Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

Его начитки при всей их кажущейся примитивности повлияли на меня весьма сильно.

Рэп в целом напоминает наш парковый крэп. Разница в том, что темой большинства крэповых текстовок служит интимная саморепрезентация исполнителя. А в тюремном НЛП-рэпе это прогоны на тему идентичности и культуры, разрушающие неправильные кристаллизации в преступном сознании.

До этого я мало интересовался древним оральным искусством, из которого выросла вбойка – но за восемьдесят два года поневоле узнал его очень хорошо. Слушая своего ниггу и знакомясь в свободное время с историей жанра, я понял самую суть карбонового рэпа.

Он походил на ковровую бомбардировку с безопасной высоты. Рэпер сбрасывал на слушателя каскад триггерных терминов, залинкованных на последние культурные, политические и социальные события, как бы накрывая сознание клиента множеством зажигательных бомбочек, не нацеленных ни на кого конкретно.

Сознание карбонового человека было похоже на большую помойку, куда вываливали свой мусор разные новостные корпорации, спецслужбы, пропагандисты, агитаторы и прочие сетевые влиятели. Когда туда попадала зажигательная смесь, помойка загоралась сразу во многих местах, и в перемигивании ее нечистых огней чудилось подобие мерцающего мессиджа, но сам этот мессидж зависел главным образом от помойки.

Карбоновый рэпер не добавлял новых смыслов к своей терминологической атаке. Он просто зарифмовывал триггерные слова. Уже одно их перечисление рождало в душе благодарный отклик: слушатель получал подтверждение, что его прошивка актуальна.

Для рэпера же это было достаточно безопасным бизнесом – несмотря на грозную криминально-революционную ауру его речевок, отменить за декламацию триггерного списка было трудно. Поэтому рэпер вроде бы находился в самой гуще актуальных остро жалящих смыслов, но одновременно мог сохранять от них здоровую дистанцию, и посадить его было не так просто.

Когда критики хотели нагадить какому-нибудь рэперу, они отрицали его актуальность. А рэпер, наоборот, высказывал сомнение в актуальности той актуальности, на которую ссылались критики, и вставлял это в свой следующий рэп.

Мне было неясно другое – почему карбоновый человек так хотел быть актуальным? Зачем он стремился потратить короткий проблеск жизни на то, чтобы намазаться с ног до головы самым островонючим говном своей эпохи?

В чем был прикол?

Нам это трудно понять, но я думаю, что так проще было найти еду и полового партнера. Ну или карбоновый человек в это верил.

Еще, как я выяснил, в Америке рэперами были главным образом негры, и для самоидентификации им служило «N-слово». Пользоваться им разрешалось только черным. А в России рэперами были евреи (что привело к интересным мутациям жанра, превратив криминальную браваду в нервную исповедь), и у них в ходу было «Ж-слово», употреблять которое безнаказанно тоже могли лишь они. В общем, архаичная система кросс-табуированных самоидентификаций, сладковатый запах тленья и аромат веков.

Я и сам подумывал сделать что-нибудь в жанре рэпа.

Успеха я не достиг, скажу прямо. На вбойку эта техника не похожа, а обращаться с голыми словами без нейросети сегодняшнему человеку трудно.

Но хоть с рэпом не срослось, именно местечковая тюрьма помогла мне занять мое по-настоящему уникальное место в русской вбойке.

* * *

Когда склоняющееся солнце высвечивало черные балахоны охраны, Айпак кивком отпускал меня с грядки, и я шел работать над своими стримами.

В этом присутствовало как бы перемигивание одного артиста с другим: мои великие сокамерники оставались копать до темноты, и такая избранность, конечно, льстила. Даже не просто льстила – вдохновляла (хотя я и понимал, конечно, что система перестает просчитывать остальных, как только за мной закрывается дверь).

У меня в тюрьме была собственная студия.

Это правда.

Но я уже говорил, что такое баночная тюрьма. Такого места на самом деле нет, это набор сигналов, поступающих в мозг. Никакого особого шика в тюремной студии нет. Это такая же точно симуляция, как голая ободранная камера.

Камера, кстати, намного дороже, потому что все ее фичи – ледяные сквозняки, вонь разбитого унитаза, мерзкую засаленность стен и так далее – генерировать куда сложнее. А студия появляется, когда к мозгу подключают музыкальную библиотеку и пару клавишных досок.

Послабление заключалось в том, что мне позволяли заниматься творчеством. Но в современных пенитенциарных системах это что-то вроде дополнительной терапии, и к тому же экономит тюрьме много средств. Поэтому обвинять меня в пособничестве трансгуманистам глупо.

Студия была отличной. Со мною опять работала Герда – не настоящая, увы, а просто лицо на экране.

Но лицо было скоммутировано с имплантом, который сохранился после гибели тела моей подруги, и в этом смысле наш творческий процесс не изменился. Исчезли только мучительные и прекрасные ночные встречи (плохого в это время я уже не помнил).

Новая вбойка теперь выходила у меня раз в неделю, по вторникам, и многие не верили, что один человек может работать с такой скоростью. Творческие импотенты верещали про какой-то кабальный контракт. Верещат и до сих пор.

Люди! Не тупите! Я же сидел на ускоренной перемотке. Для меня за одну неделю проходило целых десять месяцев. Поработать время было. И потом, почему «кабальный»? «Кабальный» – это когда сосут за еду, как те, кто пишет рецензии для «Гнойного». А у меня были просто контракты, и очень даже хорошие.

Что касается сердобольских набросов, будто за моими тюремными вбойками стоят спецслужбы Соединенных Местечек, это вранье. Начались эти сплетни, помню, когда вышла «Ночью Жопа Барынька», мой второй после «Ловите Души» мега-хит. А «Швамбранию» сердоболы не могут простить мне до сих пор, и я их понимаю. Провидчество в нашем мире карается.

Вот только лгать и передергивать не надо.

Да, доступ к историческим архивам у меня имелся, причем такой, какого в Добром Государстве не бывает даже у профессиональных историков. Но это не доказательство моего коллаборационизма. У них просто тюрьмы такие. Я же не виноват.

И это неправда, что мои тюремные вбойки продвигали исключительно забугорную повестку. Наоборот, я никогда не боялся идти против мирового конформизма. Вспомните хотя бы мою «Конспирологию». Это же прямая атака на официальный нарратив «Открытого Мозга».

Забыли? Напомню суть:

Что в нашем мире считается «конспирологией»?

Сегодня это не просто вера в «заговор элит». Проблемы начнутся у любого, кто утверждает, будто главные пружины и механизмы бытия скрыты от наблюдателя и с них должно быть сорвано маскировочное тряпье. Это называется «конспирологическим сознанием».

Над этим принято смеяться – так больше шансов найти еду на помойке, где элита пока что позволяет нам жить.

Но все великие провидцы и реформаторы человеческой мысли были вот именно что носителями конспирологического сознания.

Например, Платон. Он считал, что окружающие человека вещи – зыбкие тени спрятанных от него вечных сущностей.

Или Будда. Для него сверкающее изобилие жизни скрывало за собой пять групп феноменов – безличных, непостоянных и сочащихся болью.

Или Маркс. Для него так называемая демократия и права человека были просто ширмой для классовых интересов буржуазии и эксплуататоров.

Или Ницше. С его точки зрения, сострадательная мягкость христианства маскировала древний ресантимент и попытку порабощения человеческой души.

Или Фрейд. Для него все многообразие духовной и материальной культуры (кроме, может быть, табачной промышленности) скрывало под собой работу могущественных и неодолимых сексуальных инстинктов.

Или Маркузе. Для него за фасадом капиталистического потребления прятался культурный гипноз, навязывающий человеку ненужные ему потребности.

Или Бодрийяр. Для него вся реальность была надувательством и подделкой, состоящей из отсылающих в никуда знаков (и даже смерть не являлась исключением, поскольку точно так же отсылала в никуда – но сказать про это он не ус…).

Или генерал Изюмин. Для адептов критической расовой теории, созданной под его руководством в ГРУ, любой аспект американской жизни был проявлением фундаментального расизма, закамуфлированного белой демагогией.

Список этот можно продолжать бесконечно – завершу его, пожалуй, Шарабан-Мухлюевым. Но про пламенные идеи нашего великого соотечественника вы хорошо знаете и без меня.

Итак, чтобы тебя объявили «конспирологом», достаточно поделиться подозрением, что дела обстоят не совсем так, как втирает нам через имплант каста профессиональных наперсточников, в подлости которых никто особо не сомневается уже несколько столетий.

Что же остается?

Склонись перед Прекрасным Гольденштерном, человек, и замри в позе покорности навсегда. А если живешь в России, склонись перед генералом Шкуро – и пусть от твоего имени склоняет выю перед Гольденштерном уже он.

Но не печалься. Вряд ли твое «навсегда» будет слишком долгим.

Подобный подход к реальности официально проклят современным зеленомыслием. Кстати сказать, не все знают: мозгоправы из конформистского лагеря называются «зелеными» не только потому, что продвигают еврошариат, а еще и по цвету денег, ходивших на планете до Манделы де Ротшильда.

Мою «Конспирологию» боялись стримить почти везде. Мало того, в Соединенных Местечках два нью-йоркских унгана (позже объясню, кто это) объявили меня сердобольским агентом – и всякая надежда на досрочное освобождение отпала.

Мема 21

Вбойщик!

Поскольку нам врут со всех сторон и из всех утюгов, любой честный человек будет объявлен рептильным влиятелем и сердобольским агентом одновременно. Знай это заранее.

Вместо того чтобы сушить сухари, подумай хорошенько, надо ли тебе быть честным.

Перед кем? Для чего? Кто и когда был честен с тобой?

Помни главное – есть большая разница между честностью и правдивостью. Правдивым может быть только знающий, что есть истина. А с этим у людей проблемы, да и у тебя тоже.

Ты можешь быть честным на сто процентов, но это не значит, что ты будешь говорить правду. Это удается очень немногим.

У честности есть лишь одно преимущество – чисто эстетическое.

Нечестное искусство смердит.

Самое главное в моей тюремной жизни, однако, происходило не в студии, а по дороге туда – и оставалось моим секретом от Айпака с «Коперником». Понимаю, как это звучит, и сейчас объясню.

Когда я уходил с картофельной плантации, передо мной возникала сначала тюремная дверь, а за ней – песчаная аллея, окруженная кипарисами в кадках. Надо было пройти по ней до другой двери, за которой начиналась студия. Променад этот был просто коммутационным мультиком. Пока я шагал по аллее, нейросеть подгружала клавиши, Герду и все остальное. Но Герда – спасибо, моя девочка! – грузилась очень долго, почти два часа, потому что каждый раз ее имплант проходил процедуру полной проверки. Понятно, это был баг, но я молчал про него в тряпочку, и скоро эта ежедневная прогулка сделалась главной отдушиной моей жизни.

Именно здесь и началась моя реальная трансформация. На этом променаде я стал практиковать учение Бахии в той форме, в какой оно было описано в опусе господина Сасаки. В увиденном только увиденное и так далее. Господин Сасаки в свою бытность дзенским адептом писал стихи про пистолет «Намбу». А практикуй он с самого начала как Бахия, вирши его выглядели бы так:

 
Кипарис, нога, песок.
Кипарис, нога, песок.
Кипарис, нога, песок.
 

Про практику рассказать особенно нечего. Вернее, говорить можно долго, но это будет о чем-то другом.

Прошло много лет. Меня больше не было ни между кипарисом и ногой, ни между ногой и песком, ни даже в особо рискованной зоне между песком и кипарисом. А если кто-то и норовил высунуться, то за себя я его уже не принимал.

Постепенно практика пропитала и остальные мои занятия, от сельхозработ (в картошке только картошка, в Айпаке только Айпак) до утренних склок с маршалом Жуковым (здесь было сложнее, но постепенно баланс нашелся). Не то чтобы в результате практики я понял нечто радикально новое по сравнению со своими вбойками. Но так называемое «спасение» – это ведь не вопрос понимания. Это вопрос привычки. Даже, наверное, рефлексов. Одно дело взмывать к истине и тут же падать назад в грязное стойло своего ума (что регулярно происходит с любым хорошим поэтом), и совсем другое – взять и вычистить наконец стойло. Не зря это один из подвигов Геракла. Думаю, богом он стал именно из-за него.

Но на этом коммутационном стыке со мной происходило не только хорошее. Было много нелепого и смешного. Именно здесь сердоболам оказалось проще всего влезть в мою тюремную реальность.

Зачем они это делали? Хороший вопрос. Наверно, хотели намекнуть, чтобы я фильтровал базар, потому что они контролируют поляну на глобальном уровне. Или просто гадили, как это вообще свойственно спецслужбам.

В принципе, я их понимаю. Согласен, что мои тюремные вбойки были тенденциозными и злыми, особенно «Ночью Жопа Барынька, vol. 3». Но они были честными. Вы пособирайте восемьдесят лет картоху между матерящимся Толстым и стонущим Чеховым под воспитательный иудео-африканский рэп, а потом будете читать мне мораль.

Повторяю, я всегда говорил что думаю. Но на мои тюремные мысли сильно влиял Айпак Шакур. И это постепенно становилось для сердобольских пропагандонов проблемой. Попытки запугать меня через баночных хакеров предпринимались не раз и не два.

Хакеров, ломившихся в мое личное пространство, было просто опознать по голубоватому мерцанию тюремного файервола, окружавшему все их манифестации. Сердоболы то ли не знали об этом, то ли считали, что я ничего не пойму. Но я, конечно, выкупил бы гостей и без подсветки: спутать их с кипарисами было трудно.

На этой аллее мне попадались не только сердобольские хакеры, но и аффилированные со спецслужбами подглядыватели с канала «Безжалостный феллатор» – в основном грубо сделанные три-дэ-модули, пытавшиеся говорить со мной на английском языке, чтобы порадовать своих дебильных подписчиков. Сетевой адрес моего баночного домена, насколько я знаю, они купили в МИДе, оформлявшем мой тюремный паспорт, хотя утверждали потом, что получили гаданием по «Книге Перемен».

Я не поддавался на провокации – отвечал любезно, но коротко и проходил мимо. Правда, одному, особо наглому, сказал так: «Бро, даже не надейся пойти сегодня на /Х-слово/. Там ты тоже не нужен…»

Это почему-то не показали.

Иногда мои мерцающие визитеры висели в воздухе. Иногда фрагменты их тел, окруженные голубым свечением, торчали из песка. Особенно смешно выглядели потасканные сердобольские тетки со следами многолетних излишеств на лицах, спроецированные меня соблазнять.

Бывало, в пустоте раздавались воркующие голоса, зовущие меня назад в материнское лоно. Я даже думать боялся, что они имеют в виду.

Длилось это, впрочем, недолго – Мощнопожатный начал контротступление в Кургансарае, впервые применили конную фалангу, и проекционно-идеологический ресурс, усиленный тремя медиа-валькириями, перебросили на азиатское направление.

* * *

Мой обмен заслуживает отдельного рассказа. Это, если угодно, была такая же красивая, безнадежная и трижды украденная еще на стадии фьючерса победа, как последний сквелч– feat моей бедной Герды.

Мне помог вброс канала «Безжалостный феллатор». Но делать из этого вывод, что сердоболы специально пытались меня освободить, глупо.

Вброс этот был утечкой секретной информации, и опубликовали ее без всякой связи с моим делом – просто чтобы поднять просмотры. Поэтому я до сих пор считаю свое освобождение и обмен цепью счастливых случайностей. Все произошло само собой.

Но что значит «само собой»? Когда играет оркестр, мелодию создает множество инструментов. Любое «само собой» состоит из огромного числа факторов, и отследить их влияние невозможно. Это как вопрос, сколько соучастников было в расстреле Михалковых-Ашкеназов. Участвовал весь мир.

Развивались события вот как.

Мой адвокат обратил внимание, что наш нигга по легенде одновременно еврей и негр. Он начал копать в этом направлении и написал маляву, что Айпак на самом деле не негроеврей, а еврей с блэкфейсом. И каждый раз, когда он произносит N-слово, это не легитимный рэп, а лингвопреступление и ненавистная речь. Я даже не понял сперва, в чем тут дело. По идее, негроеврей и есть еврей, у которого черное лицо, разве нет? Было это в чистом виде казуистикой, малопонятной моему уму виньеткой, но сработало как бомба, как только попало в новости.

В Соединенных Местечках совсем другая логика, и, чтобы понимать ее до конца, надо быть американским адвокатом. У них есть древние законы, не применявшиеся уже лет двести или триста. Вот как раз такой закон нам и помог.

Блэкфейс – это когда белый мажет себе ваксой рожу, чтобы походить на черного. По какой-то причине подобное считается у них страшным преступлением. Никто так не делал уже много веков, потому что дураков нет, но закон остался. Нейросеть «Коперник» из-за ограничений, обязательных по правилу трех мегатюрингов, просто не доперла, что моего ниггу можно будет истолковать таким образом. Удивительно, кстати, что международная общественность не попыталась в свое время лишить наших Михалковых-Ашкеназов легитимности тем же самым способом – бро кукуратору не пришлось бы даже лезть за наганом.

Наверно, клоны все делали как надо и в визге не было нужды.

Выходило, человеческий мозг (мой адвокат был баночником с первого таера) еще способен положить на лопатки могучую нейросеть. Особенно когда помогает другая нейросеть.

Отмазать меня удалось именно благодаря этому казусу, потому что метафорическим блэкфейсом заинтересовались важные американские ниггаз – сначала унганы и бокоры (это такие вудуистские шаманы) трех велферлэндов, а потом сам главный заклинатель дождя.

В метавудуизме евреев считают ответственными за смерть барона Самеди. Поэтому синкретические ритуалы, которые Айпак отправлял перед алтарем, были объявлены святотатством и апроприацией.

Айпака обвинили в расизме и колдовстве – для авторизованного морального дилера это смерти подобно. А сослаться на общую косность среды, как делала в таких случаях Афифа, он не мог. Скандал рос снежным комом.

Через неделю по улицам нью-йоркского велферленда уже ходила процессия с огромной моделью работоргового судна. На рее болталось чучело Айпака в капитанском мундире и кипе, а на корме танцевали унганы и бокоры, окропляя прохожих кровью жертвенного петуха.

В результате я стал слишком токсичным грузом для американской пенитенциарной системы, и она сбросила меня при первой возможности.

Возможность эта возникла вот каким образом.

«Безжалостный феллатор» сообщил, что в российских застенках до сих пор хранится и страдает мозг миллиардера Ходорковского.

Это был комсомольский работник карбоновой древности, который хорошо поднял на перестроечных эмиссиях, но не поделил чего-то с сердоболами (или с теми, кто был тогда вместо них) и попал в тюрьму. Потом его отпустили, обменяв на какой-то гуманитарный ништяк, но наших мудрых вождей как всегда обвели вокруг бабушкиного нейрострапона.

«Безжалостный феллатор» сообщил, что мозг Ходорковского до сих пор жив. Якобы он был выкраден сердобольской разведкой еще в позапрошлом веке и хранится теперь в российской мозговой тюрьме, где ежедневно подвергается невыносимым моральным пыткам в качестве воздаяния за вред, принесенный когда-то ветрогенезису.

Главной целью сердобольской дезы, конечно, было уверить человечество, что у нас есть мозговые тюрьмы и баночные технологии. Это, скорей всего, неправда – иначе зачем было бы нашим вождям храниться под Лондоном со всеми вытекающими последствиями? Но прогоны вроде этого запускают регулярно.

Их сочиняют довольно тщательно, чтобы не проколоться на какой-нибудь мелкой детали, но плохо просчитывают медийное эхо. Вот и сейчас произошло то же самое.

Пытки, которым подвергался баночный Ходорковский, были описаны до садизма убедительно, с перечислением множества реальных акторов поздней карбоновой эпохи. По этим сообщениям, баночный опыт экс-олигарха выглядел куда мрачнее моего.

Он якобы был прикован к веслу на яхте (вернее, деревянной мега-галере) главного углеводородного босса карбоновой России. Ходорковский сидел на ручке от швабры, вделанной в гребную скамью, а вокруг галеры гонял по кругу на водном мотоцикле небритый пресссекретарь этого босса и плевал в гребца всякий раз, когда проезжал мимо его весла. Мало того, ежедневно в трюм спускался сам углеводородный босс и проходил по нему с инспекцией, угощая колбаской всех, кроме Ходорковского.

Происходило это двадцать часов в сутки. Четыре часа было отведено на медицински необходимый мозгу сон без сновидений.

Такая симуляция казалась слишком тупой и жестокой даже для сердоболов, поэтому звучала история убедительно.

Когда баночные правозащитники услышали об этом, они, конечно, подняли страшный хай и стали требовать освобождения Ходорковского. Особенно громко верещали немецкие имамы, спутавшие Ходорковского с толкователем хадисов Ходоровским, жившим на два века позже.

Сердоболы оказались в глупом положении, потому что не могли освободить мозг Ходорковского при всем желании: у них его не было. Но наглость города берет. Когда наш размен предложили на самом высоком уровне, власти поступили просто и гениально.

Сперва они согласились – как бы со скрипом. Подписали необходимые бумаги, посветили харями в новостях, высказались по поводу международной повестки, напирая на важность ветрогенезиса для здоровья планеты. А потом, когда обмен был официально проведен, разморозили чей-то древний мозг, леденевший три сотни лет в жидком азоте, и передали его немецким имамам в транспортировочной банке.

К мозгу прилагалась медицинская бумага, из которой следовало, что все описанные в медиа переживания Ходорковского были основаны на данных объективного контроля – в том смысле, что соответствующие сигналы действительно посылали в его мозг. Но вот воспринимал ли их Ходорковский, российской науке неизвестно.

В наш обмен было инвестировано столько денег, эмоций и медийного прайм-тайма, что зарубежным спецслужбам пришлось сделать хорошую мину при плохой игре.

Они приготовили несколько мемо-роликов от первого лица, где Ходорковский отдыхает в бассейне швейцарской виллы в окружении девочек в бикини. Мол, теперь у него другой нейрофлоу.

Для мороженого мозга действительно сделали такую симуляцию – надо же выкручиваться. Мелким шрифтом был добавлен тот же сердобольский прогон: ролик снят на основе данных объективного контроля. Никто в сети не обратил на это внимания, а если кто и обратил, его тут же пометили оранжевым восклицалом и забанили.

В общем, обмен состоялся. Это была главная новость всех каналов целый месяц, но никто не догадывался, на что именно меня выменяли. Что-то похожее на правду пробубнил через три месяца один только «Ватинформ».

Но обмен не означал, что мой мозг перевезли в Россию. Я так и остался в хранилище под Сингапуром в своей банке первого таера. Я и сейчас там. Просто по соглашению с «TRANSHUMANISM INC.» и пенитенциарными властями Соединенных Местечек меня торжественно перекоммутировали с картофельной плантации на Родину.

Айпак Шакур посвятил мне последний тюремный рэп. В нем он немного смягчил свою непримиримую в политическом отношении риторику и даже назвал меня по имени (до этого он никогда так не делал). Осталась памятная мемо-запись – я часто ее пересматриваю.

Айпак одет по-летнему легко: кипа, имперские трусы от Версаче и два золотых глока на шоколадных ляжках. Сначала он пляшет перед алтарем, по-шекспировски потрясая копьем с насаженным на него буйволиным черепом, потом ударяет ногой в пол и выдает ритмическую начитку.

 
Быть русским в либеральном нарративе –
как быть евреем в царской России.
Не то чтобы концлагерь, ад и Грета,
но по всем параметрам конкретное гетто.
В каждом гетто где-то спрятана бомба,
Но это почему-то доходит очень долго.
Хотели к звездам в космос? Хотели киберпанка?
Поешьте-ка говна из бункерной банки.
Ребята, отвыкайте от /В-слово/ горна,
Лучшее оружие – диван и ведро поп-корна.
Висеть будут все, кто сейчас в Красной Книге,
говорю авторитетно как /Ж-слово/ и как /N-слово/.
Кей скоро свалит, и Айпака отключат.
Одному нирвана, другого будет долго глючить.
 

Цитирую по памяти, там много текста – смутно-мрачного, не до конца понятного, как бы отсвечивающего огнями побед, поражений и погромов.

Умом, конечно, я понимал, что Айпак обращается к моему подсознанию, чтобы активировать неправильные мозговые кристаллизации и затем стереть их. Но его рэп завораживал все равно.

Особенно меня поразила фраза насчет того, что повиснет вся Красная Книга. Сперва я понял Айпака в том смысле, что плохие люди, наворовав и нагадив у себя дома, уматывают в счастливое место, кажущееся им тихой гаванью. Но вместе со своим богатством они привозят туда дурную карму и нависший над ними божий гнев, и тихая гавань становится адом для тех, кто там живет, потому что ад – это любое место, куда пустили чертей. Черти ведь не бывают бывшими.

Но потом до меня дошел настоящий смысл. Он в том, конечно, что любые привилегии со временем становятся проклятием и клеймом. Спрятать их сложно даже с помощью лучших мозгопромывательных технологий, потому что привилегия – как шило в мешке. Это то, что дает одному человеку жизненные перспективы и возможности, отсутствующие у другого. И неважно, как это обставлено и в какой нарратив упаковано – дураков сегодня мало. Лишенные привилегий ненавидят тех, у кого они есть.

Мой нигга (для меня это ласкательное слово) производил подобные тексты погонными километрами, день за днем, все восемьдесят два года моей отсидки. Конечно, это способствовало моей моральной трансформации.

Но все кончается.

Обвинение в блэкфейсизме стало для Айпака страшным ударом. Мне стыдно, что к этому имел отношение мой адвокат – а значит, в каком-то смысле и я сам. Но иначе я вряд ли вышел бы на свободу при жизни.

Спасибо, Айпак, ты для меня один из учителей, хотя рифмовать Россию с «нарративом» лично я не решился бы. Хорошая рифма – «мессия», хотя, как подсказывает нейросеть, ее сильно опошлили антропософы в начале двадцатого века. Ну и «агрессия», если сдвинуть ударение на конец слова. Ты восемьдесят лет так делал, знаешь и без меня.

В последних рэпах Айпак не сказал про свою трагедию почти ничего. Бросил лишь пару слов, не замеченных мною сразу, но невыносимо заострившихся после его ухода.

Легкий, почти неощутимый упрек:

 
Есть должность хорошего русского в Нью-Йорке,
положен пентхаус и ведро икорки.
На это место назначили еврея,
Негры обкурились и вздернули его на рею…
 

Восемьдесят два года вместе – это не две тысячи, конечно, но тоже немало. Слушая тебя, Айпак, многое понял. Про себя, про Отечество, про то, чего хотят от нас другие народы и страны, про искусство и жизнь вообще. И даже если моя нежность к тебе – результат тюремной рептостимуляции мозга (так уверяли потом сердобольские жандармы), само чувство ведь не делается от этого менее светлым. Тут PSRT тысячу раз права.

Надеюсь, тебе хорошо в твоей нирване, но уверен, что пройдет век, ну максимум два, и человечество тебя разбудит. Такая программа не должна, не может пропасть.

А меня, да, глючит до сих пор.

* * *

Помните, как я вернулся в Добросуд?

Конечно помните.

Обмен транслировали все каналы и программы – со всех мыслимых и немыслимых POV и ракурсов. Можно было побыть мною, побыть встречающим лицом, увидеть нас со стороны, с высоты птичьего полета, из травы глазами кузнечика и даже в виде визуализированной эхолокации летучей мыши (такое приложение от сисястой ученки с Афифы можно было скачать вместе со свежими анальными патчами).

Избежать меня было невозможно.

Поскольку обмен был международным событием, сценарий встречи писали боты «TRANSHUMANISM INC.» (сердоболы отдают им на откуп все важные мега-презентации, и правильно делают).

Скрипт-боты не слишком лезут во внутреннюю политику, но включают в программу разные пасхалочки, отсылки к последним сериалам, скандалам и вообще актуальному материалу, который опознает широкая масса. Это возвращает глубинному зрителю чувство сопричастности с живой жизнью, а что может быть важнее?

Сначала дали крупный вид моей камеры, где я обнимался на прощание со своими сокамерниками. Потом дверь открылась и я вышел в чисто поле.

В тот момент я не сообразил, что мрачный Толстой, кислый Чехов, хмурый Жуков и жеманный Чайковский навсегда исчезли, когда за мной закрылась дверь. Но жизнь неумолима: вот так буднично перевернулась ее страница.

Родина встречала меня просто, даже аскетично.

В колосящемся поле ждали трое. Впереди – Афифа в сарафане и кокошнике, с хлебом-солью в руках и красной лентой с надписью «РУССКАЯ ПОБЕДА!» через грудь. Два коленопреклоненных раввина в африканских платках-кенте за ее спиной были, конечно, перебором, но у скрипт-ботов «TRANS– HUMANISM INC.» своя логика, и нашу аудиторию они принимают в расчет в последнюю очередь, даже когда работают специально на нее.

Думаю, таким образом пытались замять скандал с блэкфейсом – хотя чем африканский платок на шее лучше ваксы на роже? Не понимаю до сих пор.

Я отведал хлеб-соль, мы с Афой деликатно обнялись, и началась целая неделя коммутаций по торжественным собраниям и встречам. Центральные СМИ про меня в основном помалкивали. Я ведь не из числа сердобольской обслуги. Не веду в эфире криптолиберальный диалог с виртуальным Дядей Отечества. С этим пустым светом без солнца, маскирующим свою бесконечную катастрофу (если что, это означает, что я в полной мере признаю божественную природу генералов Шкуро и Судоплатонова независимо от их текущего бытийного статуса – каждый, кто знаком с моими вбойками, поймет это сразу).

Я, кстати, сделал про это маленький стрим в качестве довеска к своей «Катастрофе». Но ни одного публичного концерта мне не разрешили. Сказали, надо защитить детство, и вообще баночная вбойка непопулярна. Герды рядом не было, поэтому как вбойщик я существовал теперь только в стрим-записи.

Родина сгенерировала для меня умеренно зажиточный хутор под Москвой (после моих тюремных вбоек ожидать от сердоболов пентхаус из лиственницы на проспекте Бессмертных Конников было бы наивно).

Время в России не идет. Оно стоит колом. Веками. Что метафизически верно, ибо минуты и секунды подделываются умом, а истинная реальность есть неподвижная вечность. Но, между нами говоря, лучше бы оно все-таки шло.

Я глядел в окно на гуляющих по двору кур, на пшеничное поле за изгородью, на пролетающих в печальном небе журавлей. Иногда по ночам правительственные хакеры проецировали на стену отхожей будки музыкальную критику на мои стримы, и мне приходилось ее читать. Из всех издевательств сердобольского режима это, конечно, было самым гнусным.