Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

– Я не думаю, что Кукер станет со мной общаться, – ответил я. – Мы даже не знакомы.

– Он будет общаться не с вами, а с вашим зеркальным носителем.

– Это Сердюков?

– Нет. Это фема. Ее Кукер совершенно точно согласится увидеть и выслушать.

– Кто она?

– Дарья Троедыркина.

– Она разве жива?

– Да. В больнице. Но ее уже подлечили. Троедыркина приговорена сердобольским трибуналом к пожизненному заключению. А за попытку убийства в ветроколонии у нее отобрали право на апелляцию.

– Но убийство, которое она пыталась совершить, было разработано «Калинкой».

– Троедыркина про это не знала. С ней работали провокаторши. Как у них говорят, бедняжку разводили втемную. Поэтому, по сердобольским юридическим представлениям, осуждена она справедливо.

– И «Калинка» собирается второй раз послать ее на ту же мокруху?

– Именно. Для сердобольской боевой нейросети это вопрос принципа и репутации. Есть, конечно, еще и авторитет сердобольских спецслужб.

– Почему именно Троедыркина?

– Она может потребовать реванш. Петушиные понятия это позволяют. «Калинка» уверена, что Кукер сам захочет увидеть соперницу, чтобы уничтожить окончательно.

– Как-то мелко для сверхчеловека, – сказал я.

– В каждом сверхчеловеке остается что-то человеческое, – ответил Ломас. – Это их обычно и губит.

– У нас сохранится связь с ее имплантом?

– Да. Его модифицировали и сделали нужный апгрейд.

– Троедыркина знает, что погибнет?

– Ей предложили обычную сердобольскую схему амнистии, если выживет. Сердоболы в таких случаях действуют достаточно честно. Ее предупредили, что шансов у нее мало.

– Она согласилась?

– Да, – сказал Ломас. – Она идет на это добровольно. «Калинка», собственно, не сомневалась в ее согласии.

– Почему?

– Троедыркиной объяснили, что у нее будет возможность уничтожить Кукера.

– Она знает про меня?

– Она в курсе, что понесет некий заряд на своем импланте. Но она не знает, в чем его природа. О вашем существовании она вообще не имеет понятия. Поэтому во время коммутации и доставки сидите тихо. Не вступайте с ней в контакт. Просто наблюдайте.

– Хорошо, – сказал я. – Как привести бомбу в действие?

– Это произойдет, когда вы умрете.

– Что? – спросил я. – Простите?

– Вы умрете, – ответил Ломас. – Отбросите копыта. Склеите ласты. И тогда энергия последнего зова, которой вы заряжены, высвободится. Сразу после этого мы вытащим вас назад. Мы можем не успеть, и вы погибнете.

Но если у вас ничего не выйдет, тогда погибнем мы все. Времени на повторную операцию не останется. Вы наш шанс. Опять спасаете человечество, Маркус.

– Подождите, – сказал я. – Троедыркина сейчас в сибирской больнице. Ее отвезут в семьдесят вторую ветроколонию имени Кая и Герды. Сердюкова, допустим, доставят туда на бизнес-джете. Но я-то буду в своей банке! Это же тысячи километров!

– Техники рейки-до действуют на любой дистанции, – ответил Ломас. – Для этой энергии расстояний нет. Она способна проникать даже в прошлое и будущее, очищая их – так, во всяком случае, утверждают. Энергия выделяется там, где находится внимание участников процедуры. А вы будете висеть у Троедыркиной на импланте.

Я вспомнил расшифровку символов реики-до. Да, там было что-то похожее – другие измерения, дистанционные воздействия. Если адепты учения и врут, то не нам первым.

– Полагаете, сработает?

Ломас пожал плечами.

– Скоро узнаем. Ничего лучше «Калинка» не придумала. Значит, не смогли бы и мы. По части дистанционных убийств корпорации далеко до сердобольской жандармерии, тем более до ее Верхнего Тумена. Еще вопросы есть?

– Да, – ответил я. – Самый главный. Почему посмертный зов Шарабан-Мухлюева к своей андалузской сучке закроет путь напавшему на нас древнему злу? С какой стати? Древнее зло будет поражено такой стойкостью чувств и уйдет восвояси, проливая рептильные слезы? Ломас улыбнулся и подвинул ко мне стакан с коньяком.

– «Калинка» ни с кем не делится своими планами.

– Я не вижу в операции смысла, – сказал я. – Ну хорошо, мы позовем эту Ры из вечности голосом Шарабан-Мухлюева. И что? Не понимаю.

– Вам и не надо понимать. От этого зависит успех. Если мы победим, вы узнаете все. Но сейчас я не могу сказать ничего больше, Маркус. Доверьтесь «Калинке».

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/62

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Дарья Троедыркина

Я подключился к Дарье, когда она была уже в дороге.

В черных пластиковых кандалах (я видел такие впервые в жизни), в серо-голубой тюремной робе, таких же штанах и шапочке, она лежала на сене в жандармской телеге и глядела в небо.

Жандармы везли Троедыркину из райцентра, где она проходила реабилитацию, к тому самому месту, где ее чуть не убили. Несмотря на мрачный символизм происходящего, Дарья была в приподнятом настроении. Ее молодое тело еще не окрепло после травмы, но выглядела она хорошо – свежо и румяно. И русый ежик над головой ей шел. В этом я убедился, когда она посмотрелась в тележное зеркало заднего вида.

А вот ветроколония номер семьдесят два вызывала жуть даже издали. Саму ее видно не было, но над тайгой вздымался небывалых размеров смерч. Он закрывал почти все небо и казался издали неподвижным – надо было долго изучать его, чтобы заметить вращение.

Дарья не косилась на эту воронку смерти. Она читала какую-то книгу – судя по паре отрывков, которые я проглядел вместе с ней, гендерную публицистику в обычном духе фемозных брошюр.

Странным было то, что сухие слова и смыслы с книжных страниц умиляли и радовали Дарью по-настоящему. Я чувствовал это даже через омнилинк.

Она не читала текст по порядку, а листала заложенные страницы, замирая над каждой закладкой. Потом она закрывала книгу, чтобы подумать. Иногда на ее глазах выступали слезы. Я вспомнил про сердобольский транспортно-крутильный модус. Видимо, это был один из его побочных эффектов. В таком же состоянии я обдумывал опус Шарабан-Мухлюева – и тоже не обошлось без слез. Не забыли бы отключить перед дракой…

Когда Дарья закрыла книгу в очередной раз, я увидел обложку с изображением большой красной чаши и прочел название:

ИЗБРАННЫЕ ПОСТЫ ВАРВАРЫ ЦУГУНДЕР

серия «Литературные Памятники» Издательство «Открытая Буква»

Под чашей стоял прямоугольный штамп:

БИБЛИОТЕКА ВЕТРОКОЛОНИИ № 72 ИМ. КАЯ И ГЕРДЫ

Так вот что она читает перед последним боем. Наверно, прихватила с кичмана в больницу.

Когда Дарья вновь открыла книгу, я стал следить за потоком летящих в ее душу смыслов внимательней.

22

Вагинофашистки – так клеймит нас патриархия. Термин этот является глубоко фашистским сам, ибо маркирует социальное учение через биологические особенности его носителек. Таким образом, настоящие фашисты – именно сами членомрази и стручконосцы.

34

ЛИКОРА ПСТО

Мы со смехом называем неуклюжую членомразь словом «инцел»[39]39
  От involuntary celibate – человек, не способный найти секс-партнера.


[Закрыть] – но давай вспомним, сестра, что после сорока это судьба почти всякой одинокой Женщины, а после пятидесяти – и не одинокой тоже.

Проблема здесь в устаревших, педофилически-эйджистких, бодишеймерных и макромастических кодах сексуальной привлекательности, генерируемых патриархальной культурой.

Нельзя позволять патриархии решать, какая Женщина является сексуально привлекательной, а какая нет. Этот вопрос должен общественно модерироваться – и тут на помощь обязана прийти наука. Коррекция Либидо, если потребуется, принудительная – вот неизбежное будущее сексуальных практик.

Только Хардкор! Только ЛИКОР!

41

«Справедливость» в нашем мире – это ароматизированный презерватив, надетый патриархией на ее ненависть. Мы тоже будем к вам справедливы, членомрази.

46

«Дура небритая», «пелотка с мехом», «щель мохнатая», «бобриха», «ежик в тумане», «волосатая дырь» – что общего у этих патриархальных slurs? Агент патриархии не просто наносит Женщине оскорбление – он суггестивно убеждает ее уничтожить или хотя бы укоротить природный волосяной покров для максимального ублажения его похоти. Так стригли своих болонок французские аристократы накануне гильотины. Женщина, не позволяй себя подчинить! Смертельный бой всем программам патриархии, лезущим в твою душу!

59

ЧАШИ ПСТО

Во время месячных, когда тебе кажется, что низ твоего живота жует древнеегипетский крокодил, увидь в нем мировую патриархию. Женщина безгрешна хотя бы потому, что каждый месяц искупает свои мелкие ошибки крестной жертвой. Мужчина был способен на это лишь раз в истории.

Собери кровь свою в чашу, сестра, и знай, что это святыня.

89

Я знаю, как рискую, публикуя в наши дни такой пост. Но промолчать не могу.

Что может быть махровее, реакционнее и архаичнее, чем вооруженный пистолетом голый мужчина с эрегированным пенисом, зачитывающий Женщине свой агрессивный нарратив?

О, сестра, как хочет он отразиться в зеркале твоих испуганных глаз! Этому преступлению нужны свидетели. Но тьма забвения и отмены – вот что ждет тебя, ланселот.

97

Поставить Женщину «раком». Отыметь Женщину «по-собачьи». Сексуальные практики патриархии направлены именно на расчеловечивание Женщины, на попытку уподобить ее животному и лишить полового достоинства. Но став собакой, Женщина может больно укусить.

102

Почитала новых поэтов. Послушала их песни под гитарку. Нет слов. Надела бы на каждое ухо по презервативу, но боюсь, что их сразу проткнет. Скоро – эссе «Пятый Цикл».

104

Обособление женских гениталий от Женщины – центральная практика патриархии. Патриархия требует дать ей вагину на секс. Наш боевой ответ – обособить мужские гениталии от мужчины, но не через кастрацию, а через интергендерную аппроприацию.

Пока через страпон. Скоро – интересные нюансы. Нужна база. Ждите важный теоретический пост.

105

Ежедневно в мире происходит примерно 120 000 000 половых сношений. Придет день, сестра, и мы будем морально контролировать их все. От нас не уйдет ни один патриархальный сперматозоид.

107

ТЕОРИИ ПСТО

Сейчас будет обещанный теоретический пост. Что патриархия называет «Копьем Судьбы»? Тут не нужен Фрейд, чтобы догадаться.

Копье, всю историю используемое для подчинения и контроля – не только символ агрессии и мощи, но и копия (sic!) мужеского полового органа. Поэтому удар копьем, выстрел из гранатомета, анальное изнасилование на зоне, насаживание осеннего листа на кол с гвоздем и прочие тестостероновые аффекты – это проекции патриархальной власти и одновременно образы мужской сексуальной энергии, создающей иерархию и порядок.

То же самое относится к мечу, ножу, заточке и пр. Символизм подчиняющей и убивающей пенетрации формирует нарративы мужского превосходства и женской подчиненности, воспроизводя циклы страдания и боли.

Акт протыкания холодным оружием или быстро движущимся снарядом – не просто физическое насилие, а метафорическая манифестация всей системы патриархального гнета как в социальных, так и в культурных практиках («я хочу, чтоб к штыку приравняли перо» и т. д.).

Сюда же относятся и патриархальные дискурсы со скрытой фаллической агрессией, например, коллективно-насаживающие заявления вроде «все галеристы – агенты ЦРУ», «все либералы – евреи», «все масоны – пидарасы» (но это тема для другого поста).

В дешевых высерах патриархальных писарчуков-шовинистов обязательно мелькает убийственный фаллос: стреляющая авторучка, всякая кибердилдоника, даже гранатомет на трубе. Но это не просто льстивое кадение патриархату. Символический пенис всегда – всегда! – отделен от своего носителя.

Почему?

Они проговариваются о том, чего боятся. Так проявляет себя навязчивый страх кастрации и кражи члена. Она тем временем непрерывно происходит в культурном пространстве – увидев ее один раз, развидеть уже невозможно.

Символическая кража пениса способна принимать много форм и не всегда осознается перпетраторами. Это может быть постироничное распевание матерных стихов, туристическое селфи с чужим автоматом, онимические медиамахинации и т. д.

Я писала в «Пятом Цикле», что по тюремным понятиям все фаллокрады необратимо зашкварены, потому что кража чужого члена начинается с прикосновения к нему. Это легко докажет любой уголовный софист, в том числе и для символической проекции. Но на Женщину подобный нарратив не распространяется.

Практики патриархии могут быть использованы и нами. Клин клином вышибают. Силу может победить только сила.

Чтобы изменить свою Судьбу, мы должны обрести свое Копье. Довольно молча проливать кровь внутри.

Пришла пора пролить ее снаружи.

112

Примеры интерсекциональных фем-идентичностей, которые могут и должны селебрироваться в условиях тоталитарной персекуции: Женщинаводитель. Кранопогрузчица. Уборщица. Обходчица путей. Доярка. Валяльщица-крутильщица.

Когда репрессивная культура не оставляет другого выхода, запрещая даже феминитивы, следует незаметно наполнять боевым фем-содержанием разрешенные патриархией клише.

126

Снилось вчера, что я победила в бою последнего жреца патриархии. Меня призвал радужный свет, я пришла, совершила должное и скромно удалилась – но потеряла инструмент. Когда проснулась, он был рядом. Верить. Только верить. Русские феминистки спасут планету!

191

Если бы Женщина только раз сделала то же самое, чем веселые членомрази занимаются от рассвета до заката по всей планете (да еще под тщательно подобранные музыкальные треки), ее бы, наверно, назвали величайшей серийной убийцей всех времен. Что, попробовать?

193

Мой «Пятый Цикл» бьет глубже, чем я понимала. Пока агенты патриархии тырили друг у друга дроченую пустоту, мы отжали у них сам клептофаллический дискурс. Но это не кража, а экспроприация. Дискурсу, как заводу или фабрике, нужен эффективный менеджмент.

Современная человекиня не будет страдать от фрейдистской зависти к пенису. Она смело отберет его у патриархии.

Тут пахнет гендерным Октябрем.

Я никогда не одобрял патриархального гнета и всегда поддерживал новую историческую роль женщины. У нас в корпорации с этим строго. Конечно, мне ясна была колоссальная культурная значимость этого текста, хотя из-за патины веков я понимал далеко не все.

Но должен честно признаться, что в этом месте я заснул и проспал до самого конца дороги.

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/63

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Дарья Троедыркина

Телега остановилась, и Дарья вопросительно посмотрела на сопровождающего офицера.

– Приехали, – сказал тот.

Впереди был блок-пост. У шлагбаума стояло несколько улан-баторов. Один говорил по телефону, глядя на гостей. Чего у них, имплантсвязь не работает, подумал я, и тут же сообразил, что это силовики. Закрытый канал, все вот это.

Договорив, улан-батор положил трубку и подошел к телеге.

– Дальше заключенная пойдет одна.

– А долго? – спросила Дарья.

– Не могу знать, – ответил часовой. – Как подхватит.

– Что подхватит?

– Тех, кто дальше идет, как бы подхватывает, – часовой косо воздел руку. – Вот так. А уж куда они потом попадают, мы не знаем.

– Что подхватывает? Ветер?

– Трудно сказать.

Дарья поглядела за шлагбаум.

Впереди было метров сто открытого пространства, а дальше над землей сгущался темный туман – словно из чернильной взвеси. Дарья такого никогда не видела.

Стена тумана скрывала все впереди, только высоко в небе виден был столб вращающегося праха. До ветроколонии оставалось несколько километров.

– Вон до той березы дойдешь, – сказал улан-батор, – а там и полетишь.

– А дальше что? – спросила Дарья.

– Не могу знать. Никто пока не возвращался.

Дарья сощурилась на далекий смерч. Потом поглядела на сопровождающего.

– Колодки с меня снимешь?

Тот кивнул и освободил Дарью от пластиковых оков.

– Велено отдать вам инструменты, – сказал он. – Но только в нейтральной полосе.

– Так я прямо сейчас пойду, – ответила Дарья. – Или со мной хочешь?

Сопровождающий офицер для проформы прошел с Дарьей десяток метров, остановился и протянул ей черный пластиковый кейс.

– Чемодан не заперт, – сказал он. – Счастливого пути.

Как только Дарья взяла кейс, жандарм торопливо затрусил назад к шлагбауму. Дарья даже не посмотрела в его сторону.

Она положила чемодан на землю и раскрыла его. В черном поролоне розовели два цугундера. Третьего стилета не было – вместо него темнело пустое гнездо. В углублении покоилась ободранная каска для фембокса с тремя гнездами на темени.

Дарья повернулась к офицеру, но тот был уже далеко. Обычное сердобольское воровство. Или просто разгильдяйство и хаос. В сущности, одно всегда перетекает в другое.

Дарья вщелкнула оба стилета в разъемы, надела каску, застегнула ремешок под подбородком и неспешно пошла вперед.

– Кукер! – позвала она, когда до березы на границе тумана остался десяток метров. – Чуешь меня, Кукер? Я пришла.

Я не был уверен, что омнилинк транслировал переживания заточницы без искажений (здесь возможны девиации по множеству причин, включая личную химию и гормоны), но страха Дарья не испытывала точно.

С первого раза Кукер не ответил.

Дарья миновала березу, задержалась на границе черного тумана, а потом смело в него вошла.

– Эй! Вылазь, пернатый! Сейчас щи из тебя делать будем.

Налетел порыв ветра.

Вдруг какая-то сила оторвала Дарью от земли и понесла вверх и в сторону. Сперва Троедыркина еще видела лес, речку, даже домики свинофермы недалеко от ветроколонии – но скоро вокруг сгустилась непроглядная темнота. А затем в центре тьмы возникла голова Кукера в древнем бронзовом шлеме.

Она была огромна. Дарья полетела вокруг нее по спирали, как крохотный планетоид – но Кукер вращался вокруг своей оси так, что она все время видела его лицо.

«Круть, – вздохнула про себя Дарья. – И тут круть. Везде у этих членомразей одно и то же. Кукер выглядел величественно. Его глаза были закрыты. Дарья заметила над шлемом лиловый плюмаж. Он очень походил на гребень динозавра, в которого Кукер превратился во время памятной мезозойской встречи.

«Отоварили тогда – и сейчас отоварим», – подумала Дарья.

Кажется, эта извечная русская мысль долетела не только до меня, но и до Кукера. Его глаза открылись.

– Шлында, – улыбнулся он. – Пришла? Я знал, что придешь.

– Я тебя сегодня кончу, пернатый, – сказала Дарья. – Приготовься. Молись своему петушиному богу.

Кукер рассмеялся.

– Мне даже пальцами не надо щелкать, чтобы ты исчезла, – ответил он. – Вот вообще исчезла, как будто тебя никогда не было. Но ты ведь знала, что я захочу с тобой почикаться?

– Знала, – кивнула Дарья. – Это тебя и погубит.

Кукер захохотал еще громче.

– Сейчас, шлында, – сказал он, – я тебе свой новый петушатник покажу.

Дарью рвануло к Кукеру – и произошла удивительная вещь. Я думал, что Троедыркина просто врежется в его голову, но вместо этого она стала приближаться к ней по касательной, словно входящий в атмосферу метеор.

Скоро Кукер сделался так велик, что черты его лица уже невозможно было различить. Он превратился в планету. Внизу сгустилась дымка облаков, приблизилась, понеслась со всех сторон, и Дарья полетела сквозь тучи. Ее одежда почти не шевелилась от ветра – происходящее, скорей всего, было иллюзией.

Появилась тайга и редкие нити лесных рек. Земля надвигалась все быстрее, и скоро Дарья увидела крошечный хоровод гипсовых бородачей в зарослях – они все так же улыбались неведомой истине.

Арки, беседки, агитплакаты заброшенного мемориала – а потом забор и колючка ветроколонии номер семьдесят два.

Колония выглядела непривычно. На всех велорамах сидели зэки и зэчки – и яростно крутили педали. Люди казались изможденными, словно много дней не ели. Их головы походили на обтянутые пергаментом черепа. Но при этом они улыбались совсем как бородачи в гипсовом хороводе – и точно так же вглядывались во что-то невидимое и прекрасное. Мягкий свет озарял изнутри их лица, будто за каждым горела свеча.

Несомненно, Кукер с Ахиллом ввели этих бедняг в транс.

Пропеллеры всех ветробашен крутились.

И вот еще странность – теперь я не видел никакого смерча вокруг ветроколонии. Небо было ясным.

Последний рывок. Мое внимание, как нить сквозь игольное ушко, прошло через окно барака, и мы оказались в хате, которую Дарья помнила по первому визиту.

Я почувствовал, как екнуло ее сердце.

Сила, доставившая нас сюда, поставила Дарью на пол – лицом к петушатнику, блестящему своими банками, бюстами и цветочными гирляндами.

Над верхней шконкой в позе лотоса парил Кукер. Его глаза были закрыты, но он знал, что Дарья уже здесь.

– Здравствуй, шлында, – сказал он.

– Здорово, пернатый.

– Че у тебя два пикала-то осталось? Ты же не Двоедыркина. Где третья пика?

– Кум украл, – ответила Дарья. – А твои членомрази где? Почему барак пустой?

– Все крутить ушли, – улыбнулся Кукер. – Не могу я ребят удерживать, если у них такое желание в сердце. Угол-то теперь наш.

– Обучили тебя твои черти, – сказала Дарья. – Вижу, что хорошо обучили.

– И тебя обучим. Умно сделаешь, если пойдешь крутить со всеми. Я тебе слив, конечно, засчитаю, но будешь покеда в живых. А потом могу в свиту взять.

– Я не для того тебя искала, пернатый. Поквитаться надо.

– Да я тебя одним гребнем прихлопну, дура, – ответил Кукер. – Не вставая.

– Это если ты своих чертей на помощь позовешь, – усмехнулась Дарья. – А сам можешь? Ты же меня и в тот раз не по-честному сделал.

Так и будешь за своими бесами прятаться? Да из тебя петух, как из елды напильник.

Таких слов пернатому не говорят. А уж петуху-отказнику тем более. Про него такое даже не думают на всякий случай.

Кукер побледнел.

– То есть ты реально помереть пришла, – сказал он. – Уважаю, чо. Драться с тобой буду честно, без всяких бесов. Мне они для тебя не нужны.

– Врешь небось.

– Нет, – ответил Кукер. – Ты меня все равно убить не сможешь, как ни старайся. Даже если я сам помочь захочу. Знаешь, я тебе и помогу, шлында. Сейчас поймешь, к кому пришла понты кидать…

Он закрыл глаза, спрятал руку за спину, поднял ее над головой – и я увидел в ней что-то розовое. Когда Кукер разжал кулак, на его ладони лежал третий дарьин штык.

– На, – сказал он, кидая его Троедыркиной. – Настрой башку.

Дарья задвинула третий цугундер в зажим на шлеме.

– Благодарствуйте, – ответила она. – Это тебе тоже черти помогают?

– Не черти, а пространство, – засмеялся Кукер. – Главный черт теперь я сам. А ты меня убить надеешься, дурила. Может, заднего врубишь? Жаль тебя, правда. Ты смелая.

Дарья секунду подумала.

– Не, – сказала она. – Я попробую. Давай уже, слазь, петушара.

– Ну раз сама просишь… Мне даже шпоры не нужны, но я надену. Чисто из уважения. Чикну тебя, шлында, с почестями.

Кукер расплел ноги, подтянул колени к груди и стал прилаживать к икрам свое оружие. Черные лезвия тускло блеснули в полутьме. Два щелчка фиксаторов – и петух спрыгнул на пол.

Уже по его стойке я понял, что Дарья проиграет. Меня восхищала ее решимость – но она, если честно, не слишком-то крепко держалась на ногах. Давала себя знать плохая больничная еда и едва затянувшаяся рана.

Кукер не просто был в хорошей форме – он походил на древнего бога войны. И действовал строго по петушиному ритуалу.

Выпятив худую грудь, он развел руки как два крыла и пошел вокруг Дарьи, издавая тихое, но с каждой секундой все более нервное «ко-ко-ко».

Я чувствовал Дарью так отчетливо, как только можно ощущать свое зеркало. У нее были силы на одну полноценную атаку. Промах означал поражение, и теперь она ждала, когда Кукер замрет на месте.

И вот подходящий момент настал. Кукер поднял руки над головой и согнул в колене правую ногу. Дарья, видимо, сочла, что он не сможет сдвинуться с места, стоя на одной ступне.

Она кинулась на врага.

Это был яростный и очень быстрый рывок – такой быстрый, что не до конца зажившую спину Дарьи пронзила острая боль. Но три ее рога вонзились в пустоту.

Дарья потеряла равновесие и повалилась на пол. Когда она подняла голову, Кукер стоял в той же журавлиной позе, только на другой ноге – и в другом месте.

Было непонятно, как он успел переместиться из одной стойки в другую за время атаки. Похоже, он был не до конца честен и всетаки пользовался своими сверхспособностями. Или просто уже не мог иначе.

Чтобы встать с пола, Дарье пришлось напрячь все силы. Боль в спине была невыносимой. Она поднялась и, шатаясь, пошла к противнику. Кукер играл с ней как кошка с мышью. Он отскочил назад и принял позу богомола.

Дарья уставилась на его собранные в щепотку пальцы – и вдруг увидела на стене за спиной врага что-то странное.

Это был рисунок цветными мелками прямо на досках. Очень необычный для подобного места. По стилю он воспроизводил храмовую фреску не самого приличного содержания: голый мужчина с напряженным фаллосом, в высокой раздвоенной короне на голове, смотрел в древнеегипетскую даль, воздев над головой ритуальную плетку.

Я знал, что так выглядит бог Мин. Дарья не имела о нем никакого понятия. Но что-то скрытое в ней, похоже, тоже опознало рисунок. Я почувствовал глубокую, неизмеримую, клокочущую ярость, просыпающуюся в ее сердце – такую, что мне стало не по себе. Я приготовился к следующему броску.

Но мне не суждено было его увидеть. Я понял, что умираю.

Умирал именно я, Маркус Зоргенфрей – прямо в уме Дарьи Троедыркиной, от фида которой не могло оторваться мое внимание. Я знал, что пришла моя последняя минута, и мне было страшно. Вспомнились слова Шарабан-Мухлюева: «Ты сам и есть надвигающийся апокалипсис…»

Свет померк в моих глазах, и я испустил дух. Но в этот же момент всю Вселенную пронзил вырвавшийся из меня клич:

– Ma chienne Andalouse!

* * *

3… 2… 1… 0

Похоже, я умер не окончательно – мелькающие передо мной цифры обратного отсчета не слишком походили на загробные видения.

Я услышал нежный звон, напоминающий звук будильника, и открыл глаза.

Я лежал на медицинской кушетке в большой больничной палате с занавешенными окнами. На мне была легкая синяя пижама. На тумбочке рядом – букет гвоздик в красной вазе. Портрет Гольденштерна на стене. Такой же, как в кабинете Ломаса.

Рядом с кушеткой стоял пустой табурет.

Видимо, для визитеров.

Стандартная служебная симуляция для оперативников, приходящих в себя после глубокого погружения или длительного гипносна.

Значит, жив.

Мало того, я даже помнил все случившееся – память пока не стерли. Кукер дрался с Троедыркиной. Потом Троедыркина увидела этот рисунок, и… И меня умертвили.

Дверь открылась, и в палату вошел капитан Сердюков в накинутом на плечи белом халате. В руке у него была авоська с мандаринами. Как трогательно.

– Здравствуйте, господин старший следователь, – сказал он. – Я не в банке, сразу предупреждаю. Для меня это просто симуляция в шлеме. Сердобольская жандармерия очень ценит сотрудничество с вашей корпорацией – и мне поручили провести дебрифинг.

– Почему именно вам?

– Вы были без сознания почти месяц. Сейчас вас приводят в чувство по реабилитационной методике, рассчитанной нейросетями. Ваш мозг возвращается в нормальный модус по наименее травматичному маршруту. Ваше руководство называет эту технологию «Easy-Peasy».

– Ага, – сказал я. – Что-то помню. Сердюков сел на табуретку.

– Я знаю, что вы работали со мной долгое время. Поэтому нейросеть решила, что первый дебрифинг следует провести именно мне. По медицинским причинам. Сразу после него вы сможете повидать свое начальство.

– Жду не дождусь, – сказал я и попробовал приподняться на локтях.

– Не напрягайтесь, – попросил Сердюков. – Не генерируйте моторных импульсов, мозгу нужен покой.

Он так и сидел с авоськой мандаринов в руке. Заметив мой взгляд, он положил ее на пол.

– Чем хороша симуляция, – сказал он, – это тем, что в ней нет микробов.

– Есть, – ответил я. – Легко можете подхватить понос. Но он тоже будет частью симуляции. Начинайте дебрифинг, капитан.

– Как вы знаете, господин старший следователь, я всю жизнь занимался изучением пайкинга. И очень интересовался Варварой Цугундер. У меня даже была своя теория на ее счет, но я ошибался.

– Помню, – кивнул я.

– Личность Варвары была окутана мраком. Считалось, что она умерла в Латинской Америке при неизвестных обстоятельствах более двух веков назад – это по самым оптимистичным подсчетам. Но многие люди из той эпохи успели попасть в банки. В ходе вашего расследования выяснилось, что в их числе была и Варвара Цугундер. Она сделала это под другим именем, и корпорация не могла установить, дожила она до наших дней, или ее контракт закончился. Имелись только косвенные свидетельства.

– Это я тоже знаю.

– У Варвары была близкая подруга, которую она называет в своих дневниках Рыбой. Если верить записям, Рыба не принимала участия в преступлениях и не знала о них. Варвара сообщала о своих подвигах всему миру с помощью специального шифра, но даже Рыба его не понимала до конца. Корпорация быстро обнаружили эту Рыбу в банке.

– Видел ее.

– Оказалось, что это почтенная баночная литературоведка. К ней однажды обращались за консультацией вы сами.

– Тоже слышал, – ответил я. – Но это мне стерли.

– Глубокий скан мозга показал, что она ничего не знает о Варваре, – продолжал Сердюков. – Мы решили, что это связано с токсичностью подобного знакомства. Рыба делала подтяжку личности, корректировала память, и получила от корпорации гарантию неприкосновенности своего нового статуса. Теоретически можно было попробовать вернуть ей утраченную память, но процедура необратима. Она нанесла бы Рыбе неизлечимую психическую травму. А ваша корпорация очень бережно соблюдает права баночников и избегает всего, что может нанести им вред.

– Ага, – сказал я. – По себе знаю. Сердюков улыбнулся.

– У нас была информация о запрещенной главе из Шарабан-Мухлюева. Ее не позволяли читать вообще никому. Ходили слухи, что там идет речь о Варваре Цугундер – и, как последний шанс, корпорация запросила у руководства этот текст.

– Да, – сказал я. – Лично ездил за разрешением.

– А дальше началось самое интересное. Когда мы прочли запрещенную главу, выяснилось, что классик рассказывает не про Варвару, а про Ры, в которой легко можно узнать нашу Рыбу. Варвара Цугундер там тоже упоминается – в качестве ее подруги. Вроде бы все совпадает.

– Вроде да.

– Но «Калинку» не зря так котируют во всем мире. Через две минуты после того, как вы прочли текст в первый раз, она уже закончила сравнительный анализ этой главы с «Дневником Варвары Цугундер», постами Варвары и огромным массивом других карбоновых текстов. Мало того, она проследила траекторию перемещений Рыбы по физическому миру и географию преступлений Варвары Цугундер. По совпадению деталей «Калинка» установила, что Варвара Цугундер и есть Рыба. Иначе просто не могло быть.

Сердюков остановился, давая мне возможность задать вопрос. Я уже догадывался, что он скажет дальше, но не стал перебивать.

– Продолжайте.

– «Варвара Цугундер» никогда реально не существовала. Она была одним из сетевых лиц Рыбы. Через этого аватара Рыба делилась с человечеством теми мыслями, которые были слишком смелыми для позднего карбона. Она ссылалась на эту Варю и в разговорах с Шарабан-Мухлюевым, когда хотела сказать что-то радикальное. Но потом случился разрыв, и вызванный им шок оказался для Рыбы невыносимым. Произошел душевный надлом. Это я еще мягко выражаюсь. Правильнее сказать, что ее психика раскололась пополам.