Читать книгу "Культура и мир"

Слова о том, что тварный мир «не имеет в самом себе ключа к пониманию того, откуда в мире идеи» выделены, т. е. являются для мыслителя наиважнейшими. Здесь явно проступает позиция, противоположная установкам как материалистов, низводящих истоки высших идей и культуры к чувственно-телесному началу (тезис о вторичности идей и культуры), а также к материально-экономическим началам деятельности, так и субъективных идеалистов и кантианцев, полагавших, что идеи – априорное порождение рассудка и разума, результат умственной активности элитарного «культурного круга» (Надо заметить в этой связи, что кантианские и позитивистские представления широко представлены и в наши дни, и сегодня литература культурологического характера перенасыщена тривиальными утверждениями типа «культура есть совокупность общечеловеческих идей (идеалов, ценностей) Истины, Добра и Красоты». Последние три слова пишутся непременно с большой буквы. А те, кто их приводит даже и не задаются вопросом: откуда в мире идеи; какова их субстанциональная основа и можно ли существуя в историческом мире объявить индивидуализирующие, персоналистические, конкретно-исторические начала, составляющие не просто самую суть истории, но восходящие именно к христианскому повороту в мире чем-то второстепенным, имманентистски понимаемым «проявлением» общечеловеческого, рожденного человеком и только человеком)?

Современное знание и современная культура, поясняет В. В. Зеньковский, часто отходят от основоположений Откровения, опираются на представление о «бесконечной эволюции», игнорируя прерывность в историческом мире, отвергая учение о творении мира Богом и о творчестве как духовном стремлении человека к абсолютному и безусловному.

Неприятие креационистской, а соответственно и телеологической установки, приводит к тому, что детерминизм, каузальный подход объявляется единственно возможным способом концептуального обоснования культурно-исторического процесса, и значение идеального и безусловного, а значит, и духовного в ней неправомерно приуменьшается, вплоть до такого состояния, когда культурное поле «засеменяется» не идеями божественной природы, но сорняками воинствующей, агрессивной, а в итоге разрушительной пошлости.

Когда же и где прорастают мировоззренческие корни, питавшие прежде и питающие сегодня секулярную культуру. Эти корни, по мысли В. В. Зеньковского, рождаются не из пантеистических уклонов только и исключительно. Они появились уже в философии Аристотеля, в неоплатонизме, но развивались также и в христианской мысли. Идейные предпосылки секулярной культуры утвердились на христианском Западе у Альберта Великого, а в своих отдаленных истоках в системе Фомы Аквинского. Приобщение к христианскому идейному миру (как в явной, так и в неявной) светской сублимированной формах, свидетельствует о духовно-нравственной значимости того или иного культурного артефакта, в то время как дистанцирование от христианско-религиозной, а тем более нигилистическое к ней отношение порождает культуру «меона», духовного небытия с её «божками» низменных стихий, несущих зло, зверочеловеческий эгоизм и распад.

Именно Фома Аквинский «установил то “равновесие” между верой и знанием, которого требовала и ждала его эпоха, – он просто уступил знанию (философии) всю территорию того, что может быть познаваемо “естественным разумом”» (Зеньковский В. В. Основы христианской философии 1997: 13).

Уважая Аристотеля как вершину естественного разума, развивая учение о самодостаточности этого «естественного разума» в познании мира и человека, Фома Аквинский ставит Откровение выше «естественного разума», но тем самым «рассекает» единую целостность познавательного и культурного процесса.

Со времен Фомы Аквинского в западном мире органическая связь культуры и христианства разрывается: культура «автономизируется», место телеологии занимает механицизм, ослабевает религиозно-метафизическое начало в человеке, этика обосновывается натуралистически и «естественно», а не с позиций религиозного мистицизма и субстанционализма, не на критической основе духовного Абсолюта, Слова Христова. Тем самым раздробляется целое духовное жизни, а такие сферы духа как наука, мораль, искусство, политика, экономика утверждаются как существующие автономно и независимо от абсолютных и безусловных параметров божественного Слова, Писания и Предания.

В. В. Зеньковский заключает: «То, что впоследствии вылилось в учение о полной автономии разума, что определило затем всю судьбу западноевропейской философии, было таким образом впервые со всей ясностью намечено именно Фомой Аквинатом, от которого и нужно вести разрыв христианства и культуры, весь трагический смысл чего обнаружился ныне с полной силой».

Подобная «автономизация» противоположна, подчеркнем, самому духу христианской культуры, ориентированной на живую и неразложимую целостность творчества. Не существует никаких «чистых», не обусловливающих друг друга сфер культуры. Нет «чистой философии», «чистого разума» и представления об их существовании возникли у мыслителей христианской эпохи. Именно установка на «чистый разум» способствовала – «в известных границах» – отделению разума, мысли и слова от живой связи с бытием. Поэтому задача христианской культуры заключается как раз в том, чтобы «охранять» взаимосвязь всех сфер творчества с Логосом Христа как исторически конкретным и живым выражением абсолютного и безусловного.

Иной путь ведет прямо к культурному дуализму, к отрыву культуры от её божественных истоков, к ослаблению её духовно-нравственного и эстетического потенциала, к отходу от представления о неполноте, несовершенстве и греховности человека, а тем самым и от существеннейшей культуры, вести человека к духовному росту, духовному совершенствованию.

Исторической предпосылкой культурного дуализма был ипантеизм. В. В. Зеньковский обращается в этой связи к Плотину, в частности его учению об Абсолюте (Едином), где последний сближался с апофатическим богословием, опираясь в то же время на пантеистическую установку, которая несовместима с идеями «тварности» мира, личного Бога, а также с идеей о рациональном и непрерывном «переходе» Единого в реальное бытие. Неоплатонистские тенденции проявлялись и у Н. Кузанского, Дж. Бруно, Б. Спинозы, Ф. В. Шеллинга.

Культурный дуализм как дуализм философский, а также религиозный, выражает по убеждению В. В. Зеньковского, из натуралистических (пантеистических) основоположений – как «эмпирических» (поясним, позитивистко-материалистических) так и «метафизических» (пантеистический имперсонализм, трансцендентализм, человекобожие). В первом случае, человек и его культура «обедняются», возводятся к дарвинизму, материализму и нравственному пессимизму. Во втором – «божественное» признается «сущностью» человека, что порождает «метафизическую антропологию», «метафизический идеализм», которые хотя и сближаются в той или иной мере с христианством, но в целом, принципиально расходятся со святоотеческим учением и не являются христианскими (Зеньковский В. В. Об образе Божием в человеке Вопросы философии 2003: 147–151).

Человек «подобен» Богу, но образ Божий – не в «природе» человека и его души, и потому его нельзя понимать ни «субстанционально», ни как «строение» или «функцию души», но только как способность вечной жизни души. Образ Божий не есть сила, вложенная в душу, ибо в этом случае было бы непонятно, как возникает зло в человеке, и как следствие надо было бы признать естественную, субстанциональную божественность человека, и соучастие его в Божестве, несмотря на тварность – что уже есть явное и нестерпимое противоречие» (Зеньковский В. В. Об образе Божием в человеке Вопросы философии 2003:156). Образ Божий предстаёт как начало динамическое, влекущее к духовному совершенствованию, порождающее такие проявления в душе человеческой как любовь, духовная свобода, способность к творчеству и разум, сообразующийся и в земной жизни с божественным Словом.

Этот вывод принципиально важен для понимания мировоззренческих основоположений культуры и культурологии. Бог вложил в человека не субстанционально данную частицу своей божественности, но, повторим еще раз мысль В. В. Зеньковского, лишь способность, реализуемую в том числе и в культуре, как некое духовное задание.

Смысл духовности, отметим в этой связи, заключается во вложенном в душу человека стремлении преодолеть дуализм божественного и человеческого, трансцендентного и имманентного, условного и безусловного, относительного и абсолютного. Духовность есть динамический порыв, «томление» души человеческой, ищущей совершенства.

Личность сообразуется не только с реальной действительностью, не только с естественноисторическими детерминантами бытия, но и с божественным заданием, с заданной божественной волей способностью к духовной свободе, к жизни по высшим ценностным критериям. Эта способность не нацелена только и исключительно на жизнь вечную, не сводится к бездеятельному, пассивному пониманию божественной воли (в духе отречения от мира земного), но предполагает также и активные, творческие усилия, активную деятельность в имманентно данном бытии, включая сюда и культурное созидание. Реальность дана, «томление» души о безусловном и вечном задано свыше. Важно в этой связи подчеркнуть, что культурный дуализм между данным и заданным выступает не как антиномия, но как противоречие, которое как раз разрешается в процессе духовно-творческого совершенствования, духовного роста человека.

Культура не противостоит религиозной духовности, в своих истоках она действительно вырастает из религиозного культа, на что указывал, как известно, П. А. Флоренский. Причем родство между культурой и религиозным сознанием сохраняется и в современной культуре, причем можно уверенно предположить – сохранится и в будущем. И дело не только в том, что генезис культуры восходит к религиозному сознанию, но и в том, что ценностные ориентации культуры и религии во многом коррелятивны, ибо и та, и другая нацелены на духовно свободное творческое созидание, на духовно-нравственный рост личности, на абсолютные безусловные максимы добра и красоты и др.

Конечно, здесь есть и существенное различие. Там, где религиозная вера опирается на мистические прозрения, на способность понимать священное Слово, на стремление следовать примеру святых подвижников, принимая в качестве критериальной основы личностного выбора в мирских делах, абсолютное, безусловное и вечное, но при этом всецело уповая на жизнь вечную, на бытие в вечности, в том потустороннем мире, – культура во всех своих ориентациях пребывает всецело в этом, воплощенном и тленном мире, являет себя в исторически изменчивых, пространственно-временных формах. Но в бесконечном многообразии этих форм просвечивает родственный религиозной вере побуд к абсолютному, нетленному и совершенному.

Преодоление культурного дуализма возможно при двух непременных условиях: во-первых, в случае отказа от того, что В. В. Зеньковский называет «религиозно-философским окказионализмом», согласно которому вся активность в человеческом мире исходит от Бога, а, во-вторых, при условии преодоления «пессимистического натурализма», согласно которому творческая активность, духовная свобода и устремленность к духовно-нравственному совершенствованию совсем не нуждаются в поддержке со стороны религиозной Традиции и могут быть осмыслены в пределах исключительно научно-теоретического анализа, детерминации естественного и социального характера.

В первом случае обессмысливается человеческая активность как таковая, в том числе и культура как историческая реальность, что приводит к опасному крену в сторону отречения от мира, к утверждению нигилистического отношения к культуре. Во втором случае, т. е. в ситуации утверждения позитивистско-материалистических подходов к культуре и осмыслению ее природы и ее предназначения, снижается духовный потенциал культурного творчества, которое низводится до уровня, удовлетворяющего низменные, «естественные» потребности человека и которое становится развлечением, способом оглупления человека, отвлечением его от искания высшего.

Дуализм между религиозной и светской культурой может углубляться, но может и ослабевать. В постсоветской России он явно ослабевает. В этой связи и перед отечественной теоретической мыслью встают старые, но отнюдь не исчерпывающе изученные проблемы. Назовем важнейшие среди них. Как связаны между собою христианское мировоззрение и рациональная, в том числе и научная рефлексия? Можно ли опираться исключительно на каузальный подход к исторической действительности, игнорируя телеологическое измерение? Если исторически относительное, обусловленное временем и местом характеризует текучее общественное бытие человечества, то какую роль призваны играть здесь абсолютное, безусловное и вечное?

Преодолеть культурный дуализм – актуальная задача современной культурологии. В. В. Зеньковский ясно указал, в каком направлении должно двигаться. Главные вопросы здесь – как совместить христианское мировоззрение и научную рефлексию, телеологию и детерминизм, абсолютное, безусловное и вечное, с одной стороны, и исторически относительное, обусловленное и временное, с другой. Духовная жизнь целостна по самой своей природе. И ущемление любой её сферы может вести как общество, так и личность к деградации, бестиализации.

Культура как важнейшая сторона духовной жизни общества (другие её стороны – знание, общественное сознание, духовная деятельность, наконец, мировоззрение) взаимодействует с мировоззренческими установками личности, исторически определенной социальной группы, в том числе и определяется ими. А потому понять и в том числе теоретически осмыслить истоки образования и смены её исторически конкретных форм – значит принять во внимание всю полноту мировоззренческих проявлений – религиозных, философских, нравственных, эстетических во всех их сложных взаимосвязях и взаимодействиях.

Нельзя, подчеркнем еще раз, застревать исключительно на осмыслении социально-экономических, политических, нравственных, ментальных и других условиях формирования культурно-исторического процесса, игнорируя роль религиозного мировоззрения, избегая проблематики духовного целеполагания. Но равно невозможно при осмыслении культурного процесса оставаться исключительно на религиозно-философском поле, в пределах религиозной телеологии, не обращаясь к анализу исторически конкретных причинно-следственных цепей, ибо культура и есть история, живое целое ценностных миров.

Абсолютизация одной из названных здесь сторон неприемлема уже потому, что ведет к культурному дуализму, а тем самым к односторонним и ошибочным выводам. Историческая заслуга В. В. Зеньковского заключается в том, что он поставил эту проблему. И тем самым обратил внимание исследователей на необходимость ее теоретического осмысления.

1. «Основы христианской философии» впервые опубликована в Франкфурте-на-Майне 1961–1964.

2. Зеньковский В. В. Основы христианской философии. – М., 1997 – С. 91, 21, 153–154, 155, 13

3. Зеньковский В. В. Об образе Божием в человеке // Вопросы философии.2003 – № 12 – С. 147–151, 156.

В. А. Васильченко. Античный скептицизм и современная философия религии

Являясь активным фактором культурной среды, философский скептицизм оказывает весьма многообразное мировоззренческое влияние на формирование общественного сознания, реализующееся, в том числе, и через отношение к феномену религиозной веры. В настоящее время обнаруживаются обширные возможности использования скептической методологии в качестве блокадного механизма экспансивного распространения квазирелигиозных верований и оккультных практик, агрессивной инфильтрации клерикальных идей в сферы политики, экономики, образования. Как отмечает известный американский философ и общественный деятель П. Куртц, скептицизм подчеркивает необходимость постоянного критического и рационального расследования религиозных положений и утверждает, что религиозные воззрения суть вымыслы, создаваемые человеческим воображением ради успокоения экзистенциальной тревоги (Куртц 2005: 15).

Действительно, критика представителем античного скептицизма Секстом Эмпириком околорелигиозных и шарлатанских воззрений традиционно включалась и включается интеллектуалами и вольнодумцами в фонд эпифаний гуманизма и рационального мышления и до сих пор используется как стандарт в прикладных и полевых скептических исследованиях паранормального. В трактате «Против астрологов» Секст Эмпирик объявляет, что халдеи с их гороскопами и учениями о симпатическом отношении между земным и небесным, укрепляют в нас закоренелые предрассудки и не позволяют действовать согласно здравому смыслу (Секст Эмпирик 1976: 174). Его аргументы contra просты, но поучительны. Установление гороскопа невозможно, поскольку халдеи не в состоянии точно определить ни момент рождения человека, так как неясно, с чем его связывать – либо с зачатием, либо с началом или окончанием физиологического процесса родов, ни нужное расположение звезд, которое изменяется из-за непрерывного движения космоса (Секст Эмпирик 1976: 182–184). Если же определяется не точное время, но время в общем и целом, «те, кто родился в одно и то же время, если последнее брать вообще, живут вовсе не одинаковой жизнью, но одни начинают царствовать, другие же старятся в оковах» (Секст Эмпирик 1976: 187–188). Верно и обратное. «Если родившийся под стрелой Стрельца должен, по математическому вычислению, быть умерщвленным, то каким же образом были сразу уничтожены столько десятков тысяч варваров, сражавшихся против греков у Марафона? Ведь не существовал же, конечно, для них всех один и тот же гороскоп. Если тот, кто родился под чашей Водолея, должен погибнуть вследствие кораблекрушения, то каким же образом утонули одновременно те греки, которые возвращались от Трои» (Секст Эмпирик 1976: 188).

Далее, само установление созвездий есть результат условной разметки небесной сферы. «Каждое из животных не является непрерывным телом и таким, которое было бы скреплено с предыдущим и связано с последующим так, чтобы посередине не оказывалось бы никакого промежутка, но оно состоит из рассеянных звезд, содержащих те или иные промежуточные расстояния и дискретные части, будь то в середине, будь то у краев. Отсюда, поскольку животные зодиакального круга очерчены исчисляемыми частями, то обязательно с необходимостью возникают ошибки у тех, кто наблюдает с земли, поскольку от них ускользает, является ли соответствующее промежуточное расстояние концом предыдущего животного или началом того, которое восходит в дальнейшем» (Секст Эмпирик 1976: 186).

Наконец, Секст Эмпирик отвергает астрологию и на основе общеметодологических соображений. «Если предсказание хочет стать надежным, необходимо, чтобы одно и то же взаимоотношение звезд наблюдалось не один раз для чьей-нибудь жизни, но многократно» (Секст Эмпирик 1976: 190), чего астрологическая наука обеспечить не может.

Впрочем, не только народная мифология, но и сами рациональные основы религиозной веры подвергаются у Секста Эмпирика глубокой деструкции, так что в итоге он заключает о непостижимости и невосприемлемости божества (Секст Эмпирик 1976: 319).

После сказанного использование скептической методологии для эффективной профилактики распространения псевдонаучных и псевдорелигиозных патологий общественного сознания становится, казалось бы, вполне оправданным. Однако подробное обсуждение скептической критики понятий бога, провидения, души, равно как и опровержений предрассудков народной религии, быстро проясняет случайность включений в их корпус прямолинейных рациональностей и апологий здравого смысла. Так, критику понятия бога у Секста Эмпирика открывает следующая преамбула: «Следуя жизни без догм, мы высказываемся, что существуют боги, и почитаем богов, и приписываем им способность провидения» (Секст Эмпирик 1976: 317). Оказывается, существует ракурс, в котором скептицизм и религиозная вера вполне совместимы. Более того, исследуя современные ему нравы и обычаи, Секст Эмпирик часто оказывается не на высоте научных представлений даже своего времени, употребляя систематически и безо всякой критики экзотические факты – то о женщине, принимавшей без ущерба для себя тридцать драхм цикуты, то о стольнике Александра Македонского, который, попав на солнце или в баню мерз, а в тени согревался и т. п. (Секст Эмпирик 1976: 223).

Свойственную Сексту Эмпирику толерантность к подобного рода противоречиям филологический анализ объясняет эклектическим и компилятивным характером его сочинений, механически склеивающих культурный окол фактов, цитат, мнений, анекдотов. К таким выводам приходит известный чешский филолог К. Яначек.

В. М. Богуславский обратил внимание на то, что антирелигиозная аргументация у Секста изображается гораздо убедительнее и занимает почти вдвое больше места, чем прорелигиозная (Богуславский 1990: 19), так что сразу видно, где искренний пафос, а где постмодернистская игривость. Действительно, рассматривая понятие божественного как творческого начала космоса, Секст изменяет своей обычной манере уравновешивать оппозиции, переходя в отношении тех, кто отстаивает атеистические взгляды, на весьма щадящий режим критики. И астрологию как науку он отвергает полностью и категорически, не прилагая здесь своих обычных сентенций о необходимости воздержания от суждения.

Однако прежде, чем директивно интерпретировать тексты Секста Эмпирика необходимо посмотреть, не образует ли логика изложения им материала некоей закономерной структуры. Тестами для адекватной оценки теории должны служить ее собственные мотивы, а не близкие и понятные интерпретатору образцы. Сам Секст Эмпирик так объясняет стратегии своей аргументации: «Как врачи телесных страданий имеют различные по силе лекарства и для сильно страдающих употребляют сильные, для слабо страдающих – слабые, так же и скептик приводит различные по силе рассуждения: для тех людей, которые сильно подвержены опрометчивости, он прибегает к полновесным рассуждениям и таким, которые могут основательно разрушить гордое состояние догматиков; к более легким он прибегает для тех, чья гордыня не так глубока и легко исцелима. Поэтому исходящий из скепсиса не боится нарочно приводить то полновесные по вероятности рассуждения, то кажущиеся более слабыми, так как даже их ему часто достаточно, чтобы совершить преднамеченное» (Секст Эмпирик 1976: 379–380). Этот необходимый промежуток обнажает макропрофиль скептической риторики. Скептические доказательства против догматиков носят характер вспомогательных гипотез в косвенном умозаключении и могут быть отброшены после проведения вывода. Секст Эмпирик не связан своими доводами, которые он черпает и из арсенала изощренных стоических силлогизмов, и из копилки магических представлений и народных суеверий.

Методологический принцип Секста Эмпирика – «все сгодится» – сближает его учение с методологическим анархизмом П. Фейерабенда, который также считал возможным брать взаймы у народной мифологии, не разделяя при этом ее установок. Как пишет П. Фейерабенд, «нельзя забывать, сколькими изобретениями мы обязаны мифам! Они помогли найти и сберечь огонь; они обеспечили выведение новых видов животных и растений, и часто более успешно, чем это делают современные научные селекционеры; они способствовали открытию основных фактов астрономии и географии и описали их в сжатой форме; они стимулировали употребление полученных знаний для путешествий и освоения новых континентов; они оставили нам искусство, которое сравнимо с лучшими произведениями западноевропейского искусства и обнаруживает необычайную техническую изощренность; они открыли богов, человеческую душу, проблему добра и зла и пытались объяснить трудности, связанные с этими открытиями; они анализировали человеческое тело, не повреждая его, и создали медицинскую теорию, из которой мы еще и сегодня можем многое почерпнуть. При этом люди далекого прошлого совершенно точно знали, что попытка рационалистического исследования мира имеет свои границы и дает неполное знание. В сравнении с этими достижениями наука и связанная с ней рационалистическая философия сильно отстают, однако мы этого не замечаем. Запомним хотя бы то, что имеется много способов бытия-в-мире, каждый из которых имеет свои преимущества и недостатки, и что все они нужны для того, чтобы сделать нас людьми в полном смысле этого слова и решить проблемы нашего совместного существования в этом мире» (Фейерабенд 2007: 26–27).

Таким образом, скептицизм не отрицает религиозную веру, но лишь сепарирует ее от рациональной теологии. Секст Эмпирик называет нечестивой не веру в бога, но попытку доказать его существование (Секст Эмпирик 1976: 319). Что заявление Секста о почитании им богов и веры в провидение не является случайным и формальным подтверждает и приводимый у Диогена Лаэрция и сильно смущающий исследователей факт, согласно которому основатель античного скептицизма Пиррон был избран своими соотечественниками, жителями города Элиды, верховным жрецом (Диоген Лаэрций 1979: 380).

Адекватный аналог скептического отношения к религиозной вере можно обнаружить в философии религии Л. Витгенштейна.

В кратких и отрывистых репликах витгенштейновских афоризмов отчетливо проступает представление о некомпетентности нашего обычного языка для обозначения событий религиозной веры. Уже в «Логико-философском трактате» он отмечает, что Бог не проявляется в мире (Витгенштейн 2008: 216), который суть факты в логическом пространстве (Витгенштейн 2008: 36), и что предложение не может выражать ничего высшего (Витгенштейн 2008: 212). Поздний Витгенштейн нисколько не изменяет данному настроению. В лекциях о религии (записанных его слушателями) ярко и многогранно показывается холостой ход манипуляций с логической аргументацией применительно к религиозной жизни. Религиозные истины лежат вне обычных критериев достоверности.

Таким образом, интенсивная продукция скептической аргументации в современных исследованиях религиозных феноменов лишь частично и только в некоторых специализированных аспектах разрушает религиозные притязания на истину. В целом она форсирует своеобразный вариант реабилитации религиозной веры, что далеко не всегда осознается адептами неоскептицизма.