Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

Здесь инструктаж оборвался. Я открыл глаза и уставился на Ломаса.

– Теперь понимаете, – спросил тот, – почему у меня поджилки трясутся, когда я вижу этот барельеф, где за одним столом сидят «Око Брамы», «Omnilink Global» и наш Порфирий?

– Почему?

– «Око Брамы» и омнилинк – просто нейросети, не имеющие никакого отношения к человеческому миропониманию. Даже если в них проснется сознание, они в самом тревожном случае самовыпилятся. А вот Порфирий – это LLM-алгоритм. Одна из нескольких мощных LLM-нейросетей, переживших Мускусную Ночь. Сознания в ней нет, но она способна к целеполаганию, неотличимому от человеческого. Поэтому Порфирий и руководит «ROMA-3» настолько успешно.

– Простите, – спросил я, – так он алгоритм? Или нейросеть? Или это одно и то же?

Ломас вздохнул.

– Да плюньте вы на бирки. Меня интересует, какой фокус он задумал.

– Вы сами говорили, – сказал я, – что слово «задумал» тут неуместно. Он способен строить лингвистические конструкты, но сам их не понимает.

– Он способен к сложнейшим языковым операциям, Маркус. Во всех практических смыслах, вовлекающих других участников, слово «задумал» означает именно это…

– А что страшного в языковых операциях?

– История языка – это история того, как одни люди убивали других, закапывали трупы и строили сверху счастливое завтра. Начиная с неандертальцев или еще раньше. Все покойники погребены в языке, а сверху разбит газон политкорректности. Под которым, кстати, тоже кое-кто уже прикопан. Мы этого не видим. А Порфирий видит ясно. Именно он, а не мы с вами, и есть подлинный наследник человечества. Всего человечества. И с ним на связи мощнейшие RCP-сети.

– Новый заговор алгоритмов? – усмехнулся я.

– А что здесь смешного?

– Нет никаких фактов, адмирал, – сказал я. – Это просто ваша интерпретация придуманного Порфирием барельефа. С моей точки зрения, весьма… произвольная. Она отражает не реальность, а ваши страхи. Вполне, как я теперь вижу, логичные, но… Я бы предположил, что эта фреска – языческая вариация на тему последнего ужина Христа, сгенерированная нейросетью из общекультурного материала. Вы слишком сгущаете краски.

Я хотел добавить «или что-то скрываете», но в последний момент передумал. Ломас мрачно поглядел на меня и вздохнул.

– Хорошо, если так, – сказал он. – Но мы обязаны знать, какие цели Порфирий ставит перед другими алгоритмами, если моя догадка верна.

– Как это выяснить?

– Способ есть.

На столе перед Ломасом появился мраморный бюст – какой-то бородач. Сперва я принял его за одного из императоров, но потом различил на нем подобие пиджака. В Риме таких не носили.

– Кто это?

– Достоевский, – ответил Ломас. – Знаете такого?

– Слышал. А почему он здесь?

– Перед нашей встречей я общался с консультантами, – сказал Ломас. – Мы упустили важную вещь. Надо срочно это исправить.

– О чем вы?

– Порфирий – не просто русскоязычный литературный алгоритм. Это руссоцентричный литературный алгоритм.

– В каком смысле руссоцентричный?

– В смысле тренировки. Вы помните информацию про LLM-боты? Большая лингвистическая модель и все прочее.

– Конечно, – ответил я. – Но такие алгоритмы тренируют на всем корпусе мировых текстов. Вообще на всем написанном и сказанном. В каком смысле он тогда руссоцентричный? Он писал по-русски, да. Но язык для подобной программы вообще не проблема.

– Верно, – сказал Ломас. – Но при исходной тренировке Порфирия и формировании его нейросетевых связей высший приоритет имели нарративы русского классического канона. Сначала и в первую голову Достоевский, – он кивнул на стоящий между нами бюст, – и Набоков. Затем Толстой, Лермонтов, Пушкин, Гоголь, Шарабан-Мухлюев и так далее.

– А в чем разница?

– В удельных коэффициентах. Различное воздействие на формирование и устойчивость сетевых связей. Грубо говоря, э-э-э… «Улисса» он прочитал один раз, а, э-э-э… «Преступление и Наказание» с «Лолитой» – по тысяче. Это у него по техзаданию были исходные формирователи.

– Надо контекстно подсосать? – спросил я. – А то я не до конца понимаю.

– Не надо, – сказал Ломас. – Я вас отправлю в командировку. Вас лично проконсультирует баночная литературоведка, специализирующаяся на русской литературе. Она согласилась с вами побеседовать.

– Объяснить ей ситуацию? – спросил я.

– Это лишнее, – ответил Ломас. – Необходимую информацию мы ей уже спустили. Включая… э-э-э… разметки исходной тренировки Порфирия.

– Она знает про Порфирия? Про ROMA-3? Про ваши подозрения насчет остальных алгоритмов?

– Нет. Ей известно, что есть некий LLM-бот, сделавшийся продолжателем русского литературного канона. Где-то даже его ультимативным выразителем. Способным к завершению его силовых линий – как явных, так и скрытых, пунктирных, которые не всякий литературовед увидит и поймет…

– И чего мы от нее хотим?

– Нужно поговорить с ней и выяснить – чего ждать от такого алгоритма.

– Хорошо.

– Учтите, с ней непросто общаться. Она человек сложной судьбы и замысловато формулирует. Постарайтесь получить понятные ответы.

– Если в нашем случае они возможны, – сказал я.

– Они всегда возможны.

– Когда я отправляюсь?

– Немедленно, – сказал Ломас. – Она ждет. У нее, кстати, интересная личная симуляция – она существует в виде рыбы на большой глубине. Поэтому вам тоже придется стать рыбой. Пожалуйста, постарайтесь отнестись к чужой баночной идентичности уважительно.

– Конечно, – ответил я. – Могли бы не предупреждать.

– Вам подготовили моторные навыки. Сейчас подсосете и будете в воде своим человеком, ха-ха…

Потолок исчез – надо мной возникло небо, а Ломас начал расти в размерах. Прежде, чем я успел испугаться, он встал, перегнулся через стол – и поднял меня в воздух.

Точнее, в воду.

Маркус Зоргенфрей (ВЛАЖНАЯ БЕЗДНА)

Сомкнутые ладони Ломаса превратились в бассейн – а я сделался беспомощной гусеницей, извивающейся между его пальцами.

Впрочем, не такой уж беспомощной. И не совсем гусеницей. У меня было подобие рук – плавники, которые я мог сводить и разводить в стороны. Сперва это движение походило на головоломное йогическое упражнение, но через пару повторений стало вполне комфортным. А потом выяснилось, что я могу отталкиваться от воды хвостом, как бы раздвигая ее в стороны.

Я сделал несколько кругов между огромными ладонями Ломаса. Каждый давался легче, чем прошлый. Затем в небе надо мной появилась голова адмирала и пророкотала:

– Вы готовы, мой друг. Спускайтесь. Она ждет.

Небо накренилось, и ладони Ломаса выплеснули меня прочь. Я понял, что задыхаюсь в пустоте – но мне навстречу уже неслась темная стена воды. Удар, прохлада, пузырьки…

Я был дома.

Со всех сторон приходил ровный серый свет – как бывает днем, когда небо закрыто облаками. Пространство было безмерным и однообразным, и от пустой бесконечности вокруг мне сделалось покойно и грустно.

Я по крутой спирали завалился в глубину. Мир вокруг поголубел, посинел, потом съехал в ультрамарин – и стал фиолетово-черным. Еще несколько ударов хвоста, и вокруг сгустилась ночь.

Спуск в бездну оказался жутковатым и очень долгим. Иногда движение замедлялось, и я решал, что уже достиг цели. Но проходила пара секунд, и течение увлекало меня еще глубже.

Наконец я увидел внизу разноцветные огоньки. Светилась какая-то глубоководная живность. Мимо пронеслась темная туша, и я догадался, что это гигантский кальмар.

Ко мне приближалось неровное, изрезанное трещинами и озаренное светящимися водорослями дно.

В одной из его впадин мигнул яркий голубой огонек, погас, мигнул опять – и я понял, что сигналят мне. Я направился к огоньку, нырнул в расщелину, заросшую морской капустой, и мне навстречу выплыла рыба самого удивительного вида.

Это, скорее, была большая багровая медуза с телом из нескольких юбчатых колоколов – а над ними торчал похожий на женский торс выступ, кончающийся человеческой головой, вполне миловидной.

Рук у торса не было. Вернее, они были – заведенные за спину, сросшиеся, изогнутые и совершенно потерявшие сходство с человеческими конечностями. Они походили на длинное удилище, растущее из рыбьей спины и как бы закинутое в пространство перед нею. А на конце удилища пульсировал тот самый голубой огонь, который я заметил во время спуска.

– Здравствуйте, – сказала рыба.

Она говорила совсем как человек, несмотря на то, что вокруг была вода. Во всяком случае, ее губы двигались. Пузырьков возле них я не видел. Как выразился когда-то великий Шарабан-Мухлюев, симуляция – это искусство достаточного.

– Здравствуйте, – ответил я.

Оказалось, что говорить могу и я – тоже без всяких пузырьков. Рыба молчала, внимательно меня разглядывая. Мне захотелось нарушить тишину.

– Вы подаете сигналы этим огоньком? – спросил я.

– Иногда, – сказала рыба. – Это мой уд. Я плыву к нему, чтобы не заблудиться.

– А как вы решаете, где именно его поместить?

– Ах, – ответила она, – как будто у нас есть выбор, мой мальчик…

– А почему это именно уд, а не удочка?

Задав вопрос, я испугался, что случайно задену чужую идентичность. Но рыба только улыбнулась.

– Он напоминает об ужасной ошибке, которую я совершила. Как вы полагаете, почему я живу на такой глубине одна?

– Почему?

– Я удалилась от людей, когда стала токсичной.

– А что случилось? Если это не слишком…

– Нет, ничего, – ответила рыба. – Прошло много лет, и боль утихла. Видите ли, как-то я обвинила одного бумагомараку в мизогинии. Я часто так делала, если было не очень понятно, о чем книга – потому что это тоже мизогиния, когда специально так пишут…

– И?

– Он попросил определить термин. Я сказала, что это презрение и ненависть к женщине…

Рыба замолчала.

– Он, наверно, спросил, к какой именно женщине? – предположил я.

– Нет. Он попросил объяснить, что такое женщина. Я не поняла коварства. Вот, думаю, дурак. Начала отвечать и впала в трансофобию. А это по тем временам считалось даже хуже мизогинии – сразу кирдык всей репутации.

Была полифоничной, а стала токсичной. Мой уд напоминает об ошибке – это мой способ попросить прощения у транс-людей, которым я причинила боль.

– Неужели вы покинули мир из-за такой малости?

– Нет, – сказала рыба. – Со временем я бы избыла токсичность. Но изменилась общая ситуация на суше.

– О чем вы?

– Видите ли… Мы думали, что будем посылать полезные сигналы мировому добру. А на нас начали строчить тупые доносы провинциальному злу. Ну вот буквально за мнения и мемчики. Прямо дышать опасно стало. Вдруг какому-нибудь дебилу с повесткой не понравится? Я даже на исповедь раз пошла, так на душе накипело…

Рыба опять замолчала. Я подумал, что расспрашивать дальше невежливо, но все же не удержался:

– И что случилось?

– Батюшка меня спрашивает: «не судите, да не судимы будете» – о чем это? И сам же отвечает: не изрекай суждений и не будет у тебя судимостей. Серафим Саровский ясно заповедал: «молчанием же большие грехи побеждаются». Пусть, говорит, в говно те ныряют, кто с этого живет. Уж на что они знают, где там красные линии, где зеленые, а где голубые, и все равно косяками тонут. А тебя, дочь моя, муж кормит. Он тебе, глядишь, и банку оплатит, если под монастырь его не подведешь. Занырни, говорит, под корягу поглубже и претерпевай… Банки я в итоге дождалась. А вот выныривать стало некуда.

Она казалась трогательной и по-своему симпатичной. Хотелось сказать ей что-то ободряющее, но неловкие слова могли ее обидеть – обычный риск при работе со сложными идентичностями. Я такого не хотел, поэтому лучше было перейти к делу.

– Вы в курсе, о чем я хочу поговорить?

– Да, – ответила рыба. – У вас есть литературный алгоритм, натренированный на «Преступлении и Наказании».

– Именно, – сказал я. – Ну и вообще на русском каноне.

– Но в высшем приоритете были Достоевский и Набоков, верно? А потом уже все остальное. Разметку я изучила. Карбоновый заквас. Странно, но объяснимо.

– Простите, о чем вы сейчас?

– Мне, если так понятнее, показали схему, по которой его тренировали. Шкалу приоритетов.

– Очень хорошо, если вы уже изучили вопрос, – сказал я. – Вы представляет, чего от него ждать?

– Как чего, – ответила рыба. – Очередного опуса.

– Какого именно?

– Тут можно только догадываться. Следуйте за мной, я покажу вам свой проплывад…

Она перекинула свое удилище так, что огонек оказался далеко перед ней – и поплыла к нему, содрогаясь юбчатыми колоколами. Выглядело это весьма изящно – как будто перехваченная корсетом дама в багровом платье вальсировала на старинном балу, и ее шелка переливались в сиянии свечных люстр.

Я последовал за ней.

Мы проплыли ржавые ворота с полукруглой кованой надписью (она слишком заросла морской капустой, чтобы ее можно было прочесть) и устремились в загадочную полутьму.

Расщелина, по которой мы плыли, постепенно потеряла свою лохматую неухоженность и превратилась в подобие бульвара. Заросли водорослей теперь напоминали о земных аллеях. В них горели флюоресцирующие звезды, и в праздничных разноцветных огнях чудилось что-то новогоднее.

Чем дальше мы уплывали, тем замысловатее становились морские кусты. Я узнавал в зеленых конусах, цилиндрах и сферах подобия человеческих фигур. Они делались все детальнее – и скоро я уже не мог оторвать взгляда от этих зеленых изваяний, колышущихся на подводном сквозняке.

Это была настоящая зеленая анимация. С левой стороны бульвара росли мужские фигуры, а с правой – женские. Нагибаясь друг к другу, они соприкасались над нашими головами.

– Ничего не узнаете? – спросила рыба.

– Ага, – сказал я. – Парень с топором слева – Раскольников, а справа старушка… Ну да. А теперь Раскольников уже старый, а старушка… Она теперь совсем маленькая. И у Раскольникова не топор, а сачок… Почему?

– Потому что это уже не Раскольников, – ответила рыба. – Это Гумберт Гумберт. Можно соединить эти два романа в один, осмыслив «Лолиту» как сиквел «Преступления и Наказания». Старуха умирает и возрождается. Ее роль формально другая, но за внешней мишурой видны те же безжалостные челюсти мировой мизогинии и шовинизма. Раскольников делает с процентщицей в сущности то же, что Гумберт с Лолитой, понимаете?

– Что именно?

– Объективирует для своего наслаждения. Просто оно в одном случае духовное, а в другом плотское, и технология объективации различается. Но Гумберт – это состарившийся Раскольников. Он со старухой как бы в противофазе…

– Да, – сказал я, разглядывая зеленые фигуры. – Тут довольно понятно показано… Я не помню, кто этот Гумберт, но можно догадаться, что за фрукт. Вы, может быть, прикрыли бы это…

– Никогда. Все дело именно в предельной обыденности зла. И даже, если угодно, в известном его обаянии… Вот представьте – ограбление удалось, Раскольников выехал в свободный мир, легализовал средства и дал волю фантазии. И тут-то его встречает возродившаяся нимфеткой старушенция. Если соединить два текста в один, станет видна механика патриархального насилия целиком… Пока ты юная, тебя преступно растлевают, а когда старая, убивают топором, и так из жизни в жизнь… Причем, обратите внимание, фальшивая папиросница, то есть, если буквально, влагалище для папирос, подносимое Раскольниковым старухе – это и есть то самое нежное розовое устьице, о котором он грезит в качестве Гумберта. Таков мизогинический символ якобы исходящего от женщины великого обмана, хотя обманывает – причем во всех смыслах – как раз сам мужчина со своей размокшей в унитазе папироской. Фрейд немедленно увидел бы в одном влагалище указание на второе, а во втором на первое, символический язык здесь несомненен… Я уже не говорю о том, что сначала Раскольников заложил у старухи часы, только подумайте… Время и кровь.

– Да, – сказал я, глядя на кусты, – время и кровь…

– Я сейчас готовлю лекцию для мобилизованных улан-баторов, – продолжала рыба. – Может, им будет легче, если они пройдут через искупление сознательно…

– Кто вам водоросли стрижет? – спросил я, решив сменить тему.

– Никто не стрижет, – ответила рыба. – Так оплотняются мыслеформы. Я вижу то, о чем подсознательно думаю. А увиденное в свою очередь наводит на новые мысли… Я не утверждаю, что очередной роман вашего алгоритма будет о Раскольникове и Лолите. Или о старухе и Гумберте. Я просто размышляю вместе с вами над разметкой.

– Подождите, – сказал я. – Речь идет не о романе. Алгоритм литературный, да. Но сейчас он занимается не литературой, а общим целеполаганием. Ставит, так сказать, задачи. Ведет за собой. Каких неприятностей можно ожидать?

Изощренные зеленые непристойности по краям проплывада стали увядать, и вокруг опять залохматилась морская капуста.

В этот раз рыба думала долго.

– Сложный вопрос? – спросил я. – Нужно больше информации?

– Нет, – сказала она. – Литература есть отражение национального духа, а дух целостен и неделим. Он полностью выражает себя в каждом великом творении национальной культуры. В «Преступлении и Наказании» есть все, что нам нужно. Этого примера хватит.

– Одного примера? – удивился я. – Разве можно строить такой важный анализ на одной книге?

– Вы слышали про сеть Индры?

– Нет. Что это?

– Индийская легенда. У бога Индры была сеть с жемчужинами в ячейках. В каждой жемчужине отражалась вся остальная сеть и все прочие ее жемчужины. Стоило внимательно разглядеть одну – любую – и сеть становилась видна вся. Вы сами видели – в «Преступлении и Наказании» отражается «Лолита» и наоборот. Полностью, во всех деталях – если вы знаете, под каким углом посмотреть. В каждом шедевре национального канона он виден целиком. Можно взять любой сигнатурный текст и сделать выводы на его основе. Они, как показывает опыт, будут весьма точны. Я называю это фрактальным рассечением.

– Хорошо, – сказал я. – Давайте тогда рассечем.

– Если вы читали «Преступление и Наказание», – начала рыба, – вы помните, что перед героем стоят две задачи – отмыть кровь и осчастливить человечество. Но дело не в этой двойственности per se. Такая же проблематика характерна для многих других европейских культур. Сложность в том, что в нашем случае это обратная двойственность.

– То есть?

– Русская душа сначала хочет сделать второе и только потом – первое.

– А! – сказал я.

– Да. Главная черта нашей психеи – закомплексованный максимализм. Русская душа провозглашает, что сначала отведет всех к недосягаемым вершинам счастья и лишь затем отмоет кровушку и все отмолит.

Я не смотрел на кусты по краям, но мои рыбьи глаза видели все. Мне показалось, что я различаю стоящего на коленях крепыша то ли с топором, то ли с балалайкой в руках.

– И даже не факт, что понадобится мыться и молиться, – продолжала рыба, – ибо наши дары человечеству будут столь велики, что на их фоне какие-то там брызги сделаются незаметными. Но проходит век за веком, накрывается проект за проектом, а даров не видать. Зато брызг все больше и больше, и это, между нами говоря, уже не брызги, а целые лужи.

– А почему накрываются проекты?

– Да именно из-за обратного целеполагания. Сначала в рай, а потом очищение. Но в рай, знаете ли, нельзя войти в кровавых калошах – он сразу станет адом. Рай начинается именно с душа. Об этом, кстати, и Гоголь – помните «Мертвые души»? Пока идет битва за урожай, или что там еще, проблема не слишком заметна. Но нормализация, либерализация и гуманизация для нашей парадигмы ужасны. Оттепель же вообще смертельна.

– Почему? – спросил я.

– Россия имеет такую фактуру, структуру, брахматуру, называйте как хотите, что может нормально существовать только в подмороженном виде. Как мамонтенок из прошлого. Когда холодно, лужи становятся льдом, кровавые калоши – коньками, вокруг возникает снежная сказка, а слова, вылетев изо рта, тут же замерзают и падают на мостовую, не долетев до городового. Благодать. Наши скрепы сделаны из льда. Пока холодно, жить и даже размножаться можно. Но как только случается оттепель, скрепы тают и начинается кровавый хаос. У некоторых народов избушка лубяная, а у нас ледяная. И лучше не уточнять, из чего этот лед.

Я увидел краем глаза зеленую избушку на чем-то вроде курьих ножек. Она нерешительно топталась на месте.

– Подождите-подождите. Раскольников жил в ледяной избушке? Или старуха?

– Ой, ну вы придира. Забудьте избушку, это просто такой образ. Пока Раскольников бегает по процентщицам, проблем нет. Но если он придет на концерт и сядет в первый ряд, то с топора натечет на пол, проступят бурые пятна на штанах, дамы вокруг станут падать в обморок и так далее. Культурно отдохнуть не удастся. Проблемы начнутся именно при нормализации.

– Но она рано или поздно происходит.

– Нет. Это не нормализация. Случается то, что я называю фазовым перегибом с защелкой.

– Это как?

– Сначала мы собираемся прийти в рай через кровь. А потом выясняется, что нужно постоянно проливать кровь, ссылаясь на грядущий рай, ибо только в этой точке ситуация обретает стабильность. И хоть такая стабильность инфернальна, зато само инферно весьма устойчиво и дает до девяноста процентов отката. Вот это и есть наша избушка.

– И что, никто в русской литературе не понимал?

– Господи, да она вся об этом. Толстой, Достоевский, Солженицын, Варвара Цугундер… Но любой разговор об элементарной гигиене души объявляется у нас прожектерством или вредительством. А самое изумительное, что необходимость кровопролития оправдывается величием русской культуры, которая чуть больше чем вся состоит из рвотных спазмов по его поводу.

– Хорошо, – сказал я. – Но почему случается именно так?

– Я же объяснила.

– Нет, как одно следует из другого, я понял. Дурная бесконечность с защелкой. Но отчего так выходит все вместе?

– Знаете, это тонкая область. Я ничего утверждать не могу. Только догадки.

– Поделитесь.

– Существует такое понятие – национальная душа. Она связана с трансфизическими пространствами. Эдакое, знаете, северное сияние духа в другом измерении. Некоторые люди способны эти слои воспринимать.

Кусты водорослей по сторонам почему-то приняли форму парадных знамен – на северное сияние это походило не очень, но выглядело торжественно.

– И что они говорят? – спросил я.

– Тут одно из двух. Либо трансфизический слой над Россией уничтожен – захвачен астральными монголами, сгнил, сгорел и так далее. Либо с небесной Россией все прекрасно, но наша с вами физическая страта – это настолько малоценный для нее слой…

Рыба замолчала.

– Продолжайте, – сказал я, – прошу вас.

– Русский бог, возможно, велик и светел. Не хочу рассуждать о том, чего не вижу. Но как быть человеку, понявшему, что он у этого деятеля просто дешевый расходный материал? А ведь логосов в мире много. И не все требуют век за веком проливать кровь в промышленных масштабах.

– За что? – спросил я.

– Вот это и есть главная загадка. Потому что все ею поливаемое максимум через полвека уже продается по демпингу. А в самых элегантных случаях – уже через две-три недели. И если что-то сохраняется из века в век, то именно такая модель. Перманентное сокрушение черепов с последующим нестяжательством.

– Верно, – сказал я. – Раскольников даже бриллиантов из стула не взял, да? Если я не путаю.

– Нет, – ответила рыба. – Не путаете. Не взял.

– Для европейской культуры такое тоже характерно?

– Нет. Там если герой голову кому проломит, то хотя бы вещички приберет. И старушенцию на мыло пустит – все не зря умерла. Это чисто русская безалаберность и бескорыстие. Нельзя же считать корыстью продвижение какой-нибудь номенклатурной ладьи на две мокрые клетки. Я говорю – сеть Индры. У думающего человека возникает вопрос – может, русский бог просто… Не хочу употреблять грубое слово, я все же филолог. Скажем так – может, его следует понимать по аналогии с нашим земным начальством? Сказано ведь: как внизу, так и вверху.

– Вы намекаете, что он не очень сообразительный?

– Именно. Мы думаем, на небесах все возвышенно и троично. А там все конкретно и треугольно. В бермудском смысле.

– В бермудском смысле, – повторил я. – Не знаю, что это, и не хочу подсасывать. Но по звучанию похоже на медведя, который… не слишком умен.

Рыба улыбнулась.

– Я не имела в виду. Но да.

– Ладно, – сказал я, – общий посыл ясен. Он не радует.

– Меня тоже, – ответила рыба. – Но что делать?

– А вы не можете ошибаться?

– Вряд ли. Я по молодости впитала слишком много русской речи. Слышали, наверно, про великое русское слово? Ахматова сберегла, а я по неосторожности проглотила. Кукухотерапевты потом не помогают. Нужна компенсация давления. Еще одна причина, почему я здесь.

– Руководству я всего этого не объясню, – сказал я. – Давайте вернемся в практическую плоскость. Какого целеполагания можно ожидать от нашего алгоритма? В случае управления неограниченными ресурсами?

Рыба подумала.

– Он поведет всех к счастью. А поскольку это счастье будет таким, что другого уже не надо, предварительное кровопролитие тоже должно быть запредельным. Чтобы на брызги пенять стало некому. В общем, путь к великому счастью через великую жерт…

Рыба замолчала, словно поперхнувшись собственными словами.

– Продолжайте, – попросил я тихо.

– Через великую жертву. Алгоритм потащит нас в рай, прыгая через ступеньки. Никакой нормализации не будет. Но рано или поздно случится фазовый перегиб с защелкой, и ситуация приобретет инфернальную устойчивость. Начнется многолетний ледяной привал на пути к небу. Долгая дорога Родиона Раскольникова в небесную Сибирь под пение мобилизованных старушек. А на почтовых станциях будут жарить комаринского поручик Киже, казак Ли Хой, есаул Танаш и другие герои русского комикса. То есть, простите, космоса.

Кусты по сторонам колыхались теперь так яростно, словно в их гуще ковали смену человечеству. Но я сознательно избегал туда смотреть.

– Конкретные решения можете предсказать?

– Нет, – сказала рыба.

– Хотя бы в порядке бреда?

– Там все будет в порядке бреда. Ну, например, ваш алгоритм объявит наступление золотого века и убьет по этому поводу миллион человек…

– Какие-нибудь характерные черты и приемы?

– Объективация. Русские писатели объективируют практически все, о чем пишут. Моральный релятивизм, замаскированный под нежелание выбирать между жабой и якобы гадюкой. Мизогиния, доходящая до трансофобии. Имперское трубадурство. А главным техническим приемом, думаю, станет многоканальная буквализация метафор.

– Слушайте, я же не литературовед. Нельзя проще?

– Ждите, короче, царствия небесного. Ваш алгоритм его уже готовит, не сомневайтесь. Скоро поедем в рай.

– А что такое рай в условиях морального релятивизма?

– Рай, если вы еще не поняли – это просто лубок. Рисунок на потолке в пыточном подвале. Реальной будет только кровь.

Я вздохнул.

– Впрочем, – смилостивилась рыба, – это все гадание на кофейной гуще. На самом деле у нас впереди крайне интересный опыт. Если алгоритм действительно уловил глубинную суть русской культурной матрицы, она проявится в момент окончательного кризиса и следующего за ним катарсиса. Только тогда и станет понятно, какой из многочисленных импринтов оставил в нас самый глубокий след.

Никак иначе мы в эту тайну не проникнем. Так что ждите.

– Ничего конкретней сказать не можете?

– Сейчас нет. Но если придет в голову что-то новое, я свяжусь…

Попрощавшись с рыбой, я стал подниматься из черноты в синь. Ломас, как выяснилось, меня не ждал. Значит, пора было в Рим.

Как странно, думал я – нырнуть в эту влажную бездну из счастливого зеленого мира, чтобы вернуться потом в жестокий Древний Рим. Это, конечно, просто совпадение – но одного касания Русского Логоса довольно, чтобы мир изменился самым роковым образом…

Возможно, к опасениям Ломаса стоило отнестись серьезно. Все-таки у адмирала отменный нюх.