Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

Кукуратор увидел, что Судоплатонов тоже смотрит на картину. В глазах генерала читалось сомнение.

– Все не привыкну никак, – сказал кукуратор.

– Я тоже, – ответил Судоплатонов.

– Докладывайте, генерал. Какие новости?

– Новостей две. Первая скорее комичная. У шейха Ахмада инсульт от ваших яблок. Был неделю назад, сейчас только узнали.

Кукуратор покачал головой.

– Как раз про него думал. В смысле, про инсульт. Как это случилось?

– Вы послали ему лукошко. Ну он и поделился со своими шахидками. Похоже, за недотрах его сильно избили. И на этом вот фоне…

– Серьезная проблема?

– Нет. Кора не пострадала. Зарастят сосуд, и все будет в норме.

– Ага, – усмехнулся кукуратор, – а я-то думаю, чего он гадит по мелочам. Слышали про диверсию на спецпоезде? Он что, злобу затаил?

– Нет, бро, это не он.

– Точно?

– Я с ним уже говорил. Ахмад на нас вообще не грешит. Он полагает, что его инсульт – это предупреждение «Открытого Мозга» из-за картельного сговора. Ну, по поводу рекламных тарифов.

– Очень может быть, – кивнул кукуратор. – Я бы в первую очередь тоже на них подумал. А почему тогда атака на наш поезд?

– Я спрашивал. Ахмад про нее даже не знает. Говорит, это вообще не его люди и не его методы. Похоже, не врет – взрывчатки не было. Ни поясов, ни мин. Ахмад, как вы знаете, умеет пускать поезда под откос.

– А кто тогда?

Судоплатонов пожал плечами.

– Пусть выяснит Шкуро. Проект вел он.

Кукуратор вздохнул.

– Не люблю, когда в уравнениях много неизвестных… Открою секрет – я и в университете поэтому не доучился… А вторая новость?

– Ваш приказ выполнен, – ответил Судоплатонов. – Мы проникли в симуляцию Прекрасного.

– Святотатство, – всплеснул руками кукуратор. – Натуральное святотатство. Надеюсь, оно того стоило. С этого и надо было начинать. Рассказывайте скорее.

– По-скорому не получится, – улыбнулся Судоплатонов. – Там все сложно. Много непонятного.

– Тогда не торопитесь. Итак?

Судоплатонов сотворил стакан воды и неспешно ее выпил.

– Как вы знаете, бро, – сказал он, – баночная мифология утверждает, что в восходах и закатах Гольденштерна манифестируется его личная религия. И мы действительно наблюдаем нечто величественное и необычное. Нет оснований сомневаться, что Прекрасный до сих пор находится внутри симуляции. Но сама симуляция… Это нечто очень странное. В некоторых аспектах почти неописуемое.

– Постарайтесь объяснить.

– Ротируется один и тот же базовый сценарий. Скрипт начинается с просмотра записи реального имплант-фида с нулевого таера. Выбор происходит по неясному принципу. Возможно, просто наугад. Боливийский крестьянин, французский имам, американская велфердюдесса, московская лицеистка, африканский лоер – это может быть кто угодно, система не прослеживается. Нельзя сказать, что это обязательно приятный опыт – часто он травматичен. Прекрасный проживает жизнь этого человека и сталкивается со всеми ее невзгодами. Он не помнит, кто он на самом деле, поэтому на этой фазе Гольденштерна правильно называть субъектом симуляции. В субъективном хронометраже этот отрезок может занимать до нескольких десятков лет. В реальном баночном времени на это уходят поздний вечер после заката и часть ночи.

– Время убыстряется? – спросил кукуратор.

– Скорее, убыстряется восприятие. К середине ночи система выстраивает нейросетевую модель таргет-фида, и начинается фаза собственно симуляции. В ней появляется внешний Гольденштерн, часто замаскированный под кого-то другого. В это время субъект симуляции много думает про величие Прекрасного. Ему кажется, что за ним следят. Часто он вступает в связь с привлекательным для себя индивидуумом – моделью, красавцем-воином, кукухотерапевтом, вождем племени, жрицей, мифологической фигурой и так далее. Это довольно приятная часть опыта, потому что в ней переживается первозданная свежесть любви. Затем обстоятельства приводят субъекта симуляции на край бездны…

– В фигуральном смысле?

– Нет, в самом прямом. Это может быть заброшенная шахта, вулканический кратер, в общем, какая-нибудь пропасть. Эта же пропасть прописывается в памяти субъекта ретроспективно – как нечто уже знакомое и понятное, чтобы все последующее приобрело максимальную эмоциональную насыщенность…

– И?

– Субъект низвергается в бездну. Во время падения происходит самое главное – почти уже долетев до дна, он пробуждается в качестве Гольденштерна. Вместо того чтобы разбиться, он окончательно останавливает время, вспоминает о своем божественном статусе, разворачивается и начинает полный ликования подъем… Это похоже на символическое переживание родовой травмы, говорят наши консультанты.

– В какой момент по баночному времени начинается подъем? – спросил кукуратор.

– Перед рассветом, – ответил Судоплатонов. – Собственно, наш рассвет и есть начало восхождения Прекрасного. Остальное мы видим в небе. Но тут важно помнить причинно-следственную связь – это не Гольденштерн начинает свой подъем на рассвете, а баночный рассвет начинается в момент его поворота ввысь. С практической точки зрения это, впрочем, неважно – хронометраж циклов соблюдается точно.

– Понятно, – сказал кукуратор. – Что дальше?

– Прекрасный полностью осознает все свое могущество. Поднимаясь из бездны к свету, который есть он сам в своем божественном аспекте, он переживает множественные расщепления сознания. Для нетренированного ума это пытка – но Гольденштерн, видимо, находит в ней божественное величие и терпит. И, наконец, взмыв под самый купол своей симуляции, ровно в полдень он читает тайную запись, оставленную для него богом…

– Что?

– Так это выглядит в симуляции, бро кукуратор. Я эту надпись, как вы понимаете, не читал и содержание ее мне неизвестно. В этой фазе восприятие замедляется – подъем Прекрасного длится от баночного рассвета до полудня. Прочитав надпись под золотым куполом, Прекрасный испытывает сильнейшее душевное потрясение и низвергается вниз, чтобы повторить цикл.

– Как долго он падает?

– Низвержение тоже происходит в замедленном времени и длится до самого баночного заката. Гольденштерн как бы становится сгорающим в атмосфере метеором, полностью испаряясь с заходом солнца.

– А потом что?

– Опять то же самое. После заката симуляция переходит на фазу «имплант-фид» с новым случайно выбранным объектом нулевого таера. Переживается очередная человеческая жизнь на ускоренной перемотке. Затем – незаметное переключение на симуляцию, эротическая встреча с самим собой, путешествие к пропасти, низвержение в бездну, переходящее во взлет под купол, и так далее. Цикл повторяется каждые сутки.

Кукуратор несколько раз прошелся взад-вперед по комнате совещаний.

– Но в чем смысл? – спросил он. – Кажется, главная банка планеты могла бы позволить себе досуг интересней. Даже у нас с Ахмадом жизнь веселее. Зачем повторять такой опыт день за днем?

– Гольденштерн не может выйти из цикла.

– Ему так нравится быть нашим солнцем?

– Не думаю.

– Почему тогда?

Судоплатонов выдержал тяжелый взгляд кукуратора.

– Потому, – ответил он, – что это его тюрьма.

– Простите?

– Гольденштерна изолировали от мира, спрятав на самом видном месте. Превратили в главный фетиш баночной вселенной. Заперли в бэд-трипе, как кораблик в бутылке… Это лучшая одиночная камера из всех, созданных человечеством. Она у всех на виду. Мы наблюдаем Прекрасного каждый день, и уже два века никто не спрашивает, куда он делся… Он ежедневно в зените, и не только мы с вами, но даже молодые торчки с нулевого таера созерцают его под воздействием своих веществ…

– Кстати, почему? Каким образом Прекрасного видят на нулевом таере?

– Наши специалисты точно не знают. Говорят про психический резонанс. Такое впечатление, что Гольденштерн-трип транслируется каким-то ноосферным мультипликатором. Трансляцию подсознательно чувствует весь нулевой таер – как будто путешествие Прекрасного одновременно переживается большим количеством умов, и до людей долетает его усиленное эхо. Свидетели Прекрасного верят, что это единственное доступное человеческим чувствам проявление бога. Возможно, неизвестная группа телепатов специально… Впрочем, нам это не особо важно. Главное, бро, что Гольденштерн заперт в трипе, а его инвестиционным фондом в это время управляет Розенкранц.

– Но зачем Розенкранц подвесил своего бывшего партнера под потолком вместо лампочки? В чем смысл?

– Вместо лампочки? А-хах-ха… Ах-ах-ах-ха-ха…

Генерал захихикал. Сперва кукуратор благосклонно ждал, когда тот кончит веселиться – а потом нахмурился.

Судоплатонов смеялся дольше, чем следовало, даже если его целью было польстить остроумию руководства. С каждой секундой его смех становился все неестественней. Он уже не смеялся, а хрипел. Может быть, поперхнулся?

Кукуратор вспомнил про инсульт у шейха Ахмада и встревожился всерьез.

– Что с вами?

Судоплатонов замолчал, деревянно выпрямился, поднял перед собой руку и замер.

– Вы в порядке, генерал?

Генерал молчал.

Это был, собственно, уже не Судоплатонов – перед кукуратором стояла раскрашенная статуя, более не подававшая никаких признаков жизни.

Кукуратор вздрогнул.

В руке у статуи была роза. Красная роза с длинным стеблем – такие дарят на первом свидании.

Кукуратор сглотнул и попятился назад. Но выход в Сад почему-то не открылся – затылок стукнулся о стену.

Перехват симуляции.

Не давая себе провалиться в панику, кукуратор чиркнул пальцем по запястью. Боевой чемоданчик красноглазо раскрылся на руке. Все в порядке. Кукуратор втянул чемоданчик назад в руку.

Было понятно, что произошло: симуляция перешла под внешний контроль. Но система управления оружием работала штатно. Нас приглашают в гости, усмехнулся кукуратор, причем настойчиво. Ну что же, признаемся честно – мы долго этого добивались.

Он огляделся, ожидая указаний.

Они уже появились. В стене возникла новая дверь – и кукуратор крякнул, увидев, где именно.

Рядом с картиной «Адам и Ева в раю».

Выбравший это место знал мысли кукуратора изнутри. Появившаяся под яблоней дверь, несомненно, приглашала за кулисы рая.

Она была массивной, приземистой, из темного неровного железа, без ручки – только с контуром розы в центре.

Кукуратор нажал на дверь, но та не поддалась. Тогда он вернулся к столу, вынул из неподвижной руки Судоплатонова розу и коснулся ею цветка на железной плоскости.

Дверь раскрылась. Пахнуло дымом. Кукуратор увидел факел в железном кольце, горящий на стене. Дальше был темный тоннель.

– Боже, какие церемонии, – усмехнулся кукуратор, взял факел и пошел в темноту.

Коридор был облицован старыми каменными плитами. Потолок был закопчен; на стенах мелькали рисунки и пиктограммы, на которые кукуратор не глядел, опасаясь суггестивных влияний на психику – служба безопасности предупреждала об этом постоянно.

Пол перешел в ступени, и кукуратор начал долгий подъем вверх. Наконец, усталый и взмокший, он добрался до второй железной двери, такой же как первая – только вместо розы на ней был контур факела, покрытый пятнами копоти.

Кукуратор постучал по двери факелом.

Ничего не произошло. Кукуратор огляделся, увидел на стене железное кольцо и вставил факел в него. Дверь открылась.

За ней оказалась маленькая комната с зеркалом. В ней было светло – дневной свет падал из окна в потолке. Напротив входа была другая дверь, высокая, с резными створками и холодно блестящей серебряной ручкой в виде головы орла. На двери чернело написанное сажей слово:

ЕЛЬЦИНОР

Кукуратор вспомнил шейха Ахмада.

«Запомните: возле слова «Elsinore» еще можно повернуть. Но потом… Не все яблоки познания одинаково полезны…»

Кукуратор поглядел на себя в зеркало и вздрогнул.

Он был одет совсем по-другому, чем в начале путешествия. Вместо серого френча – курточка из засаленной замши с прорезями на рукавах. На голове – шляпа с пером, на ногах – сапоги с пряжками. Обтягивающие штаны, кожаный гульфик. На боку – тяжелая длинная рапира с золотой звездой на гарде…

Перемена, похоже, произошла именно в тот момент, когда он захотел посмотреть на свое отражение. Лица видно не было – на его месте темнело пятно отслоившейся амальгамы.

Еще одно вторжение в личное пространство. Ахмад предупреждал.

Кукуратор вызвал боевой чемоданчик, дал ему раскрыться и глянул в красные глаза смерти. Смерть ждала команды, как верная собака. Кукуратор убрал пульт назад в руку. Техника работала безотказно, можно было не дергаться.

Веселитесь-веселитесь, подумал он, я тоже повеселюсь. Здесь все под вашим контролем, никто не спорит. Вот только вы все равно под моим, и не надо про это забывать. У меня, может быть, выйдет не так красиво и костюмированно. Получится дымно и угловато. Но поучится совершенно точно… Трусом я никогда не был. Во всяком случае, если верить истории партии.

Больше не колеблясь, он положил руку на серебряную голову орла и свернул ее вниз.

Дверь открылась. Кукуратор увидел пустой и длинный зал. Вторая дверь была в его противоположном конце. В углу чернел затянутый паутиной камин. Слева на стене – возле самого пола – золотым блюдцем блестело солнце с закрытыми глазами и заспанным недовольным ликом.

В центре зала стояла монументальная мраморная ванна, затянутая паутиной. Шаркая подошвами по каменным плитам, кукуратор приблизился.

В ванне лежал скелет в покрытых прахом ризах. Судя по длинным рыжеватым волосам, это была женщина. Среди ее костей виднелся свернувшийся калачиком скелетик младенца – и мелкие рыбьи косточки, смешанные с остатками красной чешуи.

К ванне была приделана табличка с текстом, очень похожая на бронзовую пластину из комнаты совещаний, где разъяснялся смысл картины с яблоней и неграми. Издеваются, подумал кукуратор.

Офелия, дочь Полония и возлюбленная Гамлета, упавшая в реку с дерева после убийства отца. По мнению Виктора Гюго, Офелия была беременна. Споры о том, была ли смерть Офелии самоубийством, идут до сих пор – как и поиски ее могилы. По мнению шекспироведа И. Шитмана, она была скормлена золотым рыбкам после того, как ее отказались хоронить в освященной земле.

Кукуратор усмехнулся и пошел вперед.

Дверь в конце зала оказалась совсем ветхой – и упала, как только он надавил на нее рукой. Открылся новый зал, такой же пустой и длинный, с новой дверью в конце. Здесь тоже был камин, черный и холодный, и такое же недовольное солнце на стене – но оно висело уже посередине между полом и потолком. Глаза его по-прежнему были закрыты.

В центре зала на плитах пола лежал другой скелет – в черном бархатном камзоле, с массивной золотой цепью на груди. Череп мертвеца был сжат странным головным убором, похожим на гриб с плоской шляпкой. Седая борода отвалилась от лица, обнажились кривые темные зубы. Высохшие пальцы сжимали край позолоченной портьеры, накрывавшей покойного по пояс.

К полу была привинчена пояснительная табличка. Кукуратор прочел текст:

Полоний, шеф-основатель Секретной Службы и советник короля Клавдия. Отец Офелии и Лаэрта. Убит Гамлетом рапирой через портьеру во время прослушки переговоров с Гертрудой.

Шутим, подумал кукуратор. Смеемся. Ну-ну. Посмотрим, кто станет смеяться в конце. Скорей всего, никто. Все будут кричать от ужаса. Но это будет не наш выбор.

Дверь в следующий зал не открывалась, и кукуратор выбил ее ударом сапога.

Здесь тоже ждал скелет – женщина в красном парчовом платье, склонившаяся над деревянным стульчаком в зафиксированном вечностью рвотном спазме. На полу блестела корона, когда-то свалившаяся с ее головы. В руке покойницы была серебряная чаша.

Кукуратор заставил себя прочесть табличку на стульчаке:

Королева Гертруда, мать Гамлета, погибшая, по ошибке выпив вино, отравленное Полонием по просьбе Клавдия.

В зале был холодный пустой камин – и солнце, поднявшееся уже к самому потолку, умиротворенное и благостное. Кукуратор пошел дальше.

В центре следующего зала стоял королевский саркофаг – это было ясно по мраморным коронам, печальным ангелам и скорбящим нимфам. Покойник по-летнему почивал на его крышке, держа в руках корону как руль. На нем была красная мантия с побитым молью горностаем и сапоги с нелепыми шпорами. Лицо его было сильно изуродовано тлением.

Кукуратор не увидел обычной таблички, обошел в ее поисках саркофаг – и заметил выбитые на торце русские буквы:

Клавдий, король. Убит Гамлетом по просьбе призрака, выдававшего себя за его отца, якобы отравленного Клавдием с помощью настойки Hyoscyamus niger (белена черная). Вероятнее всего, беленой отравился сам Гамлет, а призрак отца был вызванной этим отравлением галлюцинацией.

Солнце в этом зале было уже на потолке – и счастливо улыбалось.

Дверь в следующий зал была зеркальной, и кукуратор увидел наконец свое лицо – молодое, пучеглазое и наглое. Бретер и пьяница с длинными волосами, сложенными на затылке в конский хвост. Странно знакомый персонаж…

Кукуратор понимал, что кто-то пытается быть остроумным за его счет и это шутка – затянувшаяся, но пока терпимая. И все равно страшно было идти по залам со средневековыми скелетами, особенно в наряде, идеально подходящем для одного из них. Можно было увидеть в этом недобрый намек.

Открыв зеркальную дверь, кукуратор вошел в очередной зал.

В его центре ожидаемо лежал труп – в этот раз, кажется, молодого мужчины. На нем была белая рубаха с широкими рукавами и черные обтягивающие штаны с гульфиком – почти такие же, как на самом кукураторе. В истлевшей руке блестела рапира с серебряной гардой.

Лаэрт, защитник Офелии, сын Полония и ученик Клавдия, гневный мастер отравленной рапиры.

Кукуратор поискал глазами солнце на потолке – и не нашел. Оно уже переехало на правую стену. Открытые глаза светила выражали растерянность и испуг.

Следующий зал был необычным. В его центре лежало сразу множество сваленных в кучу скелетов, словно в египетском тайнике смутной эпохи, где без всяких церемоний спрятали от грабителей тела древних царей. Был здесь даже скелетик кошки с бубенчиком на шее.

Герои третьего плана. Горацио (друг Гамлета), Вольтиманд (придворный), Озрик (придворный), Корнелий (придворный), Первый дворянин, Второй дворянин, Священник, Марцелл (офицер), Бернардо (офицер), Франсиско (солдат), Рейнальдо (слуга Полония), Первый могильщик, Второй Могильщик, Капитан, Английский посол, Второй Английский посол, Фортинбрас (принц норвежский). RIP!

Кукуратор обошел пыльные кости и покосился на стену – солнечное блюдце спустилось уже до ее середины и глядело вниз огорченно и хмуро. Еще бы, подумал кукуратор, столько горя…

Он уже понял, кого увидит в следующем зале. Вот только не знал, в каком виде. Возможно, Гамлет будет выглядеть как Лаэрт, потому что их всегда изображают одинаково – два фехтующих парня в белых рубахах и обтягивающих черных панталонах. Или…

Вторая догадка кукуратора оказалась верной.

Гамлет, по виду совсем не тронутый тлением, в черном камзоле и туфлях с серебряными пряжками, сидел в центре зала на табурете под круглой светящейся надписью:

IT IS «TO BE», STUPID!

Вместо черепа он держал в руке прозрачную сферу с латунным дном. В сфере плавал мозг. Все в точности как в ранней рекламе «TRANSHUMANISM INC.» Лицо Гамлета выглядело сосредоточенным и хмурым – он даже не поднял глаза на вошедшего.

Он и не мог, понял кукуратор, подойдя ближе.

Гамлет был сделан из пластика. Кусок его затылка был вырезан, как арбузная долька. Под анатомически точными слоями плоти белела кость, но череп под ней был пуст. Ткани тела выглядели так, словно их с высочайшей точностью заместили пластмассой. Такая погребальная технология, кажется, действительно существовала в карбоновое время. Идеальный кронштейн для банки – подставка из пластината.

Глаза Гамлета покрывала пыль, но банка в его руке подавала активные признаки жизни – булькала пузырьками и светилась зеленым. На ее латунном дне было выгравировано:

FARTINBRASS

Кукуратор нахмурился – Фортинбрас же остался в братской могиле? – а потом понял и улыбнулся. Пузырьки в зеленой жидкости, видимо, изображали кислород, но эту каноническую рекламу с булькающей банкой называли в сети не иначе как «пердящий мозг».

Или, может быть, это последняя гипотеза неведомых шекспироведов – что Гамлет был не датским, а норвежским принцем?

Солнце в этом зале было в самом низу правой стены – оно уже совершило полный круг. Последняя дверь была поднята под потолок, и к ней вела широкая каменная лестница.

Кукуратор взошел по ступеням и оглянулся. Гамлет все так же баюкал булькающую банку – но кукуратору показалось, что вырез на белобрысом затылке черным глазом глядит ему вслед.

Он открыл дверь.

За ней была большая комната с пылающим камином. В центре стоял длинный дубовый стол и стулья. Над столом висела на ржавых цепях свечная люстра с шестиугольным железным каркасом, а с этого каркаса, зацепившись за него ногами, свисал головой вниз молодой человек с длинными волосами, бородкой и усиками. Глаза его были закрыты. Рядом с ним на люстре висела рапира. Щегольская шляпа с пером лежала на столе.

Незнакомец был одет почти так же, как кукуратор. Лицо его выглядело спокойным и довольным, словно висеть подобным образом на люстрах было его любимым делом.

Кукуратор узнал его – это был Розенкранц из древнего фильма, вдохновившего основателей стартапа и рекламщиков. Он вспомнил даже имя актера, создавшего этот образ: Гэри Олдмен. И только теперь понял, кого ему напомнило собственное отражение.

Он был Гильденстерном из того же фильма. Вот только имени актера, чьим лицом его наградили, он не знал.

– Тим Рот, – сказал Розенкранц, открывая глаза, – его звали Тим Рот. По-английски «Roth». Почти росс. Смешно, да?

Он взялся руками за железный каркас люстры, перегруппировался и спрыгнул на стол.

– Здравствуйте, друг Гольденштерн.

– Я не Гольденштерн, – ответил кукуратор.

– Теперь вы Гольденштерн, – сказал Розенкранц. – А я Розенкранц. Они, кстати, все время путали, кто из них кто. Я имею в виду, у Тома Стоппарда.

– В каком смысле?

– Ну, Гольденштерн все время думал, что он Розенкранц. Но когда их повесили рядом, разница потеряла смысл…

Розенкранц слез со стола на пол.

– Извините, я веду себя неучтиво. Итак, будем знакомы.

Он протянул кукуратору руку в желтой кожаной перчатке, и тот осторожно пожал ее.

– Если вы один из тех, о ком говорил Ахмад, – сказал он, – вы должны носить имя бога.

– Меня когда-то звали Рамой, – ответил Розенкранц. – Но для вас я хотел бы оставаться Розенкранцем. А вы будете для меня Гольденштерном.

– Я, как вы отлично знаете…

– Гольденштерн! – подняв руку, закричал Розенкранц. – Только Гольденштерн! Любой, кто пришел в эту комнату – уже Гольденштерн. Других сюда не пускают. Вы же видели себя в зеркале, верно?

– Перестаньте дурачиться. Я пришел узнать правду.

– Хорошо, – сказал Розенкранц. – Хорошо. Я вам скажу всю правду, какую только хотите. Спрашивайте.

– Кто вы на самом деле, Розенкранц? В чем ваша миссия?

– Я тут пол подметаю, – ответил Розенкранц.

– Что? Простите?

– Работаю в хранилище банок, в специальной секции. В так называемом тревожном боксе. Подметаю пол. Хожу между полок с метлой, как вам еще объяснить? Пылесос тут нельзя, потому что будут наводки. Я вам покажу сейчас, как это выглядит…

Розенкранц вытянул перед собой руки, и комната с камином исчезла.

Кукуратор увидел помещение, похожее на кладовку: темные полки, а на них – горящие разноцветной индикацией боксы, почти все с большими восьмерками, указывающими номер таера. Боксы стояли в три яруса, тесно и не слишком ровно, а над ними проходили шланги жизнеобеспечения и толстенные магистрали нейропроводки, завернутые в серую изоляцию, перехваченную белыми стяжками. На одном из боксов верхнего ряда мигала яркая белая лампочка.

В проходе стоял Розенкранц – в той же позе, какую принял миг назад – но в его руках появилась метла. Он несколько раз чиркнул ею по полу, словно доказывая, что действительно подметает пол, и указал пальцем на бокс с мигающей белой лампочкой.

Хранилище пропало так же внезапно, как появилось – и кукуратор вновь увидел комнату с камином.

– Вы просто уборщик? – спросил он. – Или вы один из тех, о ком говорил Ахмад?

– Я просто уборщик, – ответил Розенкранц. – И я один из тех, о ком говорил Ахмад. Я убираю в таком месте, куда людей нельзя пускать.

– Вы баночник?

– Да, – кивнул Розенкранц. – К несчастью.

– Какого таера?

– Таеры бывают у вас. Нам это не нужно. Но тело у меня тоже есть – именно то, какое вы видите. Розенкранц, подметающий пол в спецбоксе – это мой, как вы говорите, зеркальный секретарь. Немного не такой, как у вас. У него совсем нет своей личности, и мы на связи двадцать четыре часа. Нечто вроде индивидуально выращенного удаленного тела. Спит оно тут же. Сейчас оно дрыхнет, и я свободен. Можем пообщаться. Считайте себя сном моего зеркального секретаря. Сном Розенкранца.

– Так вы владыка всего? Один из тех шайтанов, о которых говорил Ахмад?

– Да, – ответил Розенкранц. – Но мы не шайтаны. Скорее мы вампиры – хотя и этот термин я использовал бы с большими оговорками.

– И вы выбрали подметать пол? Почему?

– Ну, – сказал Розенкранц, – пол я подметаю для смирения. Хорошая работа, простая, и думать не надо. И потом, я не только пол подметаю. Я тут что-то вроде ночного сторожа-психотерапевта. И заодно я ищу себе сменщика.

– В каком смысле?

– Ну вы же не один на верхних таерах интересуетесь Гольденштерном. Таких много. Хотят дойти до самой сути. Понять все тайны. Увидеть, куда сходятся ниточки. Стать одним из темных владык. Как вы догадываетесь, это оказывает дестабилизирующий эффект на общую симуляцию.

– Ага, – сказал кукуратор, – и вы за такими присматриваете. Контролируете каждый их шаг.

– Нет, – ответил Розенкранц, – зачем контролировать… Они вроде никуда особо и не шагают. Все тревожные клиенты собраны у нас в одном боксе под Лондоном. Если кто-то из них таки доходит до Эльсинора, на его банке начинает мигать белая лампочка. Тогда я подключаюсь в ручном режиме. Вот как сейчас.

– И что дальше?

Розенкранц пожал плечами.

– На этот случай предусмотрены стандартные процедуры.

– Да, – сказал кукуратор, – понимаю. Я полностью в вашей власти. И вы ею злоупотребляете.

– Почему?

– Вы по своему выбору переносите меня из одной симуляции в другую. Вы изменили мое лицо. Нарядили в шутовские лохмотья… «TRANSHUMANISM INC.» давала мне гарантии, что мое личное измерение всегда останется…

– В вашем личном, мой друг, нет ничего личного, – перебил Розенкранц. – Все, что вы считаете «своим» – это обрывки чужих историй, собранные вместе вашим мозгом… Даже атомы, из которых вы сделаны – редкие потаскушки. Вы и представить себе не можете, где и с кем они блудили последние десять миллиардов лет. Так что давайте просто выпьем за встречу…

Он присел на край стола, взял серебряный кувшин и налил вина в две большие стеклянные рюмки.

– Угощайтесь. Это не такой изыск, как шербеты шейха Ахмада, но очень недурное вино. Такое пили в восемнадцатом веке. Не все, конечно. Его пила Мария Антуанетта. Незадолго до того, как ей отрубили голову.

Кукуратор отхлебнул из бокала.

– М-м-м, да. Дивный вкус. Что, сохранились образцы вина?

– Нет.

– А как же тогда…

– Сохранилась кровь Марии Антуанетты, – сказал Розенкранц. – Через нее мы можем получить доступ к ее памяти, а через ее память – воспроизвести вкус, цвет и все особенности букета. Вино было точно таким же, поверьте…

– Зачем вам этот средневековый маскарад?

– Это не маскарад, – ответил Розенкранц. – Такова наша стандартная процедура. У вас же есть дизайн-бюро? Вот и у нас тоже. И потом, если вы человек русской культуры, вы должны понимать такие аллюзии.

– То есть? – удивился кукуратор.

– Вы слышали про писателя Булгакова?

– Возможно, слышал – но забыл. Я много чего забыл.

– Булгаков жил в Советской России, – сказал Розенкранц. – Очень давно, при красном тиране Сталине, которого вы часто цитируете в своих речах. Булгаков был русский православный человек, повидавший войны, революции, освобожденный народ-богоносец и его так называемых освободителей. Под конец жизни он создал великий роман, захвативший многие тысячи душ. В этом романе героев спасает не бог, а дьявол. Хоть какой-то выход, понимаете? Булгаковский дьявол-спаситель гастролировал в Москве в антураже средневекового синьора, с соответствующей свитой. Это немного похоже на принятую у нас эстетику Эльсинора.

– Вы, значит, дьявол-спаситель?

– Ничего не гарантирую, – ответил Розенкранц. – Ваше спасение зависит только от вас.

– А от чего я спасаюсь? Не от вас ли?

Розенкранц улыбнулся.

– От меня спастись невозможно, мой друг. Вы спасаетесь от своего любопытства. Оно завело вас слишком далеко. Теперь вы либо удовлетворите его до конца, либо…

– Либо что?

– Либо не удовлетворите, – сказал Розенкранц и засмеялся.

– Вы меня убьете?

– Нет. Мы выполняем условия контракта. С вашим бессмертием ничего не произойдет. Но оно может принять немного другие формы.

– Вы можете показаться мне в своем изначальном виде?

– Ох, – ответил Розенкранц, – вы ставите меня в неловкое положение. Разве мой Розенкранц вам не нравится?

– Так выглядел живший давным-давно актер Гэри Олдмен, – сказал кукуратор. – Я в курсе. А как выглядели вы сами?

– Для кого? Все виды в глазах смотрящего.

– Хорошо. Как выглядят те, кого Ахмад называет хозяевами мира? Я имею в виду, друг для друга?

Розенкранц опустил голову.

По комнате прошло как бы дуновение холодного гнева, и кукуратор пожалел, что задал этот вопрос.

На том месте, где миг назад сидел напоминающий средневекового повесу молодой мужчина, возникло нечто жуткое.

Существо это было похоже на франкенштейна, сшитого из ночных кошмаров. На ужас, которого до сих пор страшится в своих рептильных глубинах человеческий мозг.

Это был черт. Вернее, прообраз того, что средневековые иконописцы изображали в виде забавного черного человечка с рогами и перепончатыми крыльями. Но в этом существе не было ничего смешного.

Его надменная морда, покрытая блестящим темным мехом, напоминала нечто среднее между человеком, кабаном и бульдогом. Черный свиной пятак. Маленькие острые глазки. Длинный рог, загибающийся за голову.

Черт кутался в потертые перепончатые крылья, словно в плащ, и детали его тела были неразличимы. Но самым невыносимым был не его вид – а изумившая кукуратора волна равнодушной силы, готовой превратить его в чистую боль – и эту боль выпить… Сила эта давила на сердце, но кукуратор собрался с духом и мысленно поглядел прямо в ее источник. Его глаза закрылись, и он еле удержался на стуле.

Он увидел.

Чтобы прийти в себя, кукуратору пришлось несколько раз глубоко вздохнуть.

– Довольно, – сказал он, отводя глаза от рогатого монстра, – довольно…

По комнате прошла рябь, и перед кукуратором снова возник Розенкранц.