легитимизации рождений, брака и смерти. Хотя декрет СНК РСФСР о гражданском браке от 18 декабря 1917 года, например, не отменял церковный брак, он стал восприниматься как факт частной жизни и без регистрации в государственном учреждении рассматривался как незаконный. Во-вторых, советское государство получило возможность через органы ЗАГС не только контролировать демографическую ситуацию, соблюдение условий создания и распада семей, но и, усложняя процедуры развода, отказывая в регистрации браков с иностранцами и т. п., вмешиваться в частную жизнь граждан. Примечательно, что органы ЗАГС в течение многих лет – вплоть до 1956 г. – были в подчинении НКВД. В 1934 г. служба сотрудников ранжировалась по милицейским чинам, а начальники отделов носили лейтенантские погоны.

Сегодня, в условиях перехода от тоталитарного к демократическому обществу, институт ЗАГС прежде всего заинтересован обеспечить реализацию прав личности. Являясь важным звеном в системе государственной службы, он не ограничивает свою деятельность регистрационными функциями. Взаимодействуя со всеми государственными органами – от Государственного реестра, органов социальной защиты, здравоохранения, образования до юстиции, прокуратуры, внутренних дел и др., учреждения ЗАГС объективно исполняют роль гораздо более значительную, чем рутинный учет. За количеством зарегистрированных рождений и смертей, заключенных и расторгнутых браков, выбором имен для детей открывается динамика политического, экономического, социального, нравственного развития общества. Так, рост рождаемости показывает признаки стабильности жизни, социального оптимизма граждан, и наоборот, спад рождаемости и рост смертности свидетельствует о кризисных явлениях, социальной энтропии. Все это, словно чуткий барометр, сигнализирует власти и гражданам о социальном самочувствии общества. Предоставляемые органами ЗАГС данные – ценный материал для объективной оценки общественной ситуации, а следовательно, и для разработки социальной и культурной политики государства.

В любой социальной практике можно обнаружить рациональное и иррациональное содержание. Понятно, что в деятельности органов ЗАГС, осуществляемой ими в интересах государства, на первом плане оказываются прагматические процедуры. Однако в регистрации изменений возрастного и социального статуса людей скрывается глубокий символический смысл: уходящая корнями в древность идея круга, воплощающего представления об упорядоченности пространства жизни, бесконечности и целостности универсума. Благодаря сопровождающим регистрацию рождения и бракосочетания обрядам актуализируется иррациональное, символическое содержание события.

В послереволюционные годы государство, пытаясь снизить роль церкви в вопросах социальной регуляции, инициировало новые гражданские обряды, соответствующие революционному пафосу времени, – октябрины, звездины и т. д. Часть граждан предлагала вовсе не придавать значения обрядовой стороне социальной практики. Наиболее радикально эту идею сформулировал В. Маяковский в агитпоэме «Обряды» (1923). Призывая отказаться от церковных ритуалов, он писал:

 
Крестьяне,
         бросьте всякие обряды!
Обрядам
         только попы рады…
А по-моему, не торопись при рождении
младенца.
Младенец никуда не денется
Пойдешь за покупками,
кстати
Зайди и запиши дите в комиссариате… (Маяковский 1973: 314, 318).
 

Однако наши соотечественники, что совершенно естественно, не спешили отказаться от праздничных ритуалов. Культурная традиция обладает такой силой притяжения, что ее не вычеркнуть из памяти поколений, не упразднить никаким декретом. Даже у весьма прагматичного современного поколения на экзистенциальном уровне сохраняется потребность в ритуалах, придающих особый смысл переживаемым событиям. Известно, что интерес к магии чисел подвигнул многих желающих придать законную силу супружеским отношениям в особые, по их мнению, дни – например, 07.07.2007 г. или же 08.08.2008 г.

Повышенное внимание к обрядовой стороне деятельности органов ЗАГС государство начало уделять лишь в 1960-е гг. Знаковым событием стало открытие в Ленинграде в 1959 г. в роскошном особняке барона П. Г. фон Дервиза (архитектор А. Красовский) на Краснофлотской (Английской) набережной первого в стране Дворца бракосочетаний. В 1963 г. для таких целей было предоставлено еще одно прекрасное здание – особняк крупного промышленника К. А. Варгунина (архитектор А. И. фон Гоген) на ул. Петра Лаврова (Фурштатской). В 1965 г. рядом с ним – в особняке действительного статского советника Н. В. Спиридонова (архитектор А. Н. Померанцев) – был открыт первый в СССР Дворец регистрации новорожденных «Малютка». В Москве аналогичные дворцы появились в 1960 и 1962 гг. Впоследствии практика регистрации браков и рождений в особо праздничной обстановке распространилась по всей стране.