Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

– Раздвоение.

– Да, так это называют. Хотя точный медицинский термин – «personality split disorder». Рыба разделилась внутри себя на две совершенно не подозревающие друг о друге личности. Одна стала Варварой Цугундер и натворила много бед. А вторая продолжала заниматься литературоведением и даже писала критику на посты и эссе Варвары, не подозревая, что это и есть она сама. Самым поразительным был способ коммуникации двух половинок расколотой души. Варвара писала посты, а на следующий день читала их уже в качестве Рыбы – и отправляла своей половинке ответы. У разных личностей были разные аккаунты. Отсюда все эти шифры.

– Но если это на самом деле один и тот же человек, – сказал я, – неизбежны разные неувязки. Разные накладки.

– Конечно, – согласился Сердюков. – Но пораженная безумием психика ведь не дура. Она надежно блокирует подобные противоречия сама от себя. Почитайте литературу про PSD, лучше поймете, как действует этот механизм.

– Непременно, – ответил я.

– Когда Варвару Цугундер заклеймили как страшную преступницу, Рыба сделала коррекцию воспоминаний и стерла память об этом сетевом знакомстве. Одновременно она стерла и личные воспоминания о Шарабан-Мухлюеве. Лучше замаскироваться было невозможно.

– Согласен, – сказал я. – Слышал ее лекцию…

– Тут даже есть что-то комичное. Как выражаются ваши корпоративные менеджеры, возникла любопытная оптика. Шарабан-Мухлюев, штатский штафирка, едва ли державший в руках что-то опаснее травмата без обоймы, представляется нам сегодня эдаким брутальным мачо в камуфляже. Рыба рядом с ним кажется беззащитной жертвой. А все было в точности наоборот.

– Да, – сказал я. – Вероятно, не первый случай в истории. И не последний.

– Коррекция памяти оказалась эффективной уловкой, – продолжал Сердюков. – Никто ничего не заподозрил. Рыба удалилась от мира в личную симуляцию и спокойно доживала свой век, пробавляясь консультациями. После коррекции памяти ни один баночный скан, даже самый глубокий, не мог установить ее причастность к убийствам. В сущности, мы не можем считать Рыбу преступницей, потому что ее баночная личность совершенно обособилась от уснувшей Варвары Цугундер.

– Примерно понимаю.

– Теперь перехожу к главному. Как только «Калинка» пришла к выводу о тождестве Рыбы и Варвары, она немедленно составила план ликвидации Кукера. Это главная профессия нейросети, и все процедуры здесь отточены до автоматизма. «Калинка» решила использовать вас. Но не в качестве бомбы, как вы подумали, а в качестве детонатора. А бомбой была…

– Рыба?

– Да, – ответил Сердюков. – Тут «Калинка» проявила изрядное коварство. Рыба иногда выполняла связанные с литературой корпоративные заказы. Чтобы не конфликтовать с корпорацией по поводу баночной неприкосновенности, «Калинка» наняла Рыбу для консультации. За очень хорошие деньги.

– Литературной консультации?

– Именно. Ее попросили оценить влияние патриархальной русской классики на быт ветроколонии при наблюдении за заключенными через омнилинк. Заказали даже отдельное эссе для местечкового фем-журнала.

– А эссе зачем?

– Там большой типовой контракт. По мелкому шрифту где-то на сороковой странице автор сам несет ответственность за возможные несчастные случаи во время исследовательских действий.

– Рыба согласилась?

– Согласилась. Когда вас скоммутировали на Троедыркину, Рыба уже висела на ее импланте. Вы не видели друг друга, но были пристегнуты к Дарье намертво. По дороге «Калинка» начала активно праймить Рыбу.

– Простите, что?

– Ну… Как объяснить. Ну это, например, когда избирателей к войне готовят. Настраивают восприятие через подбор поступающей информации. Как бы прогревают. Обратили внимание, какую книгу Троедыркина читала?

– Да. «Посты Варвары Цугундер».

– Вот. Рыба ничего не помнила на сознательном уровне. Но глубокое подсознание не обманешь. Так ей замкнули первый контур активации. А потом этот египетский бог на стене барака… Так замкнули второй. Прямо как бомбу взвели.

– Там правда эта фреска на стене была? Сердюков отрицательно покачал головой.

– Навели через имплант. Я все действия «Калинки» хорошо понимаю. Не в моральном плане, разумеется. Как ученый. Вам ведь стирали прежде память?

Я кивнул.

– Понимаете, когда воспоминания убирают, ничего на самом деле не стирается. Это, насколько я знаю, нельзя сделать, не разрушив мозговые структуры на физическом уровне. Мы просто затрудняем сознанию доступ к этим воспоминаниям. Иногда затрудняем доступ даже глубокому подсознанию, хотя это сложнее. Тут у вашей корпорации есть много разных технологий и методов, они часто весьма изощренные, и повторять эту процедуру можно многократно.

– Мне можете не рассказывать, – ответил я.

– Согласен, вы не специалист по мозгу, так что объяснять нюансы не буду. Но идея простая – мы изолируем некую область памяти. Как бы ставим непроницаемую перемычку. Если ее насильно пробить – а такое в определенных случаях происходит – восстановить преграду будет почти невозможно. Но в ситуации с Варварой Цугундер и Рыбой «Калинка» об этом не заботилась.

– Понимаю, – сказал я. – Не ее ответственность.

– Именно. Уже был подписан договор. Итак, прогрев. Сперва – книга Варвары Цугундер, написанная когда-то самой Рыбой. Затем – фреска с египетским божеством, подсознательно памятная по личной любовной драме…

Сердюков подбросил на ладони мандарин, взял двумя пальцами, поднял над головой и поглядел на него. Похоже, он наслаждался пребыванием в симуляции.

– Когда Луна тянет на себя воду в океане, – продолжал он, – начинается прилив. Созданная «Калинкой» информационная гравитация подействовала на вытесненные воспоминания Варвары точно так же. Давление на изолирующую перегородку многократно усилилось. Только не подумайте, что там на самом деле была какая-то перегородка, это просто…

– Я понимаю, – сказал я.

– И вот, в тот самый момент, когда приливные силы достигли максимума, «Калинка» привела в действие детонатор.

– Меня.

– Вас. Варвара ощутила всем существом чрезвычайно важный для нее зов, на который она обещала откликнуться даже после смерти.

Обещала еще тогда, когда была с Рыбой одним целым. И перегородка лопнула.

– Детонацию не слишком откладывали, – сказал я.

– Это было бы рискованно. Дарья ослабла после неудачной атаки. «Калинка» решила не тянуть. И сразу после детонации Дарью перевели в slave-режим.

– Взяли на славянку? А разве у нее специмплант?

Сердюков улыбнулся.

– Я предполагаю, – сказал он, – что это важно только для сердобольских спецслужб. Для вашей корпорации особой разницы между имплантами нет. Но это просто догадка.

Вот так, подумал я. Лучше меня вопрос понимает.

– Но могли и проапгрейдить, – продолжал Сердюков. – Когда в петуха переделывали. Вы насчет импланта у начальства поинтересуйтесь, корпорация знает. Я гадать не буду.

– А кто управлял славянкой? – спросил я.

– Рыба, кто ж еще, – ответил Сердюков. – Вы к этому моменту померли, а Рыба так и висела у Дарьи на импланте. Ей бразды и вручили. Вернее, уже не Рыбе, а пробудившейся от сна Варваре Цугундер. Дальнейшее понятно?

– Пока нет.

– Давайте я вам запись объективного контроля покажу. Я тогда уже вернулся в колонию и лично осматривал место происшествия.

В воздухе рядом с Сердюковым загорелся экран.

Я увидел служебный имплант-фид. Картинка чуть покачивалась вместе с боязливыми шагами Сердюкова. Вокруг было полутемно, и он светил перед собой фонарем.

Передо мной был тот самый барак, где Троедыркина дралась с Кукером.

Петушатник разнесло в щепы, словно в него попала авиабомба. Я не представлял, кто и как мог нанести удары такой силы – деревянная стена барака за царскими вратами была пробита, и из пролома на пол камеры падал скудный северный свет.

Оператор повернулся – и я увидел лежащее в кровавой луже тело.

Сначала я даже не понял, что это человек. Он был больше похож на мясной полуфабрикат вроде отбивной. Его тело густо покрывали одинаковые дыры, будто его в упор расстреляли из скорострельной пушки. Наблюдатель наклонился, чтобы приложить к телу отградуированную линейку и определить диаметр ран. Три-пять сантиметров.

Самым жутким было то, что этот страшный перфоратор не разбирал, где лоб, где щека, где грудь, где ладонь – он везде оставил свои следы с одинаковой яростью. Дырок на теле Кукера было больше, чем живого места, и я узнал поверженного петуха только по гребню.

Оператор прошел дальше, и я увидел у стены Дарью Троедыркину. Она лежала, свернувшись калачиком, почти как домашняя кошка. Три обломанных розовых рога на ее каске щерились острыми зубцами. Ее руки и лицо были в крови, но, несмотря на это, она выглядела мирно и благостно, словно отдыхала после трудной работы.

Сердюков поднял голову и повернул луч фонаря на стену. По ней стекала кровь. Сердюков шагнул назад, осветил стену полностью, и я увидел крупное слово, криво написанное почерневшей кровью:

ЯНАГИХАРЕ

Экран погас.

– Это она его своими цугундерами так истыкала?

– Нет, – ответил Сердюков. – Экспертиза показала, что головными стилетами Варвара разрушила петушатник и пробила стену барака. Полученные при этом травмы ее и погубили. А раны на теле Кукера нанесены другим орудием.

– Каким именно?

– Вот здесь самое поразительное. Вы готовы допустить невероятное?

Я пожал плечами.

– Говорят, что рядом с Кукером нарушались физические законы. Сворачивалось пространство. Вы знаете, что цугундер Варвары хранился в музее Метрополитен. Так вот, в день убийства Кукера он пропал.

– Как пропал?

– Так. Пропал, и все. Музейщики, конечно, сделали хорошую мину при плохой игре. В «Грин Гадиан» вышел материал, что цугундер Варвары снят с экспозиции по этическим соображениям. Мол, по новым данным, иконический стилет основательницы боевого феминизма оказался копией пениса русского националиста, мракобеса и мизогина ШарабанМухлюева. Большая статья, и в конце цитата из Фимы Бурбулис: «Этот двусмысленный отныне предмет не может более считаться флагштоком нашего знамени». Видно, секретную главу везде уже прочли. Правильно ведь Курпатов нервничал… Хотите статью посмотреть?

– Не надо.

– Но я не верю, что цугундер просто сняли с экспозиции. В музее «Метрополитен» его больше нет. Такое чувство, что Варвара каким-то образом притянула к себе на время свое оружие. По диаметру дыры совпадает.

– А как она это сделала?

– Вероятно, Кукер создавал вокруг себя особое поле. Я не знаю.

– Другое объяснение таких ран возможно?

– Это мог быть… Ну, я не знаю. Какой-нибудь энергетический протуберанец близких габаритов. Но выглядит все так, словно Варвара закошмарила Кукера своим нативным инструментом.

– Бог с ним, с цугундером, – сказал я. – Что с колонией?

– Все в порядке.

– Вокруг был такой смерч, что…

– Это оказалось просто оптической иллюзией, – ответил Сердюк. – Типа миражом. Кукер навел. В ветроколонии вообще никаких повреждений, кроме тех, которые вы видели в бараке. Уже опять вовсю крутим. Нового петуха прислали с Дальнего Востока.

– А куда делся Ахилл? – спросил я.

– Я точно не знаю, – сказал Сердюков. – Секретная информация. Но зло вроде исчезло. Ваше начальство, наверно, лучше объяснит…

И тут же по другую сторону от моей кушетки появился еще один табурет.

* * *

Ломас был в черном с золотом парадном мундире. Рядом с ним в воздухе висел поднос с дымящейся в пепельнице сигарой, стаканами и флаконом коньяка.

– Здравствуйте, Маркус, – сказал адмирал. Я покосился на Сердюкова.

– Он меня не видит, – сказал Ломас. – И не слышит наш разговор. Система сочла, что вы уже готовы.

– Да, – сказал я. – Но пить не буду.

– Это по желанию, – ответил Ломас, наливая себе в стакан оранжевой жидкости. – Поздравляю с успешным завершением операции. Выражаю вам личную и корпоративную благодарность.

– Мы победили?

Ломас отхлебнул коньяка и кивнул.

– Река вернулась в русло. Астероид больше не меняет орбиту. Извержение ледяного вулкана прекратилось. Этот небесный камень пролетит несколько ближе к Земле, но в ближайшие три миллиона лет беспокоиться не о чем.

– Ахилл уничтожен?

– Ахилл… Скажем так, обезврежен.

– Исчез вместе с Кукером?

– Нет, – сказал Ломас. – Помните, суфии говорили, что если кто-то поразит Ахилла, его демон перейдет в победителя? Это и произошло. Он захватил Варвару Цугундер. А вместе с ней Рыбу.

– Но это значит, что ничего не изменилось, – сказал я. – Зло по-прежнему среди нас.

– Не совсем так, – улыбнулся Ломас. – Ахилл – это дух. Очень могущественный. Но духи живут в другом измерении. Когда они захватывают сознание воплощенного существа вроде Кукера, у них появляются способы коммуникации с нашей материальной реальностью. Руки, ноги, речь, воля, энергия Ки и я не знаю что еще. Овладев человеческим телом, дух использует возможности живого организма, действующего в естественной среде. Происходит постоянный обмен информацией и энергией с миром. В том числе такой обмен, которого наука еще не понимает. Именно это делает магию возможной. Но когда духовная сущность оказывается в изолированном от реальности мозгу…

– В изолированном?

– Да, – ответил Ломас. – В этом и заключался план «Калинки». В следующий миг после того, как Ахилл захватил своего победителя, «TRANSHUMANISM INC.» отключила Рыбу от всех корпоративных сетей и симуляций. Отключение было подготовлено заранее. Ее мозг сейчас поддерживают живым, но информационного обмена с ним нет. Его поместили в полностью экранированный бокс, и даже спинномозговая жидкость там ходит по замкнутому циклу.

– Ахилл обладает чудовищным могуществом, – сказал я. – Он может перемещаться куда и как угодно.

– Не совсем так. Ахилл способен захватить любую вселенную. Но вселенная – это все сознаваемое, он сам так говорил. Человеческий мир – общая вселенная для сцепленных друг с другом сознаний. Поэтому, захватив власть над одним из нас, Ахилл может завоевать и остальное. Но теперь вся его вселенная – это замкнутое в себе сознание Варвары Цугундер.

– Рыбы?

– Рыбы больше нет, – ответил Ломас. – После того, как Ваврвара Цугундер пробудилась, загнать ее в подвалы подсознания больше нельзя. Ахилл может создавать в ее восприятии любые галлюцинации. Как угодно нарушать в нем законы природы. Но выйти за рамки Варвары Цугундер, пока та жива, он не в силах.

– Почему?

– Потому что никаких рамок у сознания нет. Оно бесконечно. Каждое – это вселенная. Вселенную Рыбы Ахилл уже завоевал. Но он не способен перейти оттуда в другую, общую для нас всех. У него нет для этого средств. От его вселенной к нам не ведет ни единого информационного мостика. Никаких излучателей, телескопов, речевых обменов, червоточин, ничего. Это камера-одиночка.

– А что случится, когда мозг Рыбы умрет?

– Я не знаю, – ответил Ломас. – Мы пока не думали. Ахилл, вероятно, освободится. Надеюсь, у нас еще есть время что-то изобрести.

Я посмотрел на Сердюкова. Он совершенно не замечал моей беседы с начальством и ел очередной глюкомандарин. Вкусно, да. Но не слишком питательно для нулевого таера.

– Что происходит в сознании Варвары Цугундер? – спросил я.

– Не знаю точно. Мы с величайшими предосторожностями заглянули туда один раз и не будем повторять опыт. Есть шанс, что джинн вырвется из бутылки, даже если просто посмотреть на него через систему зеркал с задержкой и записью.

– Что мы увидели? – спросил я.

– Там происходит быстрый циклический процесс. До конца мы его не понимаем, поскольку омнилинк-скан невозможен по соображениям безопасности. Удалось установить следующее: сначала Варвара некоторое время кричит «Янагихара! Янагихара!». В ней лавинообразно нарастают ужас и скорбь. Затем что-то происходит, и ее эмоциональное состояние резко меняется. Она разражается победоносным хохотом и начинает вопить «Янагихаре! Янагихаре!». При этом она испытывает крайнее торжество, переходящее в оргазм. Частота процесса – десять-пятнадцать герц. Для мозга это сверхвысокая нагрузка. Особенно вредны скоростные оргазмы, потому что они не могут полноценно отрабатываться гормональным комплексом. Но мы не способны повлиять на происходящее в ее сознании, не соединив его так или иначе с нашим миром.

– Подождите, – сказал я, – подождите-ка. Я понимаю, что ей отрубили все корпоративные нейросети. Никакой симуляции нет. Контактов тоже. Сбросили в полную перцептуальную тьму. Так сказать, в сон-одиночку. Но ведь ее мозг подключен к миру через системы жизнеобеспечения. Питание, подогрев, все вот это. Он же не в вакууме висит?

– Не в вакууме, – согласился Ломас.

– Разве Ахилл не может выбраться через эти коммуникации?

– В том-то и дело, что нет. Нас защищает великий водораздел сознания и материи. Он непреодолим. Мозг – это материальный объект. А Ахилл существует на тонком плане, и для побега ему необходим информационный контакт с другими сознаниями. Единственный известный нам мост из мира материи в мир духа – это сам человек или другое живое существо, способное взаимодействовать с материальной реальностью. В случае Варвары Цугундер этот мост разрушен.

– Но у Ахилла огромные магические силы.

– И что с того? Чтобы проявить их на нашем плане, ему необходим вписанный в реальность аватар. Именно поэтому для него так важно было получить новое воплощение. Сейчас единственное сознание в его власти – это Варвара. У него больше нет контакта с миром. Только с ней.

Я вспомнил покрытое дырами тело Кукера.

– А Варвара точно в его власти? А не наоборот?

Ломас отхлебнул коньяку.

– Good point, – сказал он. – Мы действительно не знаем, что там происходит. Возможно, Варвара пятнадцать раз в секунду одерживает окончательную победу над патриархией в масштабе всего космоса. Тогда она самый счастливый человек на земле… Но мы это вряд ли выясним точно. Сканировать ее мозг опаснее, чем разряжать бомбу в темноте.

– Что с ним сделают?

– Сейчас для мозга Варвары достраивают специальный шахтный бункер в Ватикане. Сестра Люцилия сказала, что вокруг ее банки будет создан особый молитвенный покров. Двенадцать размещенных по кольцу цереброконтейнеров с баночными монахинями-кармелитками, постоянно читающими барьерную молитву…

Ломас глянул на поедающего очередной мандарин Сердюкова. Капитан все так же покойно глядел перед собой. Для него мой рот не шевелился.

Смешно, подумал я, Ломас Сердюкова видит, а Сердюков Ломаса – нет. Наверно, это правильно. Должны же быть привилегии у сотрудников корпорации. Но, может быть, это и в жизни так? Какие-то сущности видят нас всегда, а мы даже не знаем, что они на нас смотрят.

– Ладно, Маркус, – сказал Ломас. – Сердюков решил, что вы задремали. Не заставляйте его ждать. Прогуляйтесь-ка с ним в колонию для финальной инспекции. Омнилинкдопуск к его импланту у вас есть. Поглядите, все ли там в порядке. Вдруг мы что-то упустили… Договорим потом.

Ломас исчез. А вслед за ним растворился в воздухе и поднос с коньяком.

– Капитан, – позвал я, – вы еще здесь?

– А?

– Извините, – сказал я, – задремал.

– Я понимаю, понимаю, – улыбнулся Сердюков. – Такой шок. Удивительно, что вы вообще говорите.

– Я уже в порядке. А у вас-то как дела?

– Да не очень хорошо, – ответил Сердюков. – Если честно.

– Что такое?

– Да вот помните, когда «Калинка» вас на детонацию программировала… Вас тогда отпустили, а меня эти мававы оставили для полиграф-проверки. Ну и нашли, жабы чертовы, один грешок.

– Какой?

Сердюков махнул рукой и покраснел.

– Даже признаться стыдно. Я, когда с собеседования в вашем офисе возвращался, решил немного похулиганить. Ну, схохмить. Полугару много тяпнул на радостях. Переулок в «Сите», где ваш особняк стоит, называется «Тупик Батыя». А я его переделал в «Тупик Батая»[40]40
  Жорж Батай – французский мистический философ-эротоман.


[Закрыть]. Маркером подмалевал. Вот просто из озорства, если честно.

– Интересно, – сказал я. – Я вашу проделку не видел. Это не я донес, если что.

– Знаю. Дрон с высоты снимал. Когда вы от моего импланта отключились, меня проверять стали, нашли в базе мэтч, увидели надпись – и припаяли хулиганство с вандализмом. Правда, со смягчающими обстоятельствами. Сначала велели дело Троедыркиной закончить, потому что я в колонии все ходы и выходы знаю, а потом перевели из жандармов в пациенты. Прямо на месте. Два года впаяли… Может, полгода по досрочке скостят.

– Вот как.

– Да.

– Что-то много дали, – сказал я. – За такую мелочь.

– Да мне еще повезло, – сказал Сердюков. – Хорошо, я знаю, как жандармы мыслят. Сам ведь жандарм. Убедил следака, что ничего плохого в виду не имел, а, наоборот, исправлял идеологическую ошибку. Шарабан-Мухлюев, говорю, одобрил бы сразу. Понял бы. И цитатами, цитатами… Поэтому только двойкой и отделался. А иначе восьмерку бы кинули, не меньше.

– И где вы теперь?

– Да там же. В родной семьдесят второй. Вы не думайте, у меня нормально все. Я ту же научную работу веду, просто на шарашке. И еще крутить хожу вместе с зэками. Которые не в отказе.

– А зэки опять в отказе? Сердюков кивнул.

– Петух у нас строгий, законник. Так что отказничаем. Не так, конечно, как при Кукере. Свою зеленую норму даем… Да, еще перед второй ветробашней эстраду поставили – теперь артисты морально поддерживают, пока крутим. Ну, в смысле, голограммами под фанеру. Воодушевляет…

Мы замолчали. Все уже, в сущности, было сказано.

Сердюков съел еще один мандарин, уже без особого энтузиазма. Видимо, понял наконец, что телесного человека на поверхности они не насыщают, и теперь просто наслаждался вкусом.

– Ну ладно, – сказал он. – Я пойду.

– Идите, капитан, – ответил я. – Даст бог, еще свидимся.

Сердюков встал и пошел к двери.

Он сделал всего два шага, а я уже сел на его имплант – прямо как ковбой на любимого жеребца.

Я поймал тот самый момент, когда капитан покидал симуляцию и жандармы снимали с него коммутационный шлем. Я думал, он окажется в какой-то комнате – но Сердюков сидел прямо на велораме, среди других крутящих педали зэков.

Впереди была вторая ветробашня – и перед ней действительно теперь стояла эстрада. На ней прыгал одетый в форму улан-батора шансонье с зеленым коловратом на черепе и пел:

 
– Ветры и версты, улетающие вдаль!
Сядешь и просто нажимаешь на педаль!
На педаль!
Даль-даль-даль-даль…
Даль-даль-даль-даль…
 

Коловрат был предусмотрительно перечеркнут красной губной помадой. Видно, сам певец в даль не хотел. Сердюков вздохнул и покосился на винт ветробашни, медленно поворачивающийся в синем утреннем воздухе. Его глаза сползли на висящий внизу плакат:

ДАЕШЬ СТО СОРОК МЕГАПОВОРОТОВ!

Затем, уже с хмуроватым прищуром, он уставился на будку ветроредуктора. Мне показалось, что я уловил его мысль.

«Широка ты, жизнь. Вертеть – не перевертеть. Ну а если кто у нас крутит не по совести, так ему самому перед Богом ответ держать. А ну-кось…»

Нажав на педаль, Сердюков продавил ее до дна траектории, разминая задубевшую смазку, потом двинул другую – и круть пошла, сначала туго, но с каждым поворотом педалей все шибче и шибче.

Сердюкову было неуютно и холодно крутить на морозе.

Конечно, если судить по понятиям эпохи, сам виноват, подумал я. Левша духа. А времени нужны правши, и желательно в конном строю. И все-таки было жалко Сердюкова.

Но тут на капитана навалились воспоминания, я заглянул в чужую память – и даже присвистнул от удивления.

У ролика, который показал мне Сердюков, было продолжение. Оригинальная запись была длиннее, просто вторую ее часть капитан стер. Но сам он помнил все хорошо.

Я снова увидел лежащую у стены Дарью Троедыркину. Увидел кровавую надпись. Затем оператор покосился влево – и я заметил лежащий у стены тусклый металлический предмет.

Это был цугундер Варвары. Отполированный ладонями и кишками заостренный стальной огурец-гигант. Я даже увидел на его тупом торце наклейку с музейным номером.

Рука Сердюкова в штурмовой перчатке подняла цугундер и спрятала его в пустой нагрудный патронташ.

Дальше в памяти был пробел. Потом я увидел хоровод гипсовых Лукиных из заброшенного мемориала. Руки Сердюкова, теперь без перчаток, держали складную лопатку. Он уже вырыл под монументом глубокую нору.

Я увидел заполненный маслом пакет из прочного полиэтилена. Цугундер был в нем. Сердюков вложил пакет в военный тубус защитного цвета, завинтил ребристую крышку, спрятал контейнер в норе и аккуратно завалил землей.

Потом я увидел еще кое-что.

Перед самой отсидкой (верней, откруткой) Сердюков нашел покупателя в даркнете. Оплата в крипте, чистый кошелек, помощь в приобретении второго таера. Хватало даже на новую идентичность. На самом деле цугундер стоил куда дороже, так что все были в выигрыше – и Сердюков, и неизвестный монгольский коллекционер.

Коллекционер этот, догадался я, просто зеркало для отвода глаз, а реальный покупатель, похоже, кто-то со старших таеров. Если не сам Гольденштерн. Баночники побогаче любят скупать реальные физические предметы, которых не могут потрогать рукой. Что-то вроде тяги к цугундерам у фем, надо будет сказать Сердюкову.

Мне стало завидно. Я за свой второй таер жизнью рисковал, а парню как с куста, только открутит два года… Но недостойное чувство тут же ушло. Прекрасно, когда в жизни везет хорошим людям. А Сердюков был хороший человек.

Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

Хороший-то хороший, но такая эмоция все же была чрезмерной. Может, это «Калинка»? Уж не переводят ли меня, часом, в транспортно-крутильный модус?

А-а-а, да это не меня. Это самого Сердюкова. Просто тюремная наводка через имплант.

…но как это все-таки верно. Как метафизически точно. Как символично, что обессмертит капитана именно пропавший цугундер Варвары – последний оставшийся в мире телесный отпечаток великого Шарабан-Мухлюева!

Спорный, неоднозначный, безусловно ошибавшийся во многом, небезупречный в быту, возможно даже сгенерированный нейросетью – но все-таки выдающийся русский художник поможет сквозь века другому озорному русскому человеку, в чем-то так на него похожему.

И как хорошо, что заначку сберегут для капитана эти бородатые каменные Лукины… Все легче на сердце. Оно ведь у меня тоже русское. Во всяком случае, было до первого таера.

Так что Ломасу я ничего не скажу. А через день-два он сам сотрет мне память.

Рискнем.

Злобро-Добло, или как у них там?