Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

– И тогда Хартман рассказал про последнюю встречу с фюрером. Фюрер, значит, дал ему поглядеть в свой хрустальный шар и объяснил, что будет дальше. Русские разбудят подземного мистического зверя, он ворвется в наш тайный храм и пожрет нашего великого духа-покровителя… Но мы, сказал фюрер, все равно победим. Не через сталь и кровь, а через черный латекс и анальный гель. Мы станем швулями и будем карать всех тех, кто не захочет долбиться в сраку вместе с нами…

– Ага, – сказал Кукер. – Теперь вижу, куда клонишь.

Рудель даже не посмотрел в его сторону.

– Я отвечаю Хартману – мы не сможем. А Хартман говорит – сможем, Ганс! Сможем! Не зря меня зовут Буби… Его и правда так звали, потому что молодо выглядел. Красавчик! Про Ульрику он специально на «мессершмите» написал, чтобы бойцы не думали, что он пидор, но фюрера ведь не обманешь. Я спрашиваю – зачем это, Буби? Зачем? А Хартман отвечает – ты не понимаешь, Ганс. Фюрер познал грядущее. Уберменш не придет. Придет Херреншвуле[29]29
  Übermensch – сверхчеловек. Herrenschwule – главпидор.


[Закрыть]. Я даже под ноги плюнул. Какая мерзость, говорю. Как же это Уберменш не придет? Значит, все было зря? Ты не понимаешь, отвечает Буби. Уберменш приходил, но проиграл. Это и был ты сам со своим протезом. И я, наверно, тоже. Наша карта бита. А Херреншвуле победит. Небинар-трансгендеры зеленых совершат то, чего не сумели сделать панцер-гренадеры СС. Только зайдем в этот раз с другого фланга. Или вообще с тыла. А мистическое семя посадим мы с тобой. Потому мы и встретились в небе… Тут я тайный план фюрера и понял. И мы с Хартманом, значит, прямо возле его «мессершмита» и кукарекнулись. Сначала он меня, а потом я его, только кресты звенели. Отдали мы с Буби друг другу честь – во всех, значит, смыслах, – всплакнули с непривычки, сели по самолетам и разлетелись. А как я пришел в себя после укола, уже знал, что herrenschwule – это сам я и есть, и судьба моя в перьях…

– Ты, значит, законник, – ухмыльнулся Кукер. – Традиционалист.

– Есть такое, – ответил Рудель. – Но отказников мы уважаем.

Я к этому моменту уже знал из справки, что Рудель пересказал братве первую серию голливудского иммерсива «Fly Buddies, Pun Intended». Иммерсив в свое время выдержал пять сезонов – но ни Кукер, ни братки видеть его не могли: в Добросуде он был запрещен якобы за антиисторизм (радуга на крыльях «Мессершмитта» Хартмана и прочие мелочи).

По инерции я прочел краткое содержание и второй серии тоже.

Май 1941 года. Германские войска стоят на границах Советского Союза. В это время Рудольф Гесс на специально оборудованном Ме– 110 тайно вылетает в Англию и выбрасывается над Шотландией с парашютом. На земле его нетерпеливо ждут Алистер Кроули и Ян Флеминг, чтобы навсегда выбить из своего немецкого партнера вольнолюбивый дух Шиллера. Они сделают это обычными в британской элите методами: для ритуала уже зарезервирован специальный розовый замок…

Так, структура нарратива понятна. Коллекция новелл-флешбеков. Руделю, скорей всего, кто-то пересказал сюжет первой серии, а он из него слепил свою легенду. Это было рискованной игрой – правда рано или поздно могла всплыть. Но сейчас история сработала.

– Петух! – зашептали в братве. – Реальный петух! Нормально прокукарекал! Верим!

– Красиво излагаешь, – усмехнулся Кукер. – Аж слеза пробивает.

– Я на вопросы ответил, Кукер, – сказал Рудель. – А теперь моя очередь спрашивать. Гребень и Хвостокол кукарекали, что Рудель у тебя в колах на правой булке. А на левой фюрер. За фюрера пусть с тебя другие петухи спрашивают. У меня вопрос чисто по Руделю. По какому праву ты меня на сраке носишь?

Кукер закрыл глаза и некоторое время молча раскачивался из стороны в сторону. Сказать можно было многое, конечно – что запрета на такую татуху у блатных нет, что Рудель поселился у него на булке еще до того, как претендент на перья прыгнул до ветру по первой ходке, и так далее. Все это было очевидно с точки зрения здравого смысла. Но так бакланят на кумчасти. А у пернатых своя логика, и братва за этим следит.

– Не люблю фашистов, – ответил Кукер, гордо поднимая голову. – Считаю, им на жопе самое место. Единственное, какого они заслуживают. Поэтому там и колю.

– За слова отвечаешь? Кукер улыбнулся.

– Ты спросить с меня хочешь, пернатый гость?

– Хочу, – сказал Рудель. – Гребень с Хвостколом порешили так – или ты, или я. В смысле, или ты Руделя вместе с кожей с жопы срежешь, или давай на шпорах чикаться.

– Где прогон, что ты петух, чтобы я с тобой на шпорах чикался?

– Ты малявы от пернатых ждать хочешь? Можно и подождать. Но если ты меня за петуха не считаешь, чего тебе бояться? Чикнешь шпорой, и все.

– Он дело говорит, – сказал пожилой урка. – Кукер, кончай его за такой базар. Чего он тебя при братве с говном мешает. Если он фуфлогон, вскрытие покажет. А если правда петух, тогда вам по-любому на шпорах вопрос решать.

Кукер рассмеялся.

– Если бы на кумчасти казачка готовили, чтобы в петушатник заслать, лучше бы не придумали. Рассказал гладко… Только не похож ты на петуха, герр Рудель. Я по запаху чую. По фраермонам твоим. Гормоны не те.

– Ты че, кровь у меня брал на анализ? – ощерился Рудель.

– Сейчас вот и возьму, – сказал Кукер, сдвинул икону с Гарудой и достал из тайничка в стене завернутые в портянку шпоры.

Портянка развернулась. Черные изогнутые лезвия маслянисто блеснули в полутьме – совсем как обсидиановые ножи древнего жреца.

Два еле слышных щелчка, и оружие встало в гнезда. Кого-то принесут сегодня на ужин заходящему солнцу… Но кого?

Зажмурившись, Кукер дал импланту подхватить сигнал со шпор и легко спрыгнул на пол.

– Надевай коготки, Рудель, – сказал он. – Уж так и быть, встретим как пернатого гостя. В ногах правда есть.

– В ногах правда есть, – повторил Рудель петушиную присказку, достал из котомки сверток и принялся прилаживать шпоры.

– У него три, – зашептали в хате. – Короткие и розовые!

Это действительно было так – прикрепив два тускло-розовых клинка в стандартных местах под икрами, Рудель принялся прилаживать на правую ногу еще и третий.

– Чего у тебя три писки-то? – спросил Кукер.

– Пернатые приговорили. За трех жмуров в карцере могу носить.

– Про такое не слышал, – сказал Кукер. – Чтобы у пернатого три шпоры было.

– По понятиям их больше одной, – ответил Рудель, – потому что пернатый – это петух со шпорами. А не со шпорой. Но в распонятках нигде не сказано, что их максимум две.

– Верно бакланит, – подтвердил законник из братвы.

– Мы свои петушиные вопросы без вас решим, сявки, – бросил братве Рудель. – Тихо сидеть, когда на пернатых шпоры. Целее будете.

Он вел себя как настоящий петух – показывал, что мнение братвы ему безразлично.

Потребовать, чтобы противник снял третью шпору, Кукер уже не мог. Рудель, как положено петуху, сказал бы – сними с меня сам, раз перья надел.

Значит, вопрос придется решать по-петушиному.

Но Кукер не боялся. И даже если это была имплант-коррекция поведенческих факторов (как писал в научных записках капитан Сердюков), Кукер про это не думал. Он был петухом, и перья звали его в бой.

Из правой икры Руделя торчали два лезвия, из левой – одно. Это делало правую ногу соперника очень опасной при обратном круговом ударе, потому что уменьшало мертвую зону над икрой. Рискованно было ставить любой блок руками. Значит, от левого уро-маваши – только уходить…

Кукер прикидывал это почти без слов, не умом, а моторкой – как делает любой опытный боец. Схватка петухов длится секунды, и размышлять здесь некогда.

Поединок начался.

Рудель выпятил грудь вперед, растопырил руки в стороны, будто это были петушиные крылья, и, тихо подкудахтывая, пошел на Кукера. Кукер принял ту же стойку, поднял крылышки (он так и думал в бою про свои руки) и двинулся на соперника, но не прямо, а по касательной – одновременно напирая и обходя стороной.

Перед тем как рвать перья (то есть наносить шпорами удары, любой из которых мог стать смертельным), петухам полагалось трижды сойтись грудь в грудь, махая руками, словно бойцовые птицы крыльями. Это было негласной традицией, и ее не нарушали, хотя распонятки подобного не требовали.

В Руделе было что-то очень странное, и Кукер ждал подвоха с самой первой секунды. Только это все равно не помогло.

Когда он стал сходиться с Руделем в третий раз, тот вдруг наклонил голову и метнулся навстречу, целя головой в живот. Движение было таким быстрым, а прием до того необычным для петуха, что среагировать Кукер не успел.

Удар оказался сильным, и ноги Кукера оторвались от пола. Он отлетел и повалился на пол, успев перегруппироваться и выбросить перед собой руки.

Рудель взмыл вверх и упал на Кукера, расставив руки и визжа – как выли когда-то сиренами пикирующие «юнкерсы». Психологически это было эффектно, но петух, привыкший к бою шпорами, использовал бы падение противника для удара шпорой в бок или спину. А Рудель почему-то этого не сделал.

Кукер приготовился к смерти – но у судьбы были другие планы. Рудель просто взял его на стальной зажим.

Теперь боролись не клинки, а два человеческих тела примерно равной силы. Рудель занимал выгодную позицию: он атаковал из верхней полусферы, и похоже было, что победа достанется ему. Кукер уже терял сознание от удушья – перед его глазами плыли радужные полосы, а упертые в пол руки предательски дрожали. Я ждал, что он повалится на пол, и Рудель завершит начатое.

Мне понадобилась справка по техникам ногопашного боя у петухов, и я остановил время.

Но к моему изумлению, оно остановилось не до конца. Вернее, оно остановилось для всех – кроме меня… и Кукера. А сознание Кукера в тот же самый миг нырнуло в мезозойскую симуляцию.

Кукер не был подключен к сети «Юрасика». И тем более к справочной системе HEV, разгоняющей внутреннее время. Но когда весь остальной мир замер, Кукер не остановился вместе с ним. Он выпал из реальности вместе со мной.

Я понял, что вижу опушку мезозойского леса – высокие секвойи и араукарии, густосинее небо над ними – и слышу звон огромных стрекоз. Потом я увидел покрытого серозеленым пером гиганта с голубым петушиным гребнем – тиранозавра с греческим именем Ахилл.

– Видишь, – сказал Ахилл. – Великой мудрости в твоем мире недостаточно. Нужна еще и великая сила.

Кукер молчал.

– По законам судьбы ты должен погибнуть, – продолжал Ахилл. – Чужая воля оказалась длиннее твоей. Чужой расчет был глубже.

Как и в прошлый раз, он не произносил слов в обычном смысле: его жуткая пасть оставалась закрытой. Но смысл доходил четко и точно.

– Да, – только и смог ответить Кукер.

– Я могу спасти тебя. Ты готов мне служить?

Кукер кивнул.

– Хорошо, – сказал Ахилл. – Но я не могу принять твое согласие в этих обстоятельствах – оно будет недействительно. Оно должно быть свободным. Мы встретимся позже, когда тебе перестанет угрожать смерть. Ты сможешь согласиться, но сможешь и отказать. Это важно. А сейчас я на время заменю твою волю своей. Помни, что отныне твоя жизнь – мой подарок.

Мезозойские джунгли исчезли так быстро, что моя голова даже не успела закружиться. Время вернулось к обычной скорости, и я вновь ощутил тело Кукера.

Дальнейшее заняло всего пару секунд. Мышцы Кукера чудовищным образом напряглись. Он подбросил себя вверх – и одновременно высвободил стопу, поставив ее на пол так, что появилась точка опоры.

Рудель на секунду потерял равновесие, и этого оказалось достаточно: Кукер захватил соперника, перегнул через себя и борцовским приемом уронил на пол.

По камере прошел вздох восторга и ужаса.

Рудель не просто упал. Он повалился на ногу Кукера, упертую коленом в пол. Из ее икры косо торчала шпора – и она вошла Руделю в спину. Я почувствовал, как по мозгу Кукера прошла волна сладострастия, посланная имплантом.

Вот, значит, что чувствует петух, протыкая соперника своим живым оружием. То же ощущает и фема-заточница, убивая своим цугундером…

Страшное, противоестественное, запретное наслаждение.

Особенно для фемы, потому что это прямо какое-то выворачивание женской природы наизнанку[30]30
  Личные переживания Маркуса Зоргенфрея не обязательно отражают гендерную политику корпорации «TRANSHUMANISM INC.»


[Закрыть]. Я предпочел бы вообще не знать, как это бывает – но теперь я знал.

Все было кончено. Рудель хрипел и дергался на полу, прижимая ногу Кукера к полу своим весом.

– Сявки, сняли мясо с ноги, – велел Кукер.

Несколько уголовников кинулись исполнять приказание петуха.

– Только шпору не погните, чепушилы.

Сначала поднимите… Вот так.

Высвободившись из-под поверженного противника, Кукер увидел бледного Сеню Пызырыкского и поманил его пальцем.

Сеня встал – и, глядя на Кукера как кролик на удава, пошел к нему. Дойти он не успел. Когда до Кукера оставалось два или три шага, петух подпрыгнул, сделал в воздухе фляк и махнул ногой возле Сениного лица.

Сначала я подумал, что он просто пугает преторианца. Но через секунду на шее Сени появилась тоненькая красная полоска. Он схватился руками за горло, покачнулся и повалился на пол.

– Одним кумососом меньше, – флегматично сказал Кукер.

Хата оглушенно молчала.

Кукер залез на петушатник, снял шпоры, спрятал их за иконой и замер в полулотосе, приняв свой обычный образ деревянного петуха из Чжуан-Цзы.

Сеня был уже мертв. А Рудель еще жил. Его перевернули, положили на пол и принялись раздевать, чтобы перевязать – среди заключенных был лагерный лепила, крутивший срок за торговлю опиатами. Прошла пара минут, и один из блатных охнул:

– Братва, да это же фема…

– Точно, фема.

– Фема? – спросил Кукер. – То есть она что, вмокрую нас развела?

– Нет, Кукер, – ответил лепила. – Не совсем вмокрую. Я проверил, шпоры у нее по науке стоят. Но разъемы вживили недавно, еще воспаление не прошло. Все как у петуха, только на одно гнездо больше. Сделано по уму, но не у нас.

– Погоди-ка… А колы на ней есть?

Братва засуетилась, проверяя. Фема была еще жива – когда ее переворачивали, она стонала.

– Есть, – сообщили через минуту снизу. – На спине – мохнатка-серафим.

– Сколько крыльев? – спросил Кукер.

– Шесть… Нет, семь. Седьмое маленькое и зеленое.

Кукер поджал губы.

– Понятно. А на брюхе?

– На животе женская голова, – ответил лепила. – Портрет Варвары Цугундер. Все как на обычных куриных колах, но Варвара почему-то с тремя рогами.

Рот Кукера растянулся в холодную усмешку.

– Варька Цугундер на животе? С тремя рогами? Ну ясно тогда. Это елдыга. Дашка Троедыркина. Помните, маляву присылала? Что срежет последний метастаз патриархии?

– Помним, – отозвались голоса. – Конечно помним, Кукер.

– Вот она через колючку и перелезла. Чтобы лично срезать. Поэтому три шпоры у нее.

– Кумчасть? – спросил один блатной.

– Без кумчасти такое не провернуть, – ответил другой. – Уж это как в рот дать. Тут повыше кумчасти бери.

– Или пониже, – пробормотал Кукер.

Он надолго задумался – и тягостная морщина перерезала его лоб.

– Для кумы сложновато, – сказал он наконец. – Здесь другое что-то. Мутилово непонятное. Темное и глубокое. Кумчасть, ясное дело, в курсе. Но не в ней дело. Без серьезной отмашки такое не организовать. Это из-под Лондона сквозняк дует. Баночные заказали.

– Дашка крутая, – вздохнул браток.

– Крутая, – согласился другой, разглядывая поверженную Дарью. – Но кура – кура и есть. Мавава глупая. Прямо в щи прыгнула.

– Она жива еще? – спросил Кукер.

– Жива, – отозвался лепила. – Но помереть может в любой момент. Крови много вытекло.

– Тогда знаешь что… Давай один ее клык из ноги вынем и в спину вставим. Точно в дырку.

– Сделать можно, – сказала лепила. – А потом?

– А потом стучим в дверь и требуем, чтоб ее закрыли от нас по безопасности, потому что на людей бросается с оружием. Скажем конвою, это она Сеню-преторианца порешила. А Сеня ее подранил, когда защищался. Все камеры у нас глиной замазаны, поэтому запись кумчасть не увидит. Рубаху только ей задери, чтобы видно было, что фема. Пусть в медчасти помирает. Кумчасть замучается на нас стрелки переводить. Фема на мужской зоне – их проблема по-любому. Пусть теперь думают, как выкрутиться. Они эти щи заварили, пусть и расхлебывают.

– Мудро, – подтвердили внизу. Лепила взялся за работу.

– Косу, значит, сбрила для такого дела, – сказал кто-то из братвы. – Даже знай мы, как она выглядит, не узнали бы. Круто она петухом прикинулась…

– И базар какой ровный, – согласился другой голос. – Я в каждое слово поверил. Никогда такого не было.

– Теперь было, – сказал Кукер.

– Ты ее как петуха развалил, Кукер. По всем правилам. Значит, ее имя твое. Так что по понятиям ты теперь Кукер Рудель. Всем петухам малявы разошлем.

– Мне и без нее имен хватает, – улыбнулся Кукер. – Но это сгодится. К колам на булке подойдет. Скорей куму зовите, пока гостья живая. Пусть в медчасть несут. И преторианца заодно сплавим. Примета такая есть: жмур в хате – к уголовному делопроизводству.

Лежащая в кровавой луже фема приподняла голову.

– Мы тебя достанем, Кукер, – прошептала она. – Не сейчас, так потом. Запомни, прогресс не остановить.

Кукер поглядел на нее почти с жалостью.

– Вот что бывает, Дарья, – сказал он, – когда куры лезут наперед петуха. Малявой твоей я подтерся, конечно. Но тебя кончать не хотел. Я бы тебя еще помучал. Жалко. Ты была смелая шлында…

* * *

– Зачем? – спросил Ломас. – Зачем сердобольским властям потребовалось убивать заключенного Кукера? Если бы это сделали мы, было бы понятно. Но они?

– Я бы не спешил обвинять сердобольские власти, – сказал я. – Тут криминальные разборки в чистом виде. Кукер получил маляву с угрозами от заточниц. От кур, если вы знаете, что это такое. В русской уголовной культуре петухи борются с курами за доминирование, куры побеждают – и добивают последних законников-мужчин. Многие считают, что это исторически неизбежный…

Ломас наморщился и поднял руку, словно защищаясь от пыльного ветра.

– Я знаю все про русские уголовные сообщества, – ответил он. – И баночные, и нулевые. Но Кукер верно сказал, что провернуть подобную операцию без тюремной администрации трудно. Просто невозможно. Это мужская половина. Как туда пропустили фему?

– Вы знаете, насколько коррумпированы российские уголовные власти. Куры могли заплатить администрации. Для заточниц убить петуха – вопрос принципа.

– А петухи что, не платят администрации?

– Платят, – сказал я.

– Тогда где логика? Зачем им терять источник дохода?

Я не нашелся, что сказать.

– Администрация ветроколонии здесь замешана, сомнений никаких. Но это не все. Участвует кто-то из сердоболов старшего ранга.

– Вы так предполагаете, потому что Кукер сказал?

– Я не предполагаю. Это установленный факт.

– Откуда вы знаете?

– У нашей корпорации есть электронная разведка, – сказал Ломас. – По только что полученным мною данным, убийство Кукера спланировала сердобольская нейросеть «Калинка». Та самая, которая разработала операцию по ликвидации барона Ротшильда.

– Я знаю, что такое «Калинка», – сказал я. – Вы понимаете, что вы сейчас говорите? Главная сердобольская нейросеть-убийца занимается обычным петухом?

– Кукер не обычный петух, – ответил Ломас. – В уголовной иерархии Добросуда он что-то вроде генерала. Такие фигуры могут оказывать значительное влияние на жизнь уголовных сообществ. А иногда даже на государственную политику. Действительно, со стороны это похоже на разборку кур с конкурирующим преступным кланом. Но именно такие неприметные схемы «Калинка» и выстраивает. Маскируется под обыденность.

– По-вашему, куриная малява тоже составлена «Калинкой»?

– Малява – нет. Это стандартный для заточниц текст. А вот имя лжепетуха-убийцы придумала «Калинка». Тут сомнений мало.

– Почему?

– «Калинка» работает многоходовками. Первым делом был создан формальный повод для петушиного боя. Татуировки Кукера задокументированы в его личном деле, и у «Калинки» есть к нему доступ.

– Согласен, умно.

– Во-вторых, история насчет сна Руделя. Этот бередящий уголовное сердце рассказ переделан из голливудского иммерсива.

– Меня тоже удивило, – сказал я.

– К этому иммерсиву у блатных и администрации доступа не было. А у «Калинки» есть – ко всем шедеврам мировой культуры, запрещенным для простых граждан Добросуда.

– Да, – сказал я. – Грамотный выбор. Такую историю с нуля не сочинишь. Подождите… Вы хотите сказать, что Дарью Троедыркину подготовили сердобольские спецслужбы?

– Конечно, – кивнул Ломас. – Ей вживили ножные разъемы под три ее собственных нейростилета. Эту операцию сложно сделать на зоне. Возможно, Дарью специально тренировали для этого боя.

– Можно проследить ее геолокацию по импланту?

– Уже проследили. Она провела три недели в тренировочном лагере улан-баторш под Тюменью. Имплант-прошивку ей, кстати, тоже поменяли. Или модифицировали. Так что во время боя она могла быть на «славянке».

– А кто тогда ею управлял?

– Да как бы не сама «Калинка». Мог быть сердобольский чистильщик. Дарья вернулась в колонию за неделю до начала опытов Сердюкова… Кстати, насчет его опытов. Похоже, «Калинка» учла даже их.

– Каким образом?

– Покушение произошло сразу после первого эксперимента. Поэтому такую сильную поведенческую девиацию проще всего объяснить экспериментами Сердюкова. Он собирался лечить пайкинг-синдром у Дарьи Троедыркиной, а в результате до крайности его усилил. В медицине такое бывает. Правдоподобно?

– Весьма, – сказал я. – Все продумано.

– Но есть одно тревожное обстоятельство, – продолжал Ломас. – Очень тревожное. Мне интересно, видите вы его или нет?

– Нет, – честно ответил я.

– А следовало бы. Если «Калинка» планировала убийство Кукера, тот должен быть мертв. «Калинка» не ошибается в подобных расчетах. Грохнуть петуха все-таки проще, чем уничтожить международного дигнитария вроде барона Ротшильда. И тут и там – специально подготовленная фема-убийца. Но Кукер еще жив. Почему? Вы можете это мне объяснить, Маркус?

– Могу, – сказал я. – Во время поединка, в самый ответственный момент, у Кукера была субъективная остановка времени. Возможно, от недостатка кислорода начал отказывать мозг. Я засек происходящее потому, что получал в это время справку. Время остановилось для всех, кроме Кукера. И меня. То есть он ускорился одновременно со мной.

– И что произошло?

– Галлюцинация. Кукер увидел Ахилла.

И ящер обещал ему помочь.

Я сообщил о том, что успел увидеть во время поединка.

– Так чего же вы молчите, – сказал Ломас.

– Я собирался доложить. Неловко было вас перебивать.

– Долго это длилось?

– Несколько секунд. Я имею в виду, в субъективном времени. Потом Кукер победил. Так что Ахилл не обманул.

– Запись осталась?

– Боюсь, нет. В это время работала справка. Она и записалась.

Ломас забарабанил пальцами по столу. Кажется, он был озабочен. И даже взволнован.

– Так, – сказал он, – так… Почему вы решили, что это была галлюцинация?

– А что же? Типичный образ из рептильной симуляции «Юрасика». Но Кукер не был к ней подключен. Думаю, просто словил глюк от недостатка кислорода – его же душили. Знаете, перед смертью проносится такая вереница… В общем, ожившее воспоминание.

– Это все та же имплант-трансляция из неизвестного источника, – сказал Ломас. – На сверхвысокой скорости обмена. Информационные блоки распаковываются потом во сне. Мы это уже проходили. Вы получили доступ к обмену в реальном времени, потому что пользовались в это время справкой HEV.

Адмирал заметно помрачнел.

– Вас что-то тревожит? – спросил я.

– Вы разве не понимаете? Мы засекаем их коммуникации случайно – только по той причине, что вы тормозите время для справки. Их связь мгновенная.

– Верно, – согласился я. – Можно пропустить саму трансляцию на имплант Кукера. Но это не значит, что ничего нельзя отследить. Мы способны сканировать его сны, где эти инфоблоки распаковываются. Так уже делали. Если будет что-то новое, мы рано или поздно увидим.

– Лучше рано, чем поздно. Займитесь этим. И вот еще. Постарайтесь выяснить, почему по Кукеру работает «Калинка».

– Может быть, сердоболы хотят решить ту же задачу, что и мы? Ликвидировать угрозу человечеству?

– Нет, – сказал Ломас. – Ватикан не передавал им информации. Это внутренние разборки. Я хочу знать, кому в низшем сердобольском эшелоне Кукер создал такую проблему, что они активировали главную нейросеть.

– У нас нет доступа к персоналу, обслуживающему «Калинку». Там одни бескукушники.

– Да, – ответил Ломас. – Но у нас есть доступ к администрации колонии. Проследите за тюремным начальством через омнилиник. Оно может знать, в чем тут дело.

Я кивнул.

– Разрешаю глубокий скан. Только не фиксируйте в отчете.

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/39

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Капитан Сердюков

Сердюков сидел в своем кабинете за придвинутым к стене столом (ничего лишнего – несколько папок, телефон внутренней связи, стакан и бутыль с полугаром) – и занимался научной работой: созерцал пробковую доску с пришпиленными материалами для размышления.

Омнилинк работал в режиме глубокого скана, и сознание Сердюкова представлялось мне такой же пробковой доской. На ней появлялись и исчезали его интенции, надежды и мысли. Увы, прозрачным для меня было далеко не все.

Я не знал, почему некоторые мысли поддаются расшифровке, а другие нет. До конца этого не понимает никто. Результат скана зависит от множества факторов – визуальных ассоциаций, текстовых референций, омрачающего действия эмоций и так далее. Иногда нейросеть может найти наперсток, под которым спрятан шарик. Иногда видит шарик, но не замечает наперстка.

Статистически скан позволяет понять пятьдесять процентов чужой ментальной активности. Но когда Сердюков начинал размышлять о научных проблемах, его мысли обретали стройную оформленность, и ум становился гораздо прозрачнее.

Иногда Сердюков отвлекался, и мысли теряли читабельность. Они делались похожи на энергетические фонтаны, своего рода темные сквозняки – непонятные, но сильные. Я почти не угадывал их смысла. В общем, эта технология подходила скорее для промышленного шпионажа (для которого обычно и применялась), чем для интимного знакомства с глубинами человеческого духа.

Омнилинк следил за движениями глаз Сердюкова. Они чертили быстрые саккады по бумажным вырезкам, это провоцировало один вихрь мыслей за другим, и если нейросеть успевала увидеть картинку, вызвавшую в мозгу электрическое эхо, «омнилинк» расшифровывал поток чужого сознания лучше: декодирующие алгоритмы чувствовали себя значительно увереннее, если знали, от чего плясать.

Картинки на пробковой доске были сгруппированы парами: фотография лица заточницы, иногда несколько приписываемых ей слов – а рядом нейростилет, обычно с заскорузлыми крепежными ремешками (ставить на тюремный контрафакт наноприсоски как у «Fema+» в куриных мастерских научились не так давно).

Заточки были разных форм и размеров – и походили на оружие значительно больше, чем на мужской орган. В них была та спокойная молчаливая угроза, которую излучает самодельное тюремное железо, изготовленное для реальных действий в недружественном мире. Острия были по-своему красивы – мрачной и экономной красотой.

Некоторое время Сердюков пытался нащупать связь между лицами преступниц и формами их нейрострапонов. Если она и существовала, понять ее было непросто: рядом с щекастой деревенской ряхой изгибалось изысканное как толедский клинок лезвие, а тонкое, умное и нервное лицо столичной куры-заточницы соседствовало с грубым черным зубилом.

Сердюков поднял стакан и сделал большой глоток полугара. Его глаза обежали доску по периферии и остановились в центре, где висела фотография заточки самой Варвары Цугундер.

Мозговой штурм начался.

Легендарное оружие, лежащее на красном бархате под пуленепробиваемым музейным стеклом, не было, собственно, нейрострапоном. Это была слегка изогнутая стальная пика длиной в фут, повторяющая формой эрегированный фаллос (заточенное острие, конечно, отходило от анатомической точности). Цугундер был выточен из металла удивительно изящно.

Рядом экспонировался предполагаемый искусствоведами (но не установленный точно) источник вдохновения карбонового мастера: шаловливый рисунок из амстердамского издания Михаила Кузьмина. Художник Сомов.

Сколько же смертей ты накликал, Михаил Сомов.

«Первые пайкерши жили в карбоне, – думал Сердюков. – Культурная элита эпохи. Кем была Варвара Цугундер в реальности, мы не знаем. Это, скорей всего, псевдоним. Но ее дневник, несомненно, значимое произведение литературы. Даже сам Шарабан-Мухлюев похвалил сквозь зубы… Но почему сохранились только отрывки? Была, возможно, какая-то тайна…»

Глаза Сердюкова метнулись вправо от заточки-цугундера к черному квадрату с силуэтом рыбы в центре. Под рыбой белел знак вопроса.

«Или эта загадочная «Рыба», – думал Сердюков. – Говорят, она сейчас в банке. Знала ли ее Варвара лично или они только обменивались постами? Наверно, Рыбу уже сто раз допросили еще в позднем карбоне. Вряд ли ей известно что-то еще. Но почему в их постах такой странный шифр? Почему слово «Янагихара»? Это вообще на каком языке? По-японски? Сердюков наморщился, получая медленную и кривую сердобольскую справку.

«Ива, растущая в животе? Без иероглифов точно не поймешь… Может, это метафорическое описание патологического оргазма, сопровождающего акт пайкинга?»

Сердюков отхлебнул еще полугара и упер тяжелый взгляд в силуэт рыбы.

«Кого еще они могли оповещать своим секретным кодом? Единомышленниц, связанных общей тайной? И, самое главное, в чем была мотивация Варвары Цугундер, если эту заточку даже нельзя подключить к импланту? Может, возникновение допаминовых цепочек вознаграждения было связано с социальной проблематикой? Она верила, что творит добро… Или это что-то вроде жертвоприношения?»

Ответа не было.

Понять про современных кур-заточниц нечто новое по следам, оставленным в истории их карбоновыми предтечами, было трудно. Фемы и мужчины с тех пор стали другими. Изменились технологии. С другой стороны, сам женский мозг остался прежним, обновились лишь способы его стимуляции…

Взгляд Сердюкова упал на фото Даши Троедыркиной, потом на три ее розовых кинжала – и Сердюков отметил, что многие из современных заточек до сих пор повторяют легендарный цугундер. Все три лезвия Троедыркиной походили на оружие карбоновой Варвары, только уменьшенное.

«У них у всех на животе Варвара выколота, – думал Сердюков. – Вот это я понимаю – фема оставила исторический след. Но импульс, который заставлял Варвару убивать… Он ведь не вызван имплант-коррекцией. В карбоне ее не было. Значит, речь идет о несколько ином психическом аффекте. Узнаем ли мы, в чем там было дело? Или нет? Истину можно установить ретроспективно – шанс всегда остается. Ведь выяснили через триста лет, что так называемый Джек-Потрошитель – это две лондонские лесбиянки из высшего общества, работавшие тандемом…»

Сердюков поглядел на черно-желтое фото двух томных викторианских барышень со стянутыми в корсетные иглы талиями. Барышни обнимались на фоне увитой плющом вазы в каком-то романтическом парке.