Читать книгу "Культура и мир"

Инициация возмужания, как и любая инициация, направлена на создание чего-то сверхличностного, а именно сверхличностной надколлективной памяти индивида. Создание целостной структуры личности является «вторым рождением», в которой трансперсональное нуминозное воспринимается как толчок (подвиг) откуда индивид (посвященный – герой), ведет свое существование.

Итак, возможно утверждение, что маргинальные поля, лишенные профессионально-штампованной оформленности, позволяют восстановить креативно-художественную идентичность мастера, вскрывая наиболее чувственные и глубинные интенции человека.

«Маргинальные территории души, откуда исходит творческий импульс, в то же время располагают в себе источники экзистенционального самоопределения человека. Они питают сознание импульсами бессознательного, формирующими смыслы, и те же импульсы создают творческое напряжение в душе. В связи с этим можно говорить об экзистенциональной концепции художественного творчества, в связи с которой субъектность художника может быть обозначена как маргинальная.

Таким образом, маргинальная эстетика выражает идею эстетического отклонения от имеющегося канона, а маргинальное – это то, что обретается на границе освоенного культурой пространства. И можно предполагать, что именно маргинальный художник достиг в настоящее время подлинной самореализации в своем творчестве» (Старовойтов 2006: 24).

Маргинальное искусство (по мнению автора) является закономерным психо-этно-историко-культурным явлением художественной эволюции в историческом времени.

И если проследить истоки явления, то, вероятно, возможно обратится к Великим географическим открытиям, и даже глубже, к экспансиям Римской империи и Византии.

Ситуации внутри империальных, а впоследствии межконтинентальных миграций создавали совершенно новую модель пространственно-временных ощущений (расширение представляемого пространства в ускоряющемся течении времени).

В рефлексию эмоциональной вовлеченности проникали все новые и новые впечатления и далее обобщения размывающие, а затем и стирающие границы различных явлений видимого мира.

Расширение сознания неминуемо приводило к расширению спектра бессознательных импульсов. Постоянные войны исторического времени этому помогали.

Этнические границы также размывались в ретроспективе исторического времени, создавая открытие маргинальные поля, не «поверхностного слоя коммуникации», а наоборот, глубинных психических процессов. Нуминозное стремление в необходимости постоянной защиты апеллировало к мифопоэтическому мышлению, художественно оформляющему паттерны бессознательного. Архетипы Матери и Воина-героя создавали мутированные персонажи индоевропейской традиции, а затем включения в них мифологем вновь открытых континентов.

Христианская религия Византии, а впоследствии Ислам Османской империи, сформировали новый пласт маргинальных полей, на уровне мистического опыта этих религий.

Универсальный сплав языческого коллективного бессознательного, религиозного сознания средневековья и устойчивой мотивации на прибыль и успех в индустриальном обществе Нового времени, с его урбанистически-технически массовой формой мышления, усиленной появлением транспорта и массовых коммуникаций, действительно породили трансментальный уровень мышления лиминалов, стремящихся уйти от состояния пограничного существования (не только в пространстве, но и в социально-ролевом статусе), но уже не имеющих яснопредставляемой модели подражания этнической сопричастности.

Маргинальные поля культуры XX века расширились также за счет ризомного мышления полифункционального опыта наукознания.

Эволюционирование философской мысли от платонизма, неоплатонизма, учения гностиков к классической философии привело в середине XX века к стремлению структуралистов понять и исследовать внутренне-глубинную структуру явлений.

Обращаясь к ментальным глубинам мировой истории, также происходит закономерное погружение в глубины «младенчества человечества», для которого базовыми концептами освоения мира была мифопоэтика бессознательного, непрерывно порождающая художественные образы зримой защиты – архетипы. Архетипы – микро-образы человеческой ментальности, вбирая в себя элементы взаимодействующих традиций в историческом времени, создают поэтическую макросферу художественных представлений о космосе, выраженных в формуле Уробороса.

В ситуации современного изобразительного искусства обращение к героике Святого Георгия – змееборца-воина-защитника, изображение которого своеобразно своей двойственностью: сакрально-иконографичным содержанием и экспериментально-светской манерой исполнения в искусстве XX—XXI веков.

Сюжет «Чуда Георгия о змие» в пространстве современной России один из наиболее популярных. Огромное количество произведений в различных видах искусств – от графики, живописи, росписей по стеклу, тканых картин до монументальной скульптуры и различных визуальных объектов.

В искусстве сегодняшнего дня не существует точных обозначений стилистики и техники художественных произведений. Смешанная, часто коллажная техника заняла доминирующее место в творчестве мастеров живописи. Также терминология «народная», «академическая», «современная» скорее относится ко вчерашнему дню, нежели к обозначению искусства сегодняшнего дня. Пожалуй, наиболее адекватным времени является термин, пока не получивший научного обоснования, но часто употребляемый в художественной среде – «живое искусство». Этому искусству свойствен плюрализм, уничтожающий рамки между элитарным, массовым и народным, художники которого, наработав свой единственный, неповторимый прием, зачастую обращаются к игре смыслов и форм выражения – искусству ар-брюта, воплощая гончаровское «всёчество» в инверсию окружающих объектов.

Отринув правила академического канона, маргинальный художник довел до совершенства несоответствия: его перспективы не выверены, пространство основывается на комбинациях различных точек зрения: не соблюдаются ни соотношения размеров, ни анатомические пропорции использование контуров, цветовых плоскостей, фактуры полутонов противоречат оптическому восприятию, нереалистические упрощения чередуются с чрезмерно преувеличенными деталями фигуративных ременесценций.

Маргиналы «живого искусства», взяв на вооружение опыт наива, дадаизма, ар-брюта проявляют совершенное безразличие относительно эстетических и культурных норм. Не соблюдаются ни выверенность сюжета, ни привычные техники исполнения, ни наработанные приемы. Используются материалы, которые они видят вокруг себя и которые несут некий отпечаток, намек на присутствующую культуру.

Часть художников включает объекты окружающей среды в континуум своих произведений, и каждый из этих артефактов предметного мира может получить статус эстетического. Все, что видит глаз и чувствует художник, может быть объектом творчества – решающее значение здесь имеет выбор наблюдателя, специфика его восприятия и способ наблюдения.

В работах современных художников вариативность цвета, линии, комбинаторики предметов и состояний непредсказуемы: колорит, привидевшийся сначала таким звучным, может быть темен и сдержан, вспышки яркого цвета очень скупы, а чернота решительно преобладает в картинах, придавая им некоторую суровость, порой даже мрачность. В них не изображено решительно ничего сверхъестественного, небывалого: сюжеты, как правило, почерпнутые из обыденной жизни, заурядно просты; иные детали, фигуры, даже целые эпизоды повторяются в разных вариантах, что могло бы даже навести на мысль об однообразии или недостатке воображения. В некоторых работах нет ни аллегорий, ни символов, ни скрытых намеков, требующих комментария, композиция которых состоит из комбинаций предметов быта, вырванных из их функциональной необходимости и соединенных в нелепых несоответствиях. Другие же произведения сплошь наполнены личностно-субъективной символикой, понятной лишь самому автору, что является предложением к диалогу между художником и зрителем.

Художники «живого искусства» показывают обесцененные ценности вечного мира, размышляя над их необходимостью в жизни людей, они пытаются определить статус человека и предмета в современной культуре. Эпатируя своим искусством, художники стремятся доказать, что каждое их произведение – это огрубленная оболочка мифологемы четко рефлексирующей души. Быть понятным реальным миром – не всегда их удел.

«XX век всем строем стремительно-парадоксального исторического движения вызвал к жизни в искусстве нечто «новое», не представимое ранее – по яркому вызову, по интенсивности, – что сразу же поставило художество в совсем иные ряды его культурной значимости» (Делёз, Гваттари 1998: 208).

«Живому искусству» приходится нелегко в определении значимости художественного статуса произведения. Критерии оценки весьма размыты, а штампованных правил, подобных оценке произведений академических стилей, вообще нет.

Методы осмысления и описания произведений искусства расширяются, захватывая в свой круг различные объекты художественной реальности.

В процессе развития искусствознания как науки возможно выделить основные методы исследования произведений искусства:

– иконографический метод (появившись в период зарождения официального искусства древних государств и религий, в самом процессе создания произведения, а конкретно искусствоведческим стал в XVIII–XIX веках) раскрывает основы образной системы произведения, мифологемы сюжета, канон композиционного построения.

– формально-стилистический метод выявляет принадлежность произведения тому или иному стилю, раскрывая через особенности изображения закономерности рефлексии художника определенной эпохи.

– описательно-имперический метод, появившись в эпоху Просвещения (XVIII в.), был направлен на искусствоведческий анализ атрибутирования и классификацию художественных произведений, также на определение ценностного статуса произведения и включение его в музейные и фундаментальные частные коллекции.

– метод сравнительного искусствоведения появился с расширившимися коммуникативно-тиражированными и электронными ресурсами мировой цивилизации XX века. Определилась возможность создания «банка данных» художественных произведений, позволяющих более детально и основательно изучать творчество конкретных мастеров, а также на базе эмпирических исследований рассматривать стилевые признаки эпохи.

Искусствоведам здесь отведена роль бесстрастных судей в процессе ориентиров оценки и проведения реставрации.

Возможен также ментально-семантический метод искусствоведения (термин, обозначенный автором), который является опытом отраслевого интегрирования гуманитарно-антропологических наук XX века. Он дает возможность исследовать личностные мотивации человека через ментальные признаки и их символические коды, заключенные в каждом выверенном временем художественном произведении.

Процесс индивидуации связан с постоянным восприятием и рефлексией – формирующей воображение художника, и выраженный в конкретных произведениях искусства, которые, в свою очередь, способствуют духовной саморегуляции и процессу самоидентификации личности через воспринимаемую модель подражания.

Психические же процессы социализации и аккультурации проявляются в постоянном порождении символов, имеющих смысл (рациональное начало), и образов (иррациональное начало).

В супраментальной парадигме современной культуры наиболее важным является вычленение ментальных признаков этносов в их историческом развитии. Определение паттернов этнических традиций и ментально-личностных форм выражения, закрепленных в народной памяти, возможно через семантические коды художественного произведения, актуализируемые глубинной психологией.

На самом деле ментально-семантический метод уже существует в анализе художественных произведений. Панорамно-парадигматические «образные цепочки» исследования, инверсионно направленные в глубины психики на отыскание в них паттернов видимой репрезентации характерны для самих представителей аналитической психологии: К. Юнга, Э. Ноймана, Д. Кемпбелла, Ю. Моник и многих других. Ярко высвечен данный метод в работах этнолингвистики и литературы: М. Элиаде, Ю. Лотмана, В. Проппа, В. Шилова, С. Михайлина и других.

В анализе пространственных видов искусства каждая глубокая работа обнаруживает элементы ментально-семантического метода.

Существуют эпохи, ориентированные на тропы, но существуют также и эпохи, где культурно – значимым становится отказ от риторических фигур. В качестве эпох, отказавшихся от троп можно назвать раннее Средневековье, Барокко, Постмодерн.

Именно художники постмодерна более других отходят от академических штампов, подчеркивая свою нигилистическую исключительность.

Московские и ленинградские художники, пройдя путь от «оттепели» к постмодерну, с огромным рвением начали осваивать пространство европейского модернизма.

Полистилизм конца XX века ярко выражен в креативном творчестве московских мастеров, для которых приобщение к православным святыням явилось интересным.

Количество московских художников, обратившихся к теме архетипа – защиты – победы, выраженной в образе змееборчества «Чудо Георгия о змие», огромно, возможно перечислить лишь некоторые из них: Церетели З., Азбуханов Р., Табунов М., Маценко С., Хохрякова А., Кудряшова, Нагий А. и В., и другие.

Рассматривая творчество петербургских художников современности видны предпочтения философии экзистенциализма и эстетики экспрессионизма, переживающих в это время один из этапов своего развития. Экспрессионизм начала XX века объединил две крайности: последовательное очищение формы во имя движения строгой выразительности символа с одной стороны, и язык, предельно нагруженный поэтическим смыслом, с другой.

Экспериментальное искусство XX века, начав путь в импрессионизме, пройдя многие «этапы» – «измы» в своем развитии, дошло до крайней точки беспредметности – абстракции в 20-е годы. Объект, доведенный до крайности абсурдного изображения, мог существовать только в мыслях и идеях художников середины века, и именно эта замена предмета мыслеобразами получила название концептуализм.

Существование произведения на уровне идей продолжалось недолго и уже в 40–70-е годы начался период «повторного опредмечивания» минималистки творческих художественных фантазий.

Процесс «повторного опредмечивания» реальности начался с объединения первично разделенных и вычлененных художественных течений: абстрактный экспрессионизм, мистический реализм и т. д.

Для ленинградской школы 80–90-х годов характерно формирование экспрессивных опытов различных креативных акцентуаций. Для творческой же группы с неофициальным названием «Три богатыря» (Феликс Волосенков, Валерий Лукка, Вячеслав Михайлов) характерно самовыражение в стилистики концептуального экспрессионизма. Основными концептами художников содружества являются: глубокое эмоциональное вчувствование в сюжет, граничащее с самоотречением, стремление создать свою собственную иконографию образной системы, применение стилевой пермутации и ироничного «художественного цитирования» и, самое главное, создание новой техники для исполнения произведения; техники возбужденного левкаса. Возбужденный левкас – в своей образной структуре – посыл к технике русской иконописи, его же функциональной основой является включение одновременно нескольких операций:

1. грунта-подкладки (гипс, клей ПВА, вата, тряпки, целлюлоза, краски, сухой красочный пигмент);

2. красочно-фактурного материала;

3. структурирование образно-живописной ткани.

Объектно-материальная масса (возбужденный левкас) дает возможность создавать живописную картину рельефного, почти скульптурного вида, так как творили «православные образа» иконописцы раннего средневековья.

Экспрессивной же остается манера письма: изломанность художественной формы, подчеркнутая контрастами красок и светотени, резкое смещение планов изображения.

Интересно, что «богатыри» питерского постмодерна обращались к сюжету «Чудо Св. Георгия о змие» не однажды.

Этот сюжет интересен и другим Петербургским художникам: С. Ковальскому, Е. Орлову, Ю. Галецкому, А. Гаврильчико, А. Герасимову, А. Федорову, В. Сухорукову, В. Рожкову, А. Кочу, В. Ситулину, В. Лисунову (отождествляющего себя в автопортрете с «принцем на белом коне») и многие другие.

В каждом из этих произведений ощущается стремление сопричастности к великим делам и победам Св. Георгия, а значит в процессе творчества совершается непрерывная индивидуация собственного Эго.

По своей эстетической модели это искусство, продиктованное чувством, раскрывает трансцендентную сущность вещей, в их нечётко прописанной форме.

В Петербурге в 2008 году в выставке, посвященной Дню Святого Георгия, приняли участие петербургские художники и члены Академии современного искусства бессмертных – художественно-творческого объединения признанных мастеров современного искусства.

1. Богемская К. Понять примитив. Самодеятельное, наивное и аутсайдерское искусство в XX веке. – СПб.: Алетейя 2001.

2. Великие художники XX века//авт. – сост. Богданов П. С., Богданова Г. Б. М.:Мартин,2001.

3. Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия?. – СПб.: Алетейя, 1998.

4. Калиганов И. И. Георгий Новый у восточных славян. – М.: Индрик, 2000.

5. Малевич К. Художник и теоретик. Альбом. / Тексты Е. Н. Петровой и др. – М.: Советский художник, 1990.

6. Синий Всадник / под ред. В. Кандинского и Ф. Марка. – М.: Изобразительное искусство, 1996.

7. Старовойтов А. Маргинальная эстетика арт-терапии: Доклад. – Ялта, 2006.

А. Г. Ипполитова. Веротерпимость как форма толерантного сознания

В современной культурологии тема толерантности является одной из самых важных, поскольку данный феномен противопоставлен любой форме проявления экстремизма и нетерпимости. Цель данной статьи – охарактеризовать веротерпимость как одну из форм толерантного сознания. Поскольку именно религия, выступающая носителем духовных ценностей и зачастую менталитета разных народов, является важнейшим средством межкультурной коммуникации. И, между тем, в научной литературе мы практически не встречаем дефиниции «веротерпимость» как теоретической категории. Поэтому актуальность очевидна.

Итак, толерантность (в буквальном смысле слова, терпимость) обозначает мирное восприятие чужой культуры и признание культурных различий как таковых. Поэтому развитие толерантности возможно в условиях диалога культур. Но данная категория – приобретаемая и по замечанию В. Тишкова «намеренно культивируемая личностная установка и коллективная позиция как реакция и условие существования сложных обществ» (Тишков 2003: 314). Очевидно, что процесс становления толерантного сознания невозможен без соприкосновения с иными этническими и религиозными культурами, даже связан с преодолением конфликтов, негативного влияния ксенофобии. Так, Д. С. Лихачев писал, что «индивидуальные особенности народов связывают их друг с другом, заставляют их любить народ, к которому мы даже не принадлежим, но с которым столкнула нас судьба» (Лихачев 2006: 144). Духовная жизнь нации невозможна без толерантности, поскольку именно она позволяет объективно оценивать культуру «чужака» и свою собственную. «Народы, в которых патриотизм не подменяется национальным «приобретательством», жадностью и человеконенавистничеством национализма, живут в дружбе и мире со всеми народами» (Лихачев 2006: 149). Итак, толерантность – феномен, без которого невозможна жизнь многонационального и многоконфессионального социума. Именно поэтому современные научные разработки сконцентрированы в области социальных программ, цель которых – формирование культуры мира, ненасилия и одновременно утверждения национальных культур (Цаллагова 2003: 161–162), подразумевают не только демонстрацию ценностей родной культуры, но и контакт с другими народами. Очевидно, что толерантность необходимо воспитывать, формируя так называемое толерантное сознание.

Одной из важнейших форм толерантного сознания в современном обществе является веротерпимость. Религия является основой для культурного единства наций. Вера выступает основополагающей характеристикой национального «Я». Например, русские, как в собственном восприятии, так и для других народов, отождествляются с православием и православными ценностями. На основе православно-христианских ценностей в отечественной культуре выстраивался диалог с другими народами, создавалось культурное пространство «единоверцев», которые воспринимались как союзники и с которыми выстраиваются отношения на основе толерантности. Идентичный феномен можно обнаружить и в мусульманской культуре, где каждый мусульманин независимо от национального происхождения воспринимается дружественно на том основании, что обладает общей духовной основой – исламом.

Однако, если культурное пространство одного вероисповедания способно к преодолению ксенофобии на этническом уровне, то столкновение с представителями других религий часто приводит к конфликту. Религия, к сожалению, становится идеологическим оружием экстремистов. Здесь можно привести очевидные примеры: террористическая деятельность мусульманских экстремистов, гражданская война в Афганистане, локальные войны (в том числе и в России в Чеченской республике в 90-е гг. XX века), выступления католиков в Северной Ирландии и др. Вот далеко не полный перечень конфликтов на религиозной почве.

Противопоставить такому сепаратизму необходимо, в первую очередь, саму религию, актуализируя в ее социальных ценностях и установках такое качество как веротерпимость. Рассуждая о сущности веротерпимости, следует сказать о том, что все вероисповедания предлагают нам универсальные нравственные ценности, гуманистические идеалы. Человеколюбие и поиск единства, или гармонии, характерен для всех вероисповеданий. Именно поиск общих положений в вероучениях позволяет рассуждать и о возможности формирования веротерпимости, особенно если речь идет о родственных вероучениях. Например, общие мировоззрение, картина мира, история и судьба объединяют монотеистические религии иудаизм, христианство, ислам и даже зороастризм. Безусловно, удачный пример религиозной консолидации нам демонстрирует буддизм, генетически связанный с индуизмом, он не только органично сосуществует с данным вероучением, но выстроил диалог и с другими вероисповеданиями. Это доказывает факт, буддизм никогда не развязывал религиозных войн (Мень 2001: 82).

Вообще, если мы говорим о религиозной философии вероучений, то в мировых религиях обнаруживаем идею признания единства мира, причем выражаясь современной научной лексикой, единства в многообразии культурных форм, что выражается в наднациональном характере и одновременно признании индивидуального духовного пути человека и отдельных социумов.

В целом, веротерпимость может проявляться в культуре в разных формах, а именно:

– как политический и общественный принцип построения мирных отношений;

– как философско-мировоззренческий взгляд на природу религий, обладающей общечеловеческой универсальной основой;

– как поиск индивидуального духовного пути через приобщение к гуманистическим ценностям иноверцев.

Следует раскрыть смысл веротерпимости в каждом из предложенных тезисов. Исторический опыт свидетельствует, что веротерпимость в общественно-политической сфере способствовала не только регуляции взаимоотношений между разными народами, но и формировала единое социокультурное пространство. Хотя, зачастую цель у такой политики была предотвратить возможные конфликты. Сколь это не парадоксально, но первым государством, проводившим в жизнь политику религиозной терпимости, становится Монгольская империя. Об этом рассуждает в своей переписке с Л. Н. Гумилевым П. И. Савицкий (из писем Савицкого). При этом, характер веротерпимости монголов не связан с ментальным принятием православных, мусульманских или буддистских ценностей, а являлся необходимым рычагом в управлении покоренными территориями: «Веротерпимость – это реальный факт. Но связана он не с национальной историей монголов – в ней достаточно и нетерпимости… а с потребностями жизни Империи, «Монголосферы». Веротерпимость эта – имперское решение Чингис-хана…», – пишет П. И. Савицкий (из писем Савицкого). Вероятно с «имперской» политикой связана и терпимость средневекового мира, признававшего религиозный статус христиан иудеев.

Веротерпимость как политический принцип действенно функционировала и в императорской России (Ивашко). Так, особой вехой в развитии межрелигиозных отношений в отечественной культуре стал указ Екатерины II, которая у российских буддистов была провозглашена одним из воплощений Будды, а в мусульманской среде получила уважительное прозвище Эби-Пашта (Бабушка-Царица) (Алов, Владимиров, Овсеенко 1998: 260).

Примечательно, что действительное воплощение принцип веротерпимости нашел в жизни российской армии (Осташкин, 1998). А это свидетельствует уже о создании единого социокультурного пространства, формировании общей идентичности. Ведь офицеры, являвшиеся православными, католиками, иудеями, мусульманами обладали общими патриотическим установками и ценностями. А солдат, приносивший присягу в присутствии своего священнослужителя на Коране или Библии, воспринимал службу как сакральный долг, а следовательно «верой и правдой» служил России.

В целом, закономерно, что именно в России появляется философская традиция, рассматривающая разные вероучения в качестве носителя общечеловеческой универсальной основой. Идеи религиозной терпимости именно на духовном уровне, единства на основе равнозначного диалога находят свое воплощение во взглядах русских религиозных философов (Ильин 1991: 292; Соловьев 2000: 192; Трубецкой 1993: 90; Фараджев 2002: 208) и исламском просвещении (джадидизм) (Гаспринский 1992: 91–102; Ибрагим 2002: 239). Общекультурно-религиозное пространство, основанное на органичном дружественном взаимодействии разных религий – вот та мысль, которая была сформулирована накануне революции в России. Но это не единственный исторический пример, демонстрирующий нам возможности консолидации социума с разными верами не на политической, а в большей степени менталитете. Сегодня в условиях религиозного возрождения, иерархи РПЦ и мусульманские лидеры призывают к разумному диалогу, подчеркивая общность исторической судьбы православных и мусульман России (Гайнутдин Равиль 2004: 320; Патриарх Алексий 1996: 5), все чаще говорят о том, что религия становится средством манипуляции для достижения политических целей, далеких от принципов и идеалов православия и ислама.

Наконец, следует раскрыть третий тезис. Поиск индивидуального духовного пути через приобщение к гуманистическим ценностям других религий особенно характерен для культуры XX столетия, в котором популярность приобрели идеи экуменизма. Доказательство тому – возникновение философских учений, объединяющих христианскую традицию с учениями Востока. Например, «Агни-йога» Н. К. Рериха.

Характерно, что приобщение к духовному знанию, религиозной философии другой религии сегодня не ведет к потере собственной религиозной идентичности. Например, человек, называющий себя православным верующим может заниматься восточными единоборствами и практикой медитации (например, популярная сегодня йога). Возможно, такой парадокс является одним из признаков глобализации, ломающим стереотипы замкнутости. Но это тема для отдельного научного анализа. Тем не менее, любой неортодоксальный верующий, может себе позволить молитву в «чужих» храмах, привезти из деловой или туристической поездки религиозные символы других вер, которым станет придавать сакральный смысл. Мы можем присутствовать на религиозном обряде иноверцев и вообще посещать (в информативных или личных целях) святые места различных конфессий. Все перечисленное не вызовет общественной агрессии или порицания. Тем не менее, следует отметить, что смена вероисповедания, влекущая за собой, трансформацию идентичности, по-прежнему вызывает в обществе неоднозначную оценку.

В любом случае, содержание веротерпимости очевидно: уважение и признание ценностей разных религий, поиск диалога культур на основе взаимного интереса и сосуществования. Веротерпимость позволяет отдельно взятому человеку ответить на глубоко личные вопросы поиска бытия, гуманной основы существования, поскольку позволяет расширить горизонты веры через признание и познание разных религиозных традиций.

Безусловно, данный текст не может претендовать на полноту раскрытия содержания темы. Здесь лишь обозначены основные контуры феномена «веротерпимость». Но, следует подытожить, что веротерпимость, так же как и толерантность, характеристика социальная, нуждающаяся постоянно в поддержании через практику и «воспитание». Взаимодействие с другой религией должно строиться на основе взаимоуважения и знания чужой и своей традиции. Только в таком случае мы можем говорить о веротерпимости как форме толерантного сознания.