Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

– Простите, – сказал я, – а отчего у вас на летном поле такая странная башня?

– Вы заметили? – улыбнулась Клара. – Барон купил во Франции замок, который вы скоро увидите. Его распилили на блоки и перевезли сюда на цепеллинах. Но собрать его полностью не получилось – две башни не вписались в ландшафт. Одной мы нашли применение на аэродроме, только пришлось ее немного раздвинуть. Вам понравилось?

– Чересчур патриархально, – сказала Герда. – В символическом плане, я имею в виду.

– Барон не боится выглядеть патриархом, – ответила Клара. – Он и есть патриарх. Человек старой закалки. Но хоть его мозгу уже несколько веков, он много жертвует на прогресс.

– Не сомневаюсь, – сказала Герда. – Какой был бы в этом мире прогресс без барона Ротшильда?

Я понял, что омнилинк у Герды работает как надо – и новая прошивка уже в деле. Но Клара, кажется, не заметила иронии. Она благоговейно кивнула.

Вскоре джунгли кончились, и мы увидели замок. Замшелые стены, боевые башни, конические крыши, печные трубы, поздние пристройки с декоративными бойницами, плющ на стенах…

Но самое поразительное было в том, что этот огромный древний дом стоял среди пальм на берегу тропического моря.

– У вас тут есть привидения? – спросил я.

– Есть, – улыбнулась Клара.

– А ведьмы? – поинтересовалась Герда.

– Это уже оценочное. Зависит от списка гостей. Однозначного ответа дать не могу.

Возле главного входа зеленели деревья и журчали веселые фонтаны. Там же стояло несколько карет и прогуливались гости. Наш экипаж проехал мимо, завернул за угол и остановился у неприметного бокового входа.

– Прошу извинить, – сказала Клара, – но вам пока не следует встречаться с гостями барона. Ни с кем нельзя общаться до выступления. Таков протокол.

Она провела нас по коридору, и мы попали в просторную комнату с камином, креслами и персидским ковром на полу. У окна с видом на джунгли был стол с подсвечниками. На нем тускло чернел телефон – настоящий античный аппарат связи с механическим диском на корпусе. Все как и положено в замке.

К комнате примыкала спальня. Там сверкала позолотой огромная кровать под балдахином.

– Сейчас принесут ваше оборудование, – сказала Клара. – Отдыхайте и готовьтесь к выступлению. Если будут какие-то пожелания, я на связи.

Она вышла, и я повалился спать.

Когда я проснулся, Герда уже проверила технику. Все работало. Нам принесли обед – рыба, вареная картошка, фасоль, много зелени. Очень простая и здоровая пища, если не считать замысловатых соусов. Мы съели совсем чуть-чуть (наедаться перед выступлением нельзя, да и ужин наверняка будет) и еще раз прошлись по программе.

Прошла пара часов, и нас снова посетила Клара.

– Концерт уже начался, – сказала она. – Сейчас выступает GRSS, а потом ваш выход. Идемте.

GRSS был известный шведский вбойщик. Его главной темой считался зеленый гуманизм и безжалостное истребление его неверных врагов. В Москве его ценили несмотря на неизбежные для современной Европы цитаты из хадисов, вокруг которых он строил свои стримы.

Герда надела рабочие перчатки, я еще раз проверил наш линк, и мы пошли за Кларой.

В коридоре мы столкнулись с распаренным после вбойки GRSS. Классный сценический наряд, отметил я – черное трико в флюоресцентных рыбьих скелетах и древняя военная каска, из которой вместо стальной пики торчал дубовый росток с трогательными листочками. В этой каске была какая-то двусмысленность… Не знаю, впрочем, что он подумал при виде моего самурайского шлема. Его муза понравилась мне значительно меньше – в боевой бурке она выглядела токсично женственной.

Раскланявшись с коллегами, мы с Гердой прошли одну кулису, потом другую и оказались на сцене.

Я думал, что народу будет больше.

Перед нами был даже не зал, а большая круглая комната с несколькими рядами кресел. Зрителями была заполнена примерно треть.

В центре комнаты сидел барон Ротшильд в своей трехглазой маске. Я узнал его сразу – он выглядел точно как в сердобольском ролике. Барона окружали девушки и юноши в полупрозрачных одеяниях нимф, русалок и русалов. Их прически казались изощренными, макияж безупречным – но было понятно, что это обслуживающий персонал, стандартные полусветские персонажи типа «да, но дорого». Таких хватает и в Москве на любом сердобольском фуршете.

Гости барона выглядели иначе. Мужчины были в смокингах и бабочках, дамы в вечерних платьях. Народу для полноценной вбойки вообще-то не хватало: интенсивность вруба зависит от возникающего между имплантами резонанса. Но в маленькой аудитории эффект бывает тоньше – есть даже особые камерные вбойщики.

В общем, работать было можно.

Я застрирмил свою «Катастрофу». Получалось средне – меня не оставляло чувство, что барону известны куда более мрачные тайны мироздания, чем мне, и я со своими детскими догадками и страшилками смешон. Но нам похлопали.

Зато «Летитбизм» прошел на ура. С самого начала стрима я ощутил необычный подъем – а потом, кажется, к моему импланту подключился маяк господина Сасаки. Никак иначе не могу объяснить ту импровизацию, в которую меня увело от обычного маршрута. Если примерно вербализовать ее смысл, он был таким:

Звезд нет вообще. Есть только рисующий их свет сознания. Чего ты ищешь, бро? Духовная практика невозможна, потому что этот свет совершенен и так. Улучшать «себя» или мир – как ремонтировать сон… А найти во сне истину нельзя. Истина есть то, чему этот сон снится.

Не будем спорить, что было сначала – курица или яйцо. Пусть об этом дискутируют ученые и философы, а я на /Х-слово/ видел всю вашу птицефабрику.

По моим сведениям, сначала был я.

Почему я думаю, что это был маяк?

Да очень просто. Вруб о невозможности духовной практики абсолютно точно выходил за рамки моего тогдашнего кругозора. Нырять в эту тему я не стал бы. А в тот момент я прогнал все это с абсолютной уверенностью.

Такое бывает с художником – вдруг берешь и делаешь что-то, совершенно неожиданное для себя, и всех накрывает вместе с тобой.

Ведь что такое вдохновение? Это когда к твоему импланту подключается некто невидимый.

Я предполагал, что это маяк господина Сасаки. Но это мог быть и кто-то другой. Например, местечковая разведка. Или рептилоиды. Или инопланетяне. Каналов в преторианском импланте много.

В общем, «Летитбизм» в этот раз получился действительно хорошо, и аплодировали мне долго. Барон тоже похлопал. На бис мы прогнали «Yellowstoned» (это была мелкая психоделическая вбойка про контакт с сознанием магмы) и ушли со сцены такими же взмокшими, как предыдущая пара.

Вернувшись к себе, мы сразу заказали еды. Вбойщик после концерта как беременная женщина. Ему всегда хочется чего-то странного, каких-нибудь семечек в сметане или цыплячьих пальцев. У меня есть подозрение, что во время выступления организм тратит ценные и редкие вещества, своего рода биоизотопы – и мы потом пытаемся возобновить их запас.

В меню были чипсы из дуриана с соусом из водорослей. Крошечные блюдца с красиво оформленным угощением прибыли тут же, и мы с Гердой остались довольны, хотя в ожидании ужина съели совсем немного. Затем мы курнули тумана (вейпы лежали в одной из коробок с реквизитом) и прилично расслабились. А потом зазвонил тот самый античный телефон.

У него был хриплый и тревожный зуммер. Звук, сообщавший нашим предкам о начале великих карбоновых /В-слово/.

Я взял трубку. – Салават?

Глубокий приятный баритон.

– Да… То есть Кей. Называйте меня Кей.

– Хорошо, Кей, – согласился баритон. – Это Мандела де Ротшильд. Я хотел предложить короткую вечернюю прогулку. Обсудим некоторые моменты из вашей замечательной вбойки.

– Конечно, господин барон, – ответил я. – Почту за честь.

– Тогда через десять минут у выхода.

Я вышел в теплый сумрак раньше положенного срока. Было тихо, только в джунглях трещали пронзительные тропические насекомые. Потом прогудел идущий на взлет джет. А затем я услышал шаги.

Барон появился в пятне света перед дверью. Когда я увидел его рядом, меня словно что-то толкнуло в живот. В своем плаще и маске Ротшильд не слишком походил на человека.

Подойдя, он протянул мне руку в замшевой перчатке. Его ладонь оказалась неожиданно мягкой.

– Здравствуйте, Кей. Здесь рядом есть дорожка в джунглях, где я гуляю. Она защищена от всех видов нескромности. Пройдемся?

Он говорил по-русски с мягкими интонациями сетевого диктора. Звуки производил, понятно, не он, а речевой синтезатор, но мне казалось, что я беседую с пожилым московским интеллигентом.

– С удовольствием, господин барон, – ответил я.

– Мондо. Называйте меня Мондо.

Барон повернулся и пошел к джунглям. Он двигался быстро, и мне приходилось спешить, чтобы успеть за ним. Когда мы достигли первых деревьев, он сбавил шаг.

Дорожка была утоптанной земляной тропой с подвешенными над ней лампами. По ее краям тянулись два витых шелковых шнура. Казалось, это было единственной оградой – но я обратил внимание на тихие щелчки вверху и заметил, что какая-то сила отбрасывает насекомых, летящих к лампам, назад в темноту.

– Здесь есть большие звери? – спросил я.

– Да, – сказал барон. – Мы с вами. Но меня можно не бояться.

– Меня тоже, – засмеялся я.

– Не уверен, – ответил барон. – Художник, творец – это всегда риск. Иногда смертельный.

– Почему?

– Творец не всегда понимает, что за голос сквозь него говорит…

Маска барона повернулась ко мне, и я увидел, как ее пластины разошлись в улыбке. Это была довольно страшная улыбка.

– Мои системы безопасности только что засекли несколько попыток активировать внешнее управление вашим телом через имплант.

– Славянка? – спросил я. Барон секунду думал.

– Э-э… Вероятно. Slave-режим. Моя охрана считает это опасным. Не изволите ли объяснить причину?

Я вдруг понял, что меня все-таки взяли на славянку. Вернее, мои горловые мышцы.

– Мы хотели прямого диалога, – сказал мой рот. – Живого разговора с непосредственной жестикуляцией и так далее. Но вполне можно обойтись и без полного slave-режима, господин барон. Ваши протоколы безопасности, как мы понимаем, допускают перехват контроля над речевыми центрами?

Барон молчал еще секунду.

– Да, – сказал он и усмехнулся. – Это можно. В крайнем случае меня незаслуженно оскорбят. Но к такому я привык.

Можно было не волноваться. Собеседник у барона уже появился. И это был не я.

– Рад нашей встрече.

– Я тоже, – ответил барон. – С кем конкретно я сейчас говорю?

– Генерал Шкуро, – сказал мой рот. – К вашим услугам.

Это был мой рот. Но не мой голос.

Моя речь словно замедлялась к концу каждой фразы, переходя в низкое порыкивание. Это был знаменитый львиный глас Мощнопожатного – так он обращался к народу на Еденя. Прежде я не знал, что славянка способна влиять подобным образом на голосовые связки.

– Мы можем говорить доверительно? – спросил Шкуро.

– Думаю, да, – ответил барон. – Здесь нет прослушивания. Если вы уверены в безопасности своего канала, других проблем не будет.

– В этом не может быть уверен никто из баночников, – сказал Шкуро. – Я не уверен даже в том, что приходящие мне в голову мысли – мои собственные.

– Верно, – кивнул барон. – Если вы читаете современных философов, они утверждают, что все наши мысли – это боты «TRANSHUMANISM INC.»

– Боты?

– Знаете, бывают наноботы в крови. А это психоботы в потоке сознания. Практически то же самое. Если мысль не одобрена «TRANSHUMANISM INC.», она просто не придет никому в голову. А если и придет, то сразу угаснет.

– Интересно, – сказал Шкуро. – Эта мысль – тоже бот «TRANSHUMANISM INC.»?

– Нет, – ответил барон. – У меня в мозгу нет импланта. И я не подключен к нейросетям корпорации. Я нечто вроде скомороха. У вас в России есть такие бескукушники, живущие на самом дне бытия…

– Вы живете на самой его вершине, барон.

– Многие принимают меня за идиота, которому подобная констатация льстит, – вздохнул барон. – Знаете, давным-давно в детстве мне попался фантастический рассказ о человеке, всю жизнь поднимавшемся по социальной лестнице внутри какого-то огромного пирамидального здания – и попавшем наконец на высший этаж пирамиды. Как в фигуральном смысле, так и в прямом. Знаете, что там оказалось?

– Что?

– Пустая комната с моторами для лифтов.

Пахнущая пылью и краской.

– Понятно, – засмеялся Шкуро. – Вы тоже до нее дошли? До этой комнаты?

Меня поражала и пугала речь, вылетавшая из моего рта. Дело было не только в тембре и интонациях. Дело было в смысле. Я не смог бы так говорить. Я боялся барона и благоговел перед его богатством.

– В некотором роде, – кивнул барон. – Я в ней живу. Пару столетий я работал мотором для лифта сам. А теперь мотор хотят поменять.

– Что вы имеете в виду?

– Вам, генерал, хорошо известно, как лицемерны баночные элиты.

– О да.

– Они всегда, – продолжал барон, – повторяю, всегда действуют в своих корыстных интересах, но представляют дело так, будто ими движет гуманизм и забота о человечестве. Пока вы нужны им, будет казаться, что это ваши соратники и друзья до гроба. Но как только они перестанут в вас нуждаться…

– Вы хотите сказать, нечто похожее грозит вам?

– И мне, и вам тоже. Вопрос исключительно в том, кого сковырнут раньше.

– Ну, со мной ситуация понятна, – хохотнул Шкуро. – Я официальный враг прогресса и кровавый диктатор. Но вы-то верой и правдой служите им уже два века. Или три?

– Как сказал ваш древний поэт Евтушенко, – с некоторым запозданием ответил барон, – «нет бывших заслуг в нашем деле…»

Это был дешевый ход – барон не мог знать русской поэзии, а хвастаться познаниями нейросети считалось вульгарным. В хорошем обществе такое не практиковали. Но барон, видимо, был выше подобных условностей. Или, сообразил я, просто не считал генерала Шкуро хорошим обществом.

– Раньше хозяева «TRANSHUMANISM INC.» нуждались в моих боливарах, – продолжал барон. – Им было важно, чтобы деньги, за которые все покупается и продается, казались чем-то внешним по отношению к ним. Это создавало иллюзию свободы и плюрализма. Они называли конспирологами всех тех, кто обвинял их в захвате власти над миром, и указывали на меня как на независимый от них финансовый институт.

– Это работало, – сказал Шкуро.

– Да. Верили даже крупнейшие баночные собственники. Но сейчас «TRANSHUMANISM INC.» завершает консолидацию. Корпорация захватила абсолютную власть над нарративом. Ей больше не надо отвечать на обвинения, потому что обвинений не будет. Последний оставшийся шаг – взять под контроль мировые деньги.

– Да-да, – сказал Шкуро. – Моя разведка доносила.

– Что именно вы слышали?

– Нечто анекдотическое. Девочки в белых платьицах… Велосипедные рамы… Чушь, одним словом.

– Это не чушь. Я крайне впечатлен, что вы знаете такие подробности.

– Мы решили, – пророкотал Шкуро, – что это какие-то дешевые шизовбросы. Дезинформация.

– Нет, – ответил барон. – Так в наше время выглядит правда. Она кажется шизофренией.

– Вы можете объяснить, что это значит?

– Давайте остановимся на минуту. Здесь очень живописно…

Барон повернул свою маску к джунглям. Вслед за ним я шагнул к ограждению дорожки, положил руки на шелковый шнур и замер, словно мое тело поставили на якорь.

Некоторое время мы молчали, глядя на бледные круги и зигзаги, описываемые светящимися жуками. Можно было принять эти фигуры за знаки древнего алфавита. Увы, я их не понимал.

– «TRANSHUMANISM INC.» собирается начать генерацию собственной двухспиральной криптовалюты, – сказал барон. – Они хотят отказаться от боливара. Главная их задача сейчас – подвести под это какой-нибудь высокоморальный повод. Они готовят вброс, что майнинг боливаров токсичен, поскольку сопровождается страданиями животных и людей. И, конечно, засекреченными карбоновыми выбросами.

– Позвольте. Но ведь боливары майнятся, как я помню, на лошадиной тяге? Лошади ходят по кругу и вращают генератор? Это же вполне чистая энергия?

– Да, – сказал барон с досадой, – да. Но лошадями занимаются индейцы. Они жгут костры, расчищают площадки в джунглях и так далее. Вообще у них там своеобразная жизнь, в которую я стараюсь не вмешиваться. Кокаин, работорговля, человеческие жертвоприношения… Мы пытались представить это как древнюю возрождающуюся культуру, вложили серьезные деньги… Но потом нашли эти химлаборатории в джунглях. Там ведь делают не только кокаин, но и ядовитые газы. CIN регулярно засылает своих инфокотиков организовывать газовые атаки одних племен на другие и копит эти сюжеты, чтобы в нужный момент обвинить меня в геноциде.

– Но этим занимаетесь не вы, – сказал Шкуро.

– Не я. Но трансгуманисты за последние годы сняли в моих джунглях достаточно компромата, чтобы поставить меня на одну доску с кокаиновыми нагвалями. Газовые атаки, карбоновые выбросы, кровавый культ солнца и так далее. Они, конечно, вспомнят и мое прошлое на нулевом таере. Если коротко, принято политическое решение сделать боливар токсичным.

– А что это за девочки в белых платьицах?

И при чем тут велосипедные рамы?

– Это заря того, – мрачно сказал барон, – что идет мне на смену. Новая технология – квантовый криптомайнинг со сверхмалым энергопотреблением. Ничего нового в этом нет, все изобретено еще в позднем карбоне. Сейчас просто решили вспомнить. Проблема была только с правилом трех мегатюрингов, но теперь его удалось обойти.

– Пожалуйста, подробнее, – сказало мое горло.

– Они объявят, что источник мировых денег должен быть чист как слеза ребенка. Никаких выбросов, никакой несправедливости. Новая мировая расчетная единица будет называться «Гринкоин» или «Тунберг» в честь этой карбоновой ведьмы. Получать энергию для майнинга будут в Скандинавии. Исключительно ручной генерацией. Вернее, ножной.

– Как?

– Они придумали целый балет. Юные девочки в белых платьицах и букетах ромашек будут крутить педали в специально выстроенном телепавильоне. Петь скандинавские саги, сидя на зеленых велосипедных рамах. Непрерывная трансляция на каналах всех центробанков. Девочек будет ровно сто, и за право временно войти в зеленую сотню будут бороться все школьницы Европы в прямом эфире.

Такой прогрессивный евроислам. Не решили пока одного – будут у них открыты лица или нет. В общем, новое шоу. Пошлейшее и подлейшее, надо сказать.

– Понятно, – протянул Шкуро. – Низкое энергопотребление и особый эстетический нарратив. Примерно так разведка и докладывала. Вот только про ромашки я не слышал. И про саги тоже.

– Чистая генерация якобы означает чистые деньги, – кивнул барон. – Дураку ведь ясно, что деньги не могут быть чистыми в силу своей природы. Это как кровь. Но попробуй не сплотись вокруг такого идеала… Как именно получают энергию для майнинга, будет отныне символически важно. Кому попало это делать больше не позволят.

– Но ведь не просто перевести расчеты с боливара на этот… тунберг?

– Проще, чем кажется. Сначала введут временный пег один к одному, потом постепенно отцепятся. Я же их сам консультировал по всем вопросам, думал, вместе будем работать. А выяснилось…

– Знакомо, – сказал Шкуро. – С мировыми элитами всегда так. Трудишься на них как проклятый, мажешься для них в дерьме, а затем оказывается, что в их планах на будущее тебя просто нет.

Было непонятно, о ком сейчас говорит Мощнопожатный – о бароне или о себе.

Барон только вздохнул. Вздох этот был механическим, похожим на гул вентилятора в трубе, но каким-то загадочным образом передал эмоцию.

– Вы реальный правитель Добросуда. Позвольте говорить с вами прямо, потому что любое другое поведение было бы неуважением.

– Конечно, – пророкотал Шкуро.

– Ваша держава весьма мощна в смысле бесконечных просторов, ресурсов и армии, особенно конницы. Меня всегда восхищали ваши… Эгм-м-м… Улан-баторы, скачущие через степь. Величественное зарево над Курган-Сараем…

– Не надо об этом.

– Но в финансовом плане, увы, ваша страна – это карлик. И не просто карлик, а крайне уязвимый карлик. Над вами может безнаказанно глумиться любая нация-ростовщик. Только не подумайте, что я говорю это с высокомерием. Нет. У такого положения дел глубокие и благородные древние корни… Эгм-м-м… Всякое там нестяжательство, духовность… В общем, сами знаете.

Даже мне было понятно, что нужная для культурных референций информация подсасывается в мозг барона прямо в реальном времени – как раз в те минуты, когда он мычит.

– Знаю, – ответил Шкуро. – Как не знать.

– Я хочу предложить радикальное решение. Представьте себе, что будет, если мы соединим вооруженную силу Доброго Государства с моей эмиссионной мощью. Мы сможем сделать вашу страну всемирным финансовым хабом.

– Каким образом?

– Я готов перенести штаб-квартиру и расчетный центр в Сибирь. Куда-нибудь, где меня гарантированно не достанут. Мне нужна будет охрана, ресурсы и мощный электрический источник. Ваши улан-баторы станут охранять мои майнинговые фермы, а мои боливары оросят ваши просторы золотым дождем… Вместе мы сделаемся непобедимы.

– Вы не планируете переходить на сверхэкономичный майнинг? – спросил Шкуро.

– Это все усложнит, – ответил барон. – К тому же «TRANSHUMANISM INC.» ограничивает доступ к оборудованию и квантовым технологиям. Поэтому я предпочел бы перевезти существующие майнинг-фермы в Сибирь. И своих индейцев тоже. Надо будет только сшить для них теплые полушубки-анораки и построить несколько жертвенных пирамид. Еще, конечно, теплицы для коки. У меня уже готовы проекты и прайс-листы, это сущие пустяки. Все необходимые средства я эмитирую немедленно.

– Интересная мысль, – сказало мое горло. – Но вы, возможно, знаете через свои источники, что у нас в Тайном Совете как раз обсуждали ввод собственной цифровой валюты. Тоже на сверхмалом потреблении и с биологической генерацией. На своем уникальном оборудовании. Но с другой, так сказать, нарративной подтанцовкой.

– Я слышал, – ответил барон.

– Мы как раз думаем, – продолжал Шкуро, – как оформить майнинг-генерацию. Нашему народу свойственно чувство исторической справедливости, и оно обязательно должно быть отражено в этой практике. Нам нужен мощный, объединяющий, понятный каждой душе перформанс, производящий необходимое электричество.

Говоря, я еле переводил дух – дышать было тяжело, будто в моих легких струился ядовитый газ.

– Если вы закупите серое оборудование за Великой Стеной, – сказал барон, – контролировать процесс будете уже не вы.

– Опасность есть, – кивнул моей головой Шкуро.

– Дело даже не в железе. Вы не представляете, какие черви и баги зашиты в программном обеспечении. А я кое-что знаю. Если угодно, вся сверхэкономичная технология майнинга и есть один большой червь, работающий на «TRANSHUMANISM INC.»

– Тоже правда.

– Именно поэтому я не хочу ничего менять, – продолжал барон. – Боливару рано уходить. На нем держится мир. Если вам нужна эстетически окрашенная национальная расчетная единица, это не проблема – мы сможем установить, э-э-э… какой-нибудь перманентный пег между боливаром и вашим… Как он будет называться?

– Деревяк, – ответил Шкуро.

– Деревяк?

– Да. Мы сделали фокус-исследование. Всем нашим вроде нравится. Звучит экологично и традиционно. С намеком на наши бескрайние сибирские леса и ветрогенезис… Вы, кстати, как относитесь к ветрогенезису?

– Это будет зависеть от вашего отношения к боливару.

– Понятно, – засмеялся Шкуро. – Другого не ждал. Что же, господин барон, вы сделали нам крайне интересное предложение. Я немедленно соберу Тайный Совет, и мы все обсудим.

– Поспешите, – сказал барон. – У меня есть информация, что трансгуманисты отправили для моей ликвидации своего лучшего сикарио. Команда киллеров пытается проникнуть в мое окружение прямо сейчас, и мы не знаем, кто это. Я буду в опасности, пока не перееду в Россию. Потом нам будет проще. Шутить с кобальтовым гейзером не посмеет никто.

– Вы получите ответ очень скоро, – сказал Шкуро. – Может быть, через час или два.

– Замечательно. Жду от вас хороших новостей за ужином.

– Весьма надеюсь на это сам. Но перед таким монументальным решением необходимо все взвесить. Я не прощаюсь. До связи…

Барон кивнул. Я склонил голову в ответ и почувствовал, что ко мне вернулся контроль над мышцами шеи и голосовыми связками. Дышать тоже стало легче.

Теперь я мог говорить сам. Но всю обратную дорогу барон молчал. Уже возле замка он потрепал меня по плечу.

– Спасибо, Кей.

– Спасибо вам, – ответил я. – Было интересно и познавательно… И генералу Шкуро спасибо тоже. А можно вопрос?

– Конечно.

– Вы пригласили меня исключительно для переговоров?

Барон засмеялся.

– Ну почему, – сказал он. – Мне нравится «Летитбизм». С главной идеей я в принципе согласен, вот только жить так самому получается не очень… Приходите на ужин. Будет весело.

Как бы вы отнеслись к тому, если бы ваш стрим похвалил сам барон Ротшильд?

Знаю, конечно, что скажут сердоболы.

Но художнику, даже самому левому, такое не может не польстить.

* * *

После прогулки с бароном я не вспоминал о только что состоявшемся разговоре. Я не думал вообще ни о чем. Мой мозг словно получил парализующий укол.

Я понимал теперь, что чувствует Герда, когда ей не нужно никого зеркалить: ни-че-го. Ничего вообще.

Вернувшись в свою комнату, я сел в кресло и полчаса глядел в черный зев камина. Потом Герда сказала:

– Пора одеваться.

Я надел маскировочный смокинг, галстукудавку и красные галифе, заправленные в крокодиловые сапоги. Как сказал Люсик, одевайся под сердобола, сойдешь за русского. Что делать, если мир хочет видеть нас именно так? Не вступать же в культурный конфликт с «Открытым Мозгом».

Герда надела Маленькое Черное Платье. Главное оружие в арсенале любой юной и красивой женщины, это я знал давно. Но сегодня оно показалось мне слишком коротким и порочным (между платьем и черными чулками видна была полоска голой кожи), а огромный красный серп-молот на спине был просто неуместен. Когда я сказал об этом Герде, она ответила:

– К твоим галифе, милый.

То же, видимо, касалось и ее бутсов. А назначение розовой подвязки под правым коленом вообще от меня ускользало.

Прошла пара минут, и в нашу дверь постучалась Клара.

Моя челюсть отвисла. Клара оделась практически как Герда, но на ее спине зеленел большой изогнутый крест, похожий на немецкий экологический орден. На правой икре тоже розовела подвязка. Даже бутсы были как у моей девочки – отличался только цвет шнурков.

Я определенно отстал от женской моды, а вот Клара с Гердой неслись на самом ее гребне наперегонки. Наверняка такой наряд еще вчера был слишком смел, а завтра будет уже смешон. Чему тут, впрочем, удивляться: один мир, одна актуальная прошивка. Думаю, что и прическа на интимном месте у них была одинаковая – зловещий квадратик «адольфыча».

Мы поднялись на два этажа и пришли в большую овальную залу с накрытым столом и свечной люстрой под потолком. Свечи, кажется, были ароматическими: в воздухе витал еле заметный запах душистого воска. Гости барона за стол пока не садились.

Появился GRSS со своей музой. На нем был черный смокинг в рыбьих скелетах, на ней – маленькое черное платье с желтым цветком на спине. И опять эта розовая подвязка над икрой. Все гости барона были одеты одинаково – господа в разноцветных смокингах, дамы в крохотных черных платьях, подвязках и бутсах.

– Почему фемы раньше были в длинных платьях, а сейчас переоделись в короткие? – спросил я Герду. – И почему они все в черном?

Герда снисходительно улыбнулась.

– Вот видно, что ты не светский человек. Это дресс-код с лентой скорби для ужина при свечах.

– С лентой скорби? Это розовая тряпка на ноге? Зачем она?

– Солидарность с мужчинами, изнасилованными в Курган-Сарае. Давно уже в моде.

– Я не видел раньше.

– В Москве тоже носят – сказала Герда. – Только под рейтузами. Чуть-чуть бугрится под коленом, и все сразу понимают.

До меня дошло наконец, что значат выражения «подрейтузный либерал» и «подрейтузный аккаунт». Нет, я понимал, что так называют прогрессивный аккаунт с ограниченным в целях личной безопасности доступом. Но откуда пошло это выражение, я не знал.

– А в Москве-то зачем? – спросил я.

– Ну как зачем. Сексапильно. Женщина как бы говорит – да, у меня тоже есть кнут, но я совсем не из улан-баторского фембатальона… Возможны варианты…

GRSS с музой уже шли к нам. Кроме них, я не знал здесь никого. Они, видимо, тоже.

– Кто все эти люди? – спросил я, кивая на гостей.

– Не имею понятия, – ответил GRSS. – Зеркальные секретари и секретарши. Все серьезные гости, конечно, баночники. Физическая репрезентация им не особо нужна, могли бы встретиться хоть на Бетельгейзе. Все это исключительно из уважения к причудам барона.

Он был прав, конечно. На элитных светских сборищах сегодня происходит одно и то же: разряженные в пух и прах зеркальники транслируют сенсорную информацию под землю, где хранятся нанявшие их мозги.

– Почему не нужна, – с сильным акцентом сказала его муза. – Надо же на что-то надевать брилланты.

У нее был плохо прокачан русский язык. Но мой шведский вряд ли звучал лучше. Я не пробовал изъясняться на нем прежде, не хотел и сейчас – на моем импланте стояла довольно примитивная лингвобаза.

– Да-да, – согласилась Герда. – Последняя баррикада статусного потребления напоказ. Смотрите, какими мы были бы, если бы мы до сих пор были…

Можно сделать прогрессивную левую вбойку, отметил я вяло. Вероятно, то же самое подумал GRSS и так же точно догадался, что подобная мысль пришла в голову мне.

Мы потрепались о светских пустяках, последних громких убийствах и терактах, а потом раскрылась дверь и вошел ливрейный лакей с жезлом в руке.

– Дамы и господа! Барон Ротшильд! Наш Мондо!

Гости зааплодировали.

Барон появился в обществе нескольких милых девушек. На нем был другой плащ – из синего шелка. Маска осталась прежней.

– Прошу садиться, друзья мои.

Стол оказался великолепен. Я в первый раз в жизни попробовал черную икру, запрещенную в России по экологическим причинам (все гнали на экспорт). Еще мне очень понравились устрицы с медом – в их поедании было что-то невероятно сексуальное, словно бы интимное общение с развоплощенной Вечной Женственностью. Впрочем, делать вбойку на эту скользкую тему не стоило. Мизогиния, буржуазность, мало ли что пришьют.

За едой почти не говорили, только звякали ножи и вилки. Еда того стоила. Впрочем, по-настоящему ею наслаждались разве что я с Гердой да GRSS со своей подругой. Ну, может, еще секретарша барона Клара.

Трансляция вкуса – самое слабое место в зеркальных протоколах «TRANSHUMANISM INC.» Точно передавать нюансы через оцифровку так и не научились. Поэтому, когда зеркальник ест устрицу, ее вкус даже не трудятся оцифровывать для передачи под землю, а берут все ощущения из мишленовского нейрокаталога. Баночный мозг тоже ест устрицу, и весьма хорошую, но не ту, что подают за столом.

Удивительно, но это касалось и самого барона тоже – хоть пространственно его мозг находился совсем близко к поедаемой устрице. Впрочем, особого сострадания по этому поводу я не испытывал, понимая, что и сам услаждаю себя исключительно мозговым электричеством, просто оно генерируется чуть иначе.