Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

Это как если бы существовало забытое фундаментальное ощущение, похожее на «тепло» или «холодно», которого в моем опыте прежде не было – а сейчас оно стало доступным.

Единственное, что я мог сделать со злом – не смотреть в его сторону, и это удавалось нам с Кукером всю жизнь, потому что мы про него не знали. Но, увидев его раз, отвернуться было уже невозможно. Теперь я знал. И Кукер тоже. Из-за деревьев навстречу нам вышел ящер.

Почти такой же как сам Кукер, только крупнее. У него не было длинных заостренных шпор на задних лапах – такие вообще не полагались тиранозавру (программа изготовила это украшение эксклюзивно для Кукера). Но при одном взгляде на грозного зверя Кукеру стало ясно, что если дойдет до схватки, не помогут никакие шпоры.

В желтых глазах самца читалась такая пронзительная воля, а его голубой гребень свисал на левый глаз так лихо, что петушиным нутром (петух ведь реальный потомок динозавра) Кукер понял: лучше сдаться.

И он сдался, сразу и весь. Зло приняло капитуляцию, подмигнуло Кукеру желтым глазом – и велело следовать за собой.

– Меня зовут Ахилл, – сказал ящер Кукеру. Он говорил не звуками. Он обращался прямо к мозгу – это Кукер знал даже во сне.

– Почему Ахилл? – спросил Кукер.

Чтобы задать вопрос, ему тоже не потребовалось разевать пасть.

– Я ношу имя своего прошлого воплощения, – ответил Ахилл. – До тех пор, пока не получаю новое. Иди за мной, и я буду тебя учить. Я знаю про твой мир все.

Ящер направился в глубину чащи. Кукер пошел сзади, стараясь не мешать своему новому господину, но и не слишком отставать.

– Знаешь, почему ты назвал меня злом в своем сердце? – спросил Ахилл.

– Почему?

– Этого требуют законы мира, в котором ты живешь. Вернее, законы твоего мозга. Я кажусь тебе злом по той же причине, по какой листья кажутся зелеными, а вода синей. Так все устроено.

– Кем? – спросил Кукер.

– Симуляцией. Симуляция – и есть ты сам. Весь мир, который ты сейчас видишь. И даже мир, куда ты вернешься, когда эта симуляция кончится. Это просто активность твоего ума. Формы, принимаемые твоим сознанием. Слово «твоим» не особо нужно, но иначе ты не поймешь.

Кукер хотел сказать, что он не слишком въезжает в такие расклады – но вдруг с изумлением понял, что ему все ясно.

– За пределами известных тебе симуляций есть другие, – сказал Ахилл. – Тоже наборы форм, переживаемых сознанием. Любая вселенная есть каталог форм.

Кукер по-прежнему все понимал.

– Теперь скажи мне, откуда берется власть над формами? Как ты думаешь, какова ее природа?

– Я не знаю, – честно ответил Кукер.

– Люди воображают могущественных существ, наделенных невообразимой силой, и называют их богами. Если шарить лучом сознания в пустоте, ты обязательно обнаружишь нечто похожее. Этим занимались все древние провидцы и пророки. Но они видели богов не потому, что те существуют в действительности, а потому что такова природа сознания, способного создавать в себе любые миражи. Ум уверен, что работает как радар – а становится проектором. Подобные проявления и манифестации растут в уме самопроизвольно, как грибы и плесень. Это игра сознания с самим собой.

Поразительно, но Кукер опять все понял, только чуть удивился, что ящер употребляет слова «радар» и «проектор». В мезозое они звучали немного нелепо. Впрочем, слово «бог» казалось еще страннее.

– Значит, Бога на самом деле нет? – спросил Кукер.

– Неправильная постановка вопроса, – сказал Ахилл. – В сознании, из которого сделана любая вселенная, есть течения и водовороты. Бывают слабые, бывают сильные. Человек – совсем слабый водоворотик. Вонючий и скоропреходящий, как уточняют отцы Церкви. На уровне ряби. Есть намного более могучие. Они возникают как реки или ураганы на земле – из соединяющихся ручейков и сквозняков. Постепенно из них складывается самый сильный водоворот и самое устойчивое течение… Ты знаешь, что такое Гольфстрим?

– Это главное течение океана, – ответил Кукер. – Было в карбоне.

– То, что люди называют Богом – это главный водоворот сознания в их вселенной. Давным-давно захваченная власть над симуляцией, которая заключается просто в привычке сознания, что вещи происходят именно так, а не иначе. Вот и все.

– Значит, Бог все-таки есть?

Ахилл расхохотался. Это не было хохотом, но напоминало торжествующий и грозный человеческий смех.

– Раньше люди верили, что черви зарождаются в складках грязных простыней. Сегодня ваши ученые над этим смеются. Но эти смеющиеся ученые зарождаются в складках сознания в точности так, как черви якобы зарождались в грязных простынях. Одна вселенная отличается от другой только законами симуляции. За власть над симуляцией борются заполняющие симуляцию проекции. Они сталкиваются подобно реками и ветрам – и достигают невозможного, страшного могущества. Они обрушиваются друг на друга, ломая пространство и время, но все это пустая игра форм, не имеющих никакой реальной сути или существования. Так называемый Бог имеет ту же природу.

– Бог похож на нас? Он добр?

– Знаешь, чем Бог отличается от людей? Он осознает себя, но не утверждает, что существует. А вот люди себя не осознают. Но по этой именно причине им кажется, что они реальны. Бог говорит о себе так – я есть то, что я есть. Это мудрейшее из заклинаний актуально лишь пока произносится – ибо в момент его произнесения Бог и есть само это произнесение. Поэтому схватить Бога за бороду сложно.

– А что говорит человек? – немного непонятно спросил Кукер.

Но Ахилл понял.

– Человек говорит так – если я не вернусь из боя, прошу считать меня коммунистом. То, что предлагается считать коммунистом при невозвращении из боя, и есть ваша подлинная природа. Бог соглашается с такой постановкой вопроса. Но сказать, добр он или зол, трудно.

– Почему?

– Потому что за четырнадцать миллиардов лет еще никто не вернулся из боя живым.

Слова ящера завораживали поэтичной и темной мудростью. Самое удивительное было в том, что Кукер с легкостью его понимал. А если не постигал чего-то, то сразу видел почему.

– Это выше человеческого разумения, – сказал он.

– Именно так. Бог – это власть над течением сознания. Но в нем нет ничего, кроме самого течения. Ничего личного, как в Гольфстриме. Ваши физики, ставящие на место Бога законы природы, по-своему правы. Так и есть – по сути это одно и то же.

– Откуда ты знаешь? – спросил Кукер.

Он почувствовал, что в ответ Ахилл улыбнулся – и улыбка эта была так же страшна, как его хохот.

– Я знаю.

Кукер понял: это «Я знаю» было древним антиподом заклинания «Я есть то, что я есть». Адский гость наконец представился по-настоящему.

Кукеру казалось теперь, что от собеседника исходит луч ослепительного света, в котором растворяются все вопросы и получают объяснение все загадки – и до тех пор, пока он глядит в этот луч, он способен понимать все.

– Не думай, будто я имею что-то против вашего нынешнего бога, – сказал Ахилл почти ласково. – Это не так. Вернее, не совсем так. Океан един. В нем только сознание. Но течения могут быть разными. Они способны существовать долго. Иногда почти вечно. Разные течения борются между собой. В сознании появляются водовороты, возникают и распадаются вселенные, начинаются и кончаются мировые циклы. Я показался тебе злом, потому что не являюсь частью вашего нынешнего мира. Я несу в себе память о других законах мироздания, бывших прежде. Поэтому, с точки зрения вашего Бога, я страшнейшее из зол.

– Почему страшнейшее?

– Все остальные виды зла, которые у вас есть, порождены вашими нынешними законами. А я – нет.

– Понимаю, – прошептал Кукер с изумлением. – Опять понимаю. Кукарекай дальше.

– Если я скажу, что я прежний бог, ты испугаешься и не поверишь. Поэтому я сформулирую иначе. Когда-то я был главным течением древней вселенной, но теперь от меня осталось только слабое эхо. Но даже оно нарушает равновесие вашего мира. Я, как это у вас говорят, вне закона. Но эхо ушедшего все еще живо. Я помню, в какую сторону и с какой скоростью крутился мой водоворот. И по тому же закону, по какому из крохотного семени вырастает огромное дерево, этот забытый отзвук может снова стать тем, чем был…

– Зачем тебе я? – спросил Кукер.

– Сейчас я просто информационная тень, – сказал Ахилл. – И за ней уже охотятся силы так называемого добра. А если я стану тобой, у меня появится физический носитель в вашем мире. Я смогу привести в движение великий древний принцип.

– Как ты это сделаешь?

– Мы можем воспользоваться одним из ваших малых водоворотов. И превратить его во врата новой вселенной.

– Почему какой-то мелкий водоворот вдруг возьмет и повлияет на всю Вселенную?

– Это тонкое действие, – ответил Ахилл. – Незаметное и непостижимое для вашего ума.

– Что-то вроде колдовства?

– Видишь ли, моя вселенная жила по другим принципам. Если я применю законы нашего мира в вашем, это покажется тебе колдовством.

– Можно пример?

– Можно, – сказал Ахилл. – По вашим законам совершенно невозможно, чтобы я был здесь и говорил с тобой. А по нашим – вполне. Для вас это магия, которую вы не сможете описать на языке своей науки. Ваши ученые сойдут с ума. А для меня это наука. Древняя и точная.

– Как ты оказался в нашем мире?

– Объяснять можно по-разному. Например, так – мы откликнулись на молитву сестер-кармелиток, проникших духовным зрением в глубины прошлого. Мы пришли оттуда, нарушив законы вашего водоворота.

Ахилл засмеялся. Во внешней реальности этому смеху соответствовал довольно страшный низкий рык, но увлеченный телепатическим рассказом Кукер не ощутил диссонанса.

– Почему ты все время говоришь про водовороты?

– Вращение подходит лучше всего, чтобы проявить нашу древнюю силу. Но сгодится любое циклическое действие наподобие смены времен года, объезда городской стены на колеснице, вращения спутника вокруг планеты или планеты вокруг звезды… Даже еженедельное промывание мозгов населению может подойти. Начать надо с малого. Тогда никто ничего не заметит. А потом станет поздно.

– Ты наметил, с чего начать? – спросил Кукер.

– Да. Я долго изучаю эту вселенную. Я был здесь десятки миллионов лет назад. Но тогда я действовал слишком грубо, и космос мне помешал. Сейчас я буду умнее.

– А что случится со мной? – спросил Кукер.

– Ничего, – сказал Ахилл ласково. – Совсем ничего. Есть только великий водоворот. Ты станешь, как бы это сказать… его центральной осью. Из маленького петушка сделаешься большим и грозным петухом, вперед которого не посмеет соваться вообще никто из цыплят. Разве это не лучше, чем уйти в небытие просто так?

– Наверно, – ответил Кукер.

– Ты согласен стать моей опорой?

– Зачем мое согласие?

– Таково одно из правил вашего мира, ограничивающих мою силу. Свободная воля – одно из твоих тонких тел. Чтобы оно стало моим, добровольное согласие необходимо.

– Мне надо подумать.

– Думай, – сказал Ахилл. – Время еще есть. Теперь мне не нужен этот похабный электрический ящик, чтобы тебя найти. На память о нашей встрече я подарю тебе свою мудрость.

– Как?

– С этой минуты ты сможешь объяснять людям тайны мироздания. Отвечать на любые вопросы об устройстве мира. А если ты согласишься стать моей опорой, я подарю тебе и свою силу. Тогда ты наяву вспомнишь, что ты – это я. И разницы между нами больше не будет.

Зашуршали папоротники. Кукер огляделся по сторонам.

– Сейчас на тебя нападет трехрогий зверь, – сказал Ахилл. – Он опасен, но ты не умрешь. Договорим потом…

* * *

Наступила тьма – REM-фаза сна кончилась. Прошла секунда, и я вывалился из темноты в кабинет Ломаса.

– Отлично, – сказал Ломас. – Теперь мы знаем, что именно видел Кукер.

– Откуда взялся этот ящер? – спросил я. – Он тоже был частью симуляции?

– В известном смысле да.

– Тогда это наш программный продукт? Ведь создающие симуляцию импульсы могли прийти только из наших сетей.

– Формально да, – ответил Ломас. – Мы не засекли внешних подключений. Но это не значит, что их не было. Возможна какая-то, э-э-э… модуляция нашего фида, я не знаю. Если используется наше оборудование, то очень хитрым образом.

– Вирус? – спросил я. – Червь?

– Возможно. Но это не чисто программная атака – ее бы мы заметили. Тут явление другой природы. Ахилл сам все объяснил. Система думает, что обслуживает людей, а на самом деле там…

– Кто-то еще.

– Да. Вы поняли, что Ахилл говорил про свою мудрость? Каким это образом он собирается подарить ее Кукеру?

Я пожал плечами.

– Возможно, он подключил к нему какуюто… Не знаю, справку. У древних духов может быть своя система HEV.

– Интересно, – сказал Ломас. – Очень интересно. Да, после контактов с духовным миром люди начинают изъясняться на незнакомых языках, пророчествовать, изрекать истины… Вы помните, как брать на славянку?

– Вы про slave-режим?

– Да, Маркус. Так это называют на вашем сленге.

– Помню, конечно. Желателен преторианский имплант.

– Посмотрите, вдруг там в камере у когонибудь есть. Если найдете, возьмите заключенного на внешнее управление и попробуйте поговорить с Кукером. Ковырните эту его мудрость. Проверим, правду ли сказал ящер.

– Как?

– Надо спросить его о чем-то, чего уголовник знать не должен. О тайнах мироздания, об устройстве мира. Оцените общую эрудицию.

– Ладно, – сказал я. – Спрошу о чем-нибудь таком, чего не понимаю сам.

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/31

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Сеня Пызырыкский

– Можно к пернатому обратиться?

Кукер, восседавший на вершине петушатника в полном блатном гриме, встрепенулся, открыл глаза – и хмуро поглядел с озаренных лампадами высот в полутьму хаты.

– Ты кто?

– Сеня Пызырыкский. Щипач с Тамбова. Чалюсь по народной – взяли с туманом. Туман мусора сами подкинули.

– Щипач – человек уважаемый, – ответил Кукер. – Хоть и не петух, конечно. А раньше кем был?

– Служил в Претории.

– О как. Из Претория в щипачи. Какие сложности, мусорок?

– Сложностей никаких. Тут базар катался, что ты, Кукер, любой вопрос разъяснить можешь.

– Любой не любой – не знаю. Некоторые могу.

– Хотел поинтересоваться парой непоняток.

– Каких?

– Просто про жизнь нашу. Много лет уточнить хочу, но не могу.

– Ну говори.

– Скажи, Кукер, а сколько нашему миру лет? Я имею в виду, не Земле, а вообще всему мирозданию?

– А че именно у меня интересуешься?

– Тебе братва верит.

– А. Ну ладно тогда. Кумчасть утверждает, что примерно четырнадцать миллиардов. Если точно, тринадцать и восемь десятых.

– А что раньше было?

Кукер немного подумал, и на его губах нарисовалась еле заметная презрительная усмешка.

– Если официально, ничего.

– Это как? Что-то всегда бывает раньше.

– Тогда не было времени, Сеня. Значит, никакого «раньше».

– Что значит – не было времени? Оно что, на месте стояло?

– Стоять было нечему. И негде.

– То есть вообще ничего?

– Даже его не было.

Сеня обвел братву глазами, словно приглашая народ изумиться вместе с ним такой наглой разводке.

– Это как так может быть?

– «Ничего» бывает, когда есть что-то другое. В одном месте есть, в другом нет. А если нет вообще ничего, ничего тоже нету. Его заметить некому, поэтому и говорить не о чем.

– Хорошо, – сказал Сеня. – А как тогда все началось? И почему?

– Этого кумчасть не знает, – ответил Кукер. – Кум просто наблюдает за прилетающим из космоса светом. А потом объясняет увиденное.

– Ну а как сосчитали, что прошло именно четырнадцать миллиардов лет?

– Там много разных методик. Например, по древнему свету. Который летит по Вселенной с тех пор, как она стала прозрачной.

– А почему он до сих пор летит? Почему не пролетел, раз столько времени прошло?

– Для света нет времени, Сеня. Есть только вечное сейчас.

– И откуда этот свет летит?

– Со всех сторон.

– А почему со всех сторон, а не из того места, где был в начале? Он должен лететь из того места, где все началось.

– Верно. Но это место для нас везде.

– Как так может быть?

– Инфляция, – сказал Кукер. – Ты про инфляцию слышал?

– А то нет.

– Знаешь, откуда она?

– Из центробанка?

– Верно. Начинают в центробанке, но потом она везде – хоть в ларьке, хоть на рынке, хоть у барыги, где туман берешь. Космическая инфляция – то же самое. Свет летит из того места, где все началось. Но оно для нас теперь со всех сторон сразу.

– Да как же он не пролетел еще?

– Пространство расширяется быстрее, чем свет прилетает. Такая инфляция сильная. Как если цены растут быстрее, чем зарплата. Получается, что зарплата все больше, а денег все меньше. И так четырнадцать миллиардов лет.

– Подожди, – сказал Сеня, – подожди. Чего-то тут мутное. Год – это время, за которое Земля облетает вокруг Солнца. Я со школы помню. Если вначале не было ни Земли, ни Солнца, как можно говорить, что прошло четырнадцать миллиардов лет?

Кукер секунду подумал.

– Типа как по древесным кольцам. Есть процессы с известной нам скоростью. Мы видим их следы в космосе и прикидываем сроки. Но вообще-то, Сеня, ты прав. Дело мутное.

– Можешь пояснить за муть?

– Смотри. Кум говорит, все возникло четырнадцать миллиардов лет назад. Но это, так сказать, предположение, основанное на всяких закономерностях. А реально мы знаем только то, что из пустоты приходит свет. Такого-то цвета, такой-то яркости и так далее. Как кино.

– Это я понял.

– Теперь сам подумай – можно по фильму, который тебе показывают, делать вывод о том, что происходило на съемочной площадке?

– Наверно, можно. Ведь это же попало на пленку.

– А если вопросы возникают, кто актрису пялил, а кто режиссеру дачу строил?

– Это слишком. Что-то ведь могли и не снять… Сложный вопрос.

– Вот именно что сложный, – сказал Кукер. – Потому что в кино бывают не только съемки, а еще анимация. И в фильме ты часто видишь то, чего на съемочной площадке не было вообще. Уже лет триста как непонятно, где эта съемочная площадка на самом деле.

– Это точно.

– Вот и со Вселенной то же самое. Кум говорит, что вначале пространство как бы расширялось с огромной скоростью. И называет это инфляцией. Но когда тебе втирают, что пространство расширялось с огромной скоростью, это фуфлопрогон.

– Почему?

– Потому что скорость по всем понятиям – это дистанция в единицу времени. А как определить, какое пройдено расстояние, если оно пройдено самим расстоянием? Чем мерить, а? Вот метр – он длиннее стал при этой инфляции или таким же остался? С единицей времени те же непонятки.

– Но ведь есть же эти… как их… законы физики.

– Физические законы тогда не действовали.

– Почему?

– Да законы у них что дышло. Как уголовное уложение у кума. Сейчас действуют, а тогда нет. Типа для нас всегда, а для генерала Курпатова не очень. И в какой суд ты с этими законами пойдешь?

– Да… Сложно.

– Не то слово, – сказал Кукер. – Я тебе так скажу. Измерять возраст Вселенной – это как прикидывать, сколько метров будет в яме, если известно, что ее рыли от забора до обеда, но не совсем понятно, где забор и когда обед. Вернее, когда забор везде, а обед всегда, но уже остыл.

– Это как у нас в Добросуде, – хихикнул Сеня.

Кукер поглядел на него неодобрительно.

– Мы в политику не лезем, щипач. Это тебя в Претории такому учили?

– Я не в том смысле. Я не про забор. Я про обед – что холодный всегда.

– Обобщать тоже не надо. За это статья есть.

– Верно, есть, – вздохнул Сеня. – Скажем так – сегодня обед был холодный.

– Да, – ответил Кукер. – Мы этот обед пробуем и говорим – ледяной, сука, но есть придется. Повара, скорей всего, варили вчера в половине шестого, чтобы до фембокса успеть… Похоже на правду?

– Похоже.

– Потому что правда в нашем мире примерно такая. Но далеко не факт, что именно так все и было. Может, обед вообще из другой колонии привезли. Вот и с возрастом Вселенной то же самое. Точно мы ничего не знаем. Прикидок много, только фундамент у них рыхловатый.

– Понятно, – сказал Сеня. – Но не до конца.

– Тогда я тебе проще объясню, – продолжал Кукер. – Вот прикинь, когда ты по импланту новости смотришь, про то, что в мире происходит, про Курган-Сарай, Мощнопожатного и так далее – ты веришь?

– Нет.

– Звездное небо над головой, где космическая история записана – это такой же точно говноканал, как новости по импланту. Что бы нам ни показывали, верить не стоит. Бояться тоже. Просить за себя тем более. А надо первым делом вопрос себе задавать – зачем это? Чего хотят добиться?

– А кто нам небо показывает? – спросил Сеня.

– Кто – не знаю, – сказал Кукер. – Но на руках у него перебор, Сеня. Примерно как у тебя. А он все прикупает. Вопрос с ним решать надо.

– Может, на шпору его возьмешь? Кукер зевнул.

– Может, и возьму, мусорина ты любопытная. А может, сначала кого поближе прихвачу…

Я уже проклинал себя последними словами за глупость и нахальство – но тут в замке заскрипел ключ, и все глаза повернулись ко входу.

Конвой.

Дверь распахнулась, и в хату вошел свежеприбывший зэк с мешком на голове.

Про Сеню сразу позабыли.

– Ну что, братва, – сказал вошедший прямо из-под мешка. – Ветер в хату, как кумчасть бакланит. Строимся по росту. Пернатая проверка…

Я вспомнил, что говорил Сердюков. Это, наверно, и был второй петух, которого ждали на ветрозоне.

Голос у гостя был нежный и загадочный, почти женское контральто – и от контраста между интеллигентной мягкостью его тона и страшноватым смыслом произносимых слов делалось по-настоящему жутко.

Ситуация осложнялась. Я оставил имплант бывшего преторианца и переключился на Кукера.

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/32

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Петух в отказе Кукер

Кукер, как и положено, сохранял покой и неподвижность.

– Да и не петух вроде, – сказал кто-то из братвы нерешительно. – Петух по распоняткам прокукарекать должен, как в хату впорхнет.

– Ой, правда ваша, – ответил мешок. – Забыл. Вот…

И тут же издал хриплый и пронзительный петушиный крик. Братва окончательно погрустнела.

– Скидай мешковину, – велел Кукер. – Сейчас разберем, какой ты пернатый гость. А то кукарекать и кумчасть умеет.

Вошедший поднял руки и осторожно, словно с хрупкой вазы, снял с головы мешок.

По хате пролетел вздох изумления и страха. На пороге стоял петух. Стриженый наголо, в серьезных колах, покрывавших лицо, шею и щеки. Тройные слезы по убийствам на ветрозоне, пропеллеры, шестерни, запретные солярные знаки, малопонятные профану блатные символы. «BOOK» на шее – точно как у Кукера, только в зеленом цвете…

И вид самый что ни на есть женственный, даже с сисечками под майкой – очень правдоподобно. На такого имплант реально мог реагировать как на фему. Эстроген ведь не подделаешь. Петух, одним словом – такие вещи братва чуяла битым нутром.

Понятно было, почему конвой доставил такого занятного пассажира в холстине. Все по правилам внутреннего распорядка. «Непрозрачный экран», как выражалась служебная инструкция, полагался для нейтрализации растлевающего воздействия уголовных татуировок на сознание окружающих.

В колонии экран разрешалось снять – значит, новенького привели прямо с этапа и развязали руки перед дверью.

Непонятно было, почему его привезли в колонию, где правил Кукер. Что двум петухам делать на одной поляне? Конечно, на некоторых петушатниках и по три пернатых сиживало – но это были редкие случаи, и только в самых больших ветроколониях. А здесь одному придется сложить крылышки. А может, и вообще упасть с жердочки.

Обойтись, впрочем, тоже могло. Пока еще. – Представься братве, – велел Кукер. – Как кочета кличут?

– Рудель, – ответил петух, исподлобья глядя на Кукера.

– Такого пернатого не знаем, – сказал Кукер, сглотнув.

– Я недавно в дырявых.

– Кто опетушил?

– Сенька Гребень и Хвостокол. На семнадцатой приморской.

– На семнадцатой приморской в этом году новых не пернатили.

– Я недавно отдуплился. Малява не дошла еще.

– Сенька с Хвостоколом точно оба на семнадцатой? – спросил Кукер, поднимая глаза на братву.

– Там, там, – загудела братва. – Сейчас двух пернатых на одной зоне больше нигде нет. Только на приморской.

– Кто заверил?

– Ваня Клюв, – ответил Рудель. – Еще не заверил, но малява к нему пошла тоже. Однозначно.

– А как впервой прокукарекал? – спросил Кукер. – Расскажи подробно.

– На пересылке это было, – сказал Рудель. – Сидел по ложному доносу, шили тележное дело – будто крэперов крышевал у Парка Культуры. А я там просто как бык работал, от фем их охранял. Про имплант-реакцию и тестостерон с эстрогеном я тогда не знал. Но многие подозревали, потому что фемам морды бил только так… В общем, прибыл я на пересылку. Начальница наехала не по делу. Обещала, что весь срок в карцере просижу. Посадили в карцер, а там трое уже чалилось. Ну вот они на меня наехали, а я их порешил.

– Шпоры у тебя есть?

– Есть, – ответил Рудель. – По моей наколке на воле сделали.

Я уже столько слышал про эти шпоры, что пора было заказать контекстную справку.

^{TH Inc Confidential Inner Reference}

Шпора петуха – примерно то же, что нелегально изготовленный нейрострапонзаточка (цугундер), применяемый в женской уголовной субкультуре. Это близкий по конструкции стилет из высокопрочного пластика с нервными коммутаторами на поверхности, подключаемый к мозгу через имплант. Как и цугундер, позволяет испытать оргазм от возбуждения нервных сенсоров на поверхности пластика.

Между шпорой и цугундером есть различия. Обычно шпор две – это парное оружие. Длина и форма шпор могут сильно различаться, так как их изготавливают в нелегальных мастерских по индивидуальному заказу. Но шпора традиционно длиннее.

Крепятся шпоры в специальных самовживляющихся разъемах, имплантируемых петуху в икру и лодыжечную кость. Эту операцию негласно делают прямо в колониях, так как петухи, несмотря на свой подчеркнуто асоциальный статус, во многом помогают лагерному начальству поддерживать порядок на зоне (хотя сами отрицают любую социально полезную функцию). По той же причине шпоры не подлежат конфискации, хотя формально запрещены законом. Петухи могут даже перевозить их с одной зоны на другую в личных вещах (то же касается куриных цугундеров).

Владение шпорами – сложное, почти эзотерическое искусство, на изучение которого у петуха уходит вся жизнь. Известно, что многие петухи занимаются йогой и восточными единоборствами, поддерживая себя в надлежащей форме.

Боевое применение шпор зависит от силы ног, растяжки, общей физической подготовки и владения секретными приемами петушиного боя. Но физические качества носителя выходят на первый план только при конфликте двух петухов друг с другом.

Имплант-коррекция токсичной маскулинности делает любого гетеросексуального цисгендерного самца практически беззащитным перед петухом даже без шпор. Поэтому петух применяет свое оружие лишь в самых высокоранговых разборках.

Когда я вернулся в реальность, Кукер еще размышлял.

Ответы Руделя казались идеальными – ни к одному невозможно было придраться. Если что и вызывало подозрение, то именно их прозрачная ясность – жизнь ведь сделана из полутонов. Но за звонкость не предъявишь.

С семнадцатой приморской и правда давно не приходило маляв. Гребень с Хвостоколом могли назначить нового опущенца в пику Кукеру – с ним были напряги у многих старых петухов-законников.

Оставался один вопрос, на котором фальшивый претендент на перья мог попасться. Поднять эту тему мог только опытный петух.

– Ты нам вот что расскажи, – вкрадчиво начал Кукер. – Откуда к тебе имя петушиное прилетело? По какому такому ветерку?

Ответить правильно мог лишь петух со знанием традиции. Но Рудель принял вызов.

– Рассказать могу, – улыбнулся он. – Только слушать долго.

– Да мы вроде никуда не спешим, – сказал Кукер. – Базар гремит, а срок идет. Давай, послушаем.

– Сон мне был глючный. Под «туманом» по вене.

– Какой?

– Что я немецкий летчик Рудель, ас германского люфтваффе номер один. Такой и правда был…

– Мне можешь не объяснять, – буркнул Кукер. – Гони дальше.

– Лечу я, значит, на своей «штуке», это такой пикирующий бомбардировщик фирмы «Юнкерс». На груди железные кресты, а на душе погано, потому что вспоминаю разговор с фюрером. И за Европу душа болит.

– Где летел?

– Над Россией, – ответил Рудель. – На дорогах танки и верблюды, грузовики и телеги. Прут на запад. Одну колонну расстреляешь, а вместо нее две новых. В общем, мрачная перспектива. И тут вижу – рядом «мессершмит» летит. Наш. С черными ромбами вокруг мотора и радугами на крыльях. А на борту – красное сердце со стрелой и надпись «Ульрика».

– Издалека надпись прочитал? – спросил кто-то из братвы.

– «Мессершмит» подлетел, – сказал Рудель. – И крыльями мне помахал. Но я и так знал, что там за надпись.

– И кто это был?

– Ас номер один Хартман, – ответил Рудель.

– Так кто был номер один? – спросил другой браток. – Рудель или этот Хартман?

– Вообще-то Рудель, – ответил Рудель. – У него было пятьсот танков, линкор и чего там еще, не помню. А людей вообще убил немерено. Но если чисто по самолетам, Хартман. Больше трехсот побед в воздухе. Он, правда, хитро воевал – замечал издали вражеский самолет, начинал маневрировать, заходил в нижнюю полусферу, где его видно не было, подкрадывался сзади – и бац! Триста человек убил, а его почти никто не заметил. В общем, такой воздушный снайпер из-за угла. Специализация была разная. Рудель по наземным целям, а Хартман по воздушным.

– Тогда почему номер один все-таки Рудель?

– По наградам. Вообще, они почти вровень шли. Оба немецкие военные спортсмены – в смысле подхода к делу. Оптимисты, жизнелюбы. Но у Руделя одна цацка имелась, какой у Хартмана не было. И еще медальку за две тысячи пятьсот вылетов ему лично фюрер нарисовал. Так что по общей сумме он получался главнее.

– Понятно.

Рудель приободрился и оглядел братву.

– Помахал мне Хартман крыльями, и тут с земли трассера веером. Сорокамиллиметровая зенитка. Один снаряд прямо возле Хартмана лопнул – и у того винт остановился. Он на вынужденную. Под нами как раз скошенное поле со стогами, погода сухая, так что сесть было где. В общем, приземлился Хартман в русском тылу. Ну, думаю, придется выручать камарада. Сбросил обороты, посадил свою «штуку» рядом. Подбегаю к его самолету, а Хартман уже вылез и мотор проверяет. Красивый такой паренек, молодой совсем. Худенький блондин. Я мотор вместе с ним осматриваю, а сам все больше на него кошусь.

– Ясно, – недобро хмыкнул Кукер.

– Проблему обнаружили. Осколком патрубок перебило. Поставили заплату, во сне я это умел. Мотор заработал. Только лететь уже никуда не хочется.

– Почему? – спросил браток.

– Потому что с войной уже ясно все. У фюрера паралич воли, мировое еврейство строит козни, усатый монстр штампует танки, центральная Азия ломится в европейскую колыбель культуры… Стали мы об этом с Хартманом говорить, и прямо разрыдались оба.

– Да, – заметил кто-то из братвы, – под туманом такое бывает, когда по вене.