Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

Если пропустить удар ногой сразу после нализывания, понятно, что мозгу некоторое время будет не до оргазма. Но иногда бойцухи пропускают удар специально, чтобы перебить возбуждение и отойти от опасной границы. Так что ликбокс – это очень интересный и часто неожиданный спорт, где важна не только тактика, но и стратегия.

Слово «сквелч» переводится на русский как «хлюп». В сквелче дерутся чаще всего голыми, или в кружевном белье. Вести бой можно по-разному, но главной целью поединка считается пенетрация тела соперницы нейрострапоном, после которой один оргазм засчитывается за три. Удары в сквелче разрешены (хотя чаще это пощечины), и нализывают страпон в нем точно так же, как в ликбоксе, но сквелч больше похож на вольную борьбу, где основная часть поединка проходит в партере.

Если честно, сквелч – уже не совсем спорт. Это на пятьдесят процентов эротическое представление, даже если соперницы не сговариваются заранее, кто и как победит. Многие девушки выступают одновременно в обеих дисциплинах, но если в ликбоксе они выкладываются полностью, то в сквелче просто рубят бабло.

По профессиональным правилам IFBA (это ассоциация ликбокса) оргазмов должно быть три. В сквелче для победы чаще всего хватает одного. В подпольной японской версии фембокса оргазмы не отслеживаются вообще, но там женщины дерутся не на страпонах, а на самых настоящих мечах и часто убивают друг друга.

Конечно, в сквелче и ликбоксе страпон настраивают по-разному.

Ликбокс-настройка низкочувствительна, и достаточная для оргазма стимуляция достигается только при сильных ударах. Именно поэтому ликбокс так жесток – даже если одна фема хочет сдаться, вторая, чтобы одержать победу, продолжает молотить ее до оргазма, который должен быть зарегистрирован судьей через специальное имплант-приложение. Правда, в таких случаях бьют не по жизненно важным центрам, а по пяткам или ягодицам.

Сквелч по внешним признакам больше похож на жесткое порно, полученное микшированием категорий «игрушки» и «БДСМ».

В общем, фембокс – это целая вселенная, куда читатель может теперь окунуться без моей помощи.

Замечу, что вуманистки продолжают видеть в фембоксе призрак патриархии: мол, голые женщины дерутся на дубинах и стонут для мужского наслаждения. Но я, как преторианец и некоторым образом мужчина, хорошо знаю, что мужское наслаждение от этого зрелища ограничено возможным выигрышем в тотализатор, потому что все остальные рецидивы патриархального сознания гасит «Открытый Мозг». Так что давайте не будем валить с женского импланта на мужской.

В «Орлеанской Деве» дрались по правилам сквелча и выступали совершенно голыми.

Я уже говорил, как волновали меня в Претории молоденькие гибкие сокурсницы в телесных трико, фехтующие на мечах и саблях. Конечно, я обречен был влюбиться в этот страшный и прекрасный спорт с первого взгляда. Что и произошло. И даже мое чувство к Герде, в сущности…

Но не буду забегать вперед.

Я играл в фембокс-тотализатор не для наживы. Я проигрывал заработанные мелким шулерством деньги, инвестируя их в прекрасное. Я ставил на девчонок, которые мне нравились.

Именно в «Орлеанской Деве» я и увидел это существо впервые. Вернее, двух этих существ.

* * *

Первое сидело в специально освобожденном ряду у октагона – на ворохе цветных подушек, мягкое как разваренный овощ, жирносисястое, с завитыми волосами. Татухи, покрывавшие его кожу, были самого радикального вида, но в уголовном отношении не преследовались.

Существу было хорошо за шестьдесят. Однако на шее у него висела грумерская кукуха со звездами в золотых венках. Почти такая же поколенческая фишка, как у меня самого. Из чего следовало, что существо желает числиться вечно юным.

Как вы, наверно, уже догадались, это был Люсефедор.

Я понимаю, что по нормам современного языка писать про него следует так:

Люсефедоре быле старыме толстыме евнухоме, перешедшиме на женские гормоны (свое прибор, или, как сплетничали столичные медиа, приборчик, оне давным-давно принесле в жертву Прекрасному Гольденштерну по принципу «на тебе боже, что мне негоже» – и сделале из освободившихся тканей искусственную вагину-прайм с живыми нервными окончаниями, фотографии которой регулярно всплывали во всех светских медиа в разделе «Твое здоровье».

Но медицинские процедуры никак не повлияли на самоидентификацию Люсефедора. Он требовал, чтобы при общении с ним употребляли мужские местоимения, и считал себя не обычным крестострелом, а андрогиномстрелкой. Один из ассистентов постоянно носил за ним черный чемодан с разнокалиберными нейрострапонами. Близкие друзья амбивалентно называли его Люсиком.

«Мужчина, ставший женщиной, чтобы стать настоящим мужчиной – диалектическая спираль с гарантированной контрацепцией», как отчеканил один обозреватель. Другие утверждали, будто изначально у Люсефедора был очень маленький пенис, за что он страшно отомстил природе.

Чего еще вы ждете от музыкальной критики? Легендарный продюсер был известен не меньше самых крутых вбойщиков, поэтому я узнал его сразу. Его небинарное имя помнили все, кто так или иначе крутился вокруг крэпа или вбойки. Встретиться с ним для прослушки было всеобщей мечтой.

Про отношения Люсефедора с его подопечными ходило много слухов – но о ком они не ходят? Лично я не почувствовал ничего порочного в его скользнувшем по мне холодном взгляде. Мне вообще показалось, что он смотрит не на людей, а сквозь них.

Второе существо понравилось мне гораздо сильнее.

Рядом с Люсефедором сидела красивая девочка лет двадцати в красном комбинезоне из симу-кожи.

Я много раз видел ее на светских фотографиях рядом с Люсиком. Это была его секретарша-телохранитель Герда, работавшая иногда с подопечными босса как муза. В этом качестве она ценилась в профессиональных кругах, но не стримила ни с одним вбойщиком на постоянной основе.

Красота, как известно, в глазах смотрящего, так что не буду особенно описывать Герду. Скажу только, что она была среднего роста, худая, с темными волосами до плеч. Ее фигура была сухой и тонкой, с великолепно развитыми мышцами. Остальное, боюсь, будет объективно не до конца.

Люсефедор, кажется, не имел с ней никаких отношений, кроме рабочих (что было бы сложно допустить, будь его телохранителем симпатичный молодой человек), но держал ее рядом для того, чтобы все думали, будто и такие отношения в его жизни есть тоже.

Люсик с Гердой отсмотрели два боя. Девки в октагоне дрались вяло, без огонька. Ясно было, что это унылый договорняк – зрители тратили время и деньги, чтобы местная мафия могла заработать на тотализаторе. Зал, конечно, все понимал и свистел. Люсик тоже плевался и делал мультифингеры судьям и комбатанткам.

После второго боя он даже плюнул несколько раз на пол. Тогда победительница подняла над головой мокро блестящий после схватки нейрострапон, указала на Люсефедора пальцем и крикнула:

– Елду!

В зале засмеялись.

Это диковатое восклицание, пришедшее то ли из тюркского языка, то ли из американского сленга, было одной из традиций фембокса. Победительница вопрошала: сомневаешься в моей победе? Выйди и сразись!

После боя девки делали так часто, иногда обращаясь к какой-то конкретной зрительнице, иногда к залу вообще – и это было частью шоу. Пикантность происходящего, однако, заключалась в том, что вызов послали лично Люсефедору. Это содержало мисгендерный наезд и было по понятиям вбойки жесточайшим оскорблением.

Принять или не принять такой вызов было одинаково позорно. Уже ясно было, что это станет главной темой светских разговоров на следующие две недели.

Но тут произошло неожиданное. Герда, сидевшая рядом с Люсиком, подняла руку и прокричала:

– Елдан!

Это означало, что вызов принят.

Над залом прошла волна веселого возбуждения. Ситуация сразу изменилась – поскольку Герда сидела рядом с Люсиком, все теперь выглядело так, будто бойцуха из октагона вызвала на поединок спутницу Люсика, а та согласилась.

Зрелище обещало быть интересным.

Герда пролезла в октагон и, не стесняясь, несколькими движениями сбросила свою красную кожу. Это вышло очень изящно. Я никогда не видел, как линяет змея – но именно такой образ пришел мне в голову.

На ней остались только крохотные трусики и бюстгальтер из розового кружева. Я решил, что она будет драться в белье, но она сняла его тоже, обнажив крепкие смуглые груди и неизбежный квадратик «адольфыча».

Многие спорят, почему именно эта интимприческа в моде уже столько веков, а по-моему, понятно: оставь надежду, всяк сюда глядящий. Именно под «адольфычем» и вживляют наноприсоски, на которые крепится кнут.

Как она прекрасна, подумал я, боже мой, как она хороша… И как недостижима…

Мема 4

Вбойщик!

Когда тебе в голову приходит мысль «как она хороша и как недостижима», сразу задай себе вопрос, кто будет стирать пеленки и есть ли рядом с твоей съемной халупой фабрика-кухня с отделом детского питания. Молочные смеси, все вот это.

Со мной ничего подобного, слава богу, не случилось. С тобой случится обязательно.

Можно делать детей. Можно вбойку. Во всем есть плюсы и минусы, радости и печали.

Выбор за тобой.

Рядом с Гердой появился ассистент Люсика, сидевший до этого в зале. Он открыл черный кейс, и Герда стала выбирать свое оружие.

Она остановилась на толстом рыжем страпоне с ярко-красным навершием, который был чуть более анатомичен, чем стандартный спортивный снаряд. Рефери осмотрел его, подкинул пару раз на ладони, подключил к своему импланту (я понял это по тому, как сморщилось его лицо) и наконец кивнул.

Пока медичка в белом халате дезинфицировала снаряды и смазывала их лубрикантом, Герда принялась разминаться в углу. Она несколько раз махнула ногами вверх и вбок, разогревая мышцы, и уже по амплитуде и скорости этих движений я понял, что титул секретарши-телохранителя – вовсе не фикция.

Такая фема могла постоять не только за себя. Может быть, какая-нибудь тренированная накачанная бабища крупнее раза в два и сумела бы с ней совладать, но любого мужика с имплантом она урыла бы сразу. «Открытый Мозг» компенсирует гендерные диспаритеты очень строго.

Соперница Герды, мускулистая фема чуть за тридцать с короткой желтой стрижкой, уже не рада была тому, что бросила Люсику издевательский вызов. Герда готовилась драться всерьез. Но метаться было поздно.

Девочки встали в исходные позиции и обменялись традиционным фембокс-салютом – как выражаются любители спорта, «прикинули /Х-слово/ к носу».

Судья дал знак начинать. Они пошли по кругу, внимательно глядя друг на друга и нализывая свое оружие. Так продолжалось минуту или две, и скоро по мерцанию табло, на котором загоралось все больше розовых сердечек и звездочек, стало ясно, что пароксизм близок.

Соперница Герды сделала ложный выпад. Герда отскочила. Соперница сделала еще один, и тут-то все и случилось.

Герда ударила ее ногой в живот – не слишком сильно, но резко. Пока согнувшаяся соперница только собиралась отбить уже пропущенный удар, Герда каким-то образом оказалась у нее за спиной и подсекла ее своим страпоном, с оттяжкой залепив по икрам (я уже достаточно разбирался в фембоксе, чтобы понять, до чего это мастерский ход: Герда одновременно купировала возбуждение соперницы и повышала свое). Когда соперница упала на колени, Герда тут же заломила ей руку, заставив встать на свободный локоть.

– Догги! Догги! – восторженно заорали в зале.

Именно это и произошло.

После пенетрации Герда двинула своим снарядом всего несколько раз, запрокинула голову к потолку и застонала. Над залом пронесся гонг – система засчитала оргазм.

Бой был выигран неправдоподобно быстро. Но я уверен, что к его концу всех мужчин в зале мучила эрекция. Сужу по себе.

Судья поднял к потолку руку Герды, сжимающую блестящий резиновый меч. Зал заорал, зааплодировал, взорвался. Розовая гвоздика ударилась в черную сетку и упала на пол. Цветы продавали у входа, но я редко видел, чтобы их кидали в октагон.

Герда оделась и вернулась на свое место, а зал все хлопал и хлопал. Тогда встал и поклонился Люсик – и сорвал еще один раунд аплодисментов.

Когда вместе с остальными зрителями я шел к выходу, Люсефедор с Гердой еще стояли у буфета. Рядом с ними появился легендарный вбойщик TREX – он тоже, оказывается, сидел в зале, скрывая лицо под капюшоном с рептильным гребнем. Подойти к ним было невозможно из-за кольца охраны.

Люсик и TREX что-то обсуждали. Герда вдумчиво кивала и выглядела совершенно спокойной и расслабленной. Думаю, мужик на ее месте еще трясся бы от адреналина.

– Бойцовая фема – это круто, – пробормотали рядом в толпе.

Кто ж спорит… Я хотел задержаться, чтобы еще немного поглазеть на звезд, но меня мягко толкнул в спину охранник:

– Проходим, товарищи-бояре, движемся к выходу…

Я определенно не принадлежал к тем, кому можно было пройти за сердобольское оцепление. Но именно в этот момент я дал себе слово, что когда-нибудь окажусь на месте TREXа, а Герда будет глядеть на меня, слушать – и с улыбкой кивать моим словам.

Вот это и был ручеек, из которого родилась полноводная река под названием KGBT+.

* * *

Я ходил в «Деву» много месяцев, пытаясь познакомиться с кем-нибудь из центральной тусовки. Но вбойщики были недостижимы.

Несколько раз я видел уже известного мне DDDD – он тоже был фанатом фембокса. Приходили CCTV и USSR (ники из позднего карбона вошли в моду уже тогда). Но вбойщиков окружала свита – бритые накачанные девки, сердоболы-бескепочники и прочий опасный люд. Лезть напролом не стоило, надо было ждать.

И мне наконец повезло. Причем не в «Деве», а на работе.

Уходя из пустой «Головы» после ночной смены, я заметил в гардеробе одиноко висящий темный плащ с пластиковым капюшоном-шлемом в виде рептильного черепа.

Такой плащ был только у одного человека. TREX. Известнейший вбойщик, посол рептильных энергий, великий мастер дарк-хоррора. Именно его я видел в тот памятный день в «Орлеанской Деве». Сегодня охраны с ним почему-то не было.

TREX пришел после стрима один и сидел теперь в чайном зале. Я понял, что это мой шанс – и другого может не появиться.

Поднявшись наверх, я перехватил у официанта поднос с его заказом (баранки с икрой и маслом, жареный подсолнух, пуэр). Это стоило мне пять боливаров. Думаю, это было лучшим вложением капитала в истории.

Я знал про TREXа все. Хоррор-эффекты в его вбойках достигались главным образом за счет глубокой имплант-стимуляции рептильного мозга, но TREX не любил, когда об этом вспоминали. Поэтому я сразу сообразил, как подъехать к нему правильно.

Поставив перед ним поднос, я склонился в услужливом поклоне и спросил:

– Скажи, Треха, а как ты придумываешь такие образы? Такие потрясающие темы? Как тебе удается каждый раз меня напугать? Я всякий раз себе говорю – ну, я последний раз повелся. Но ты все делаешь опять… Каким образом?

Я назвал его «Трехой», потому что это было одной из форм его имени: с одной стороны, латинское «тиранозавр-рекс», как и положено рептильному имперсонатору, а с другой – намек на максимальную допустимую по закону об AI когнитивность в три мегатюринга. Самые дорогие крэпофоны так и называли – трехами. TREXу нравилось, когда фаны читали его имя по-русски. Это было секси, потому что ассоциативно напоминало о парковом крэпе.

TREX был укуренный, усталый и благодушный. Мой вопрос, уже содержавший зародыш лестного для него ответа, ему понравился.

– Как вбил Yo ASS, работать над вбойкой означает в первую очередь работать над своим духом, – сказал он и жестом пригласил меня за чайную доску.

Невиданная честь.

Я сел рядом. Он спросил, кто я и почему тут работаю. Слово за слово, и я рассказал, что в моем черепе стоит настоящий преторианский имплант, но сам я уже свободный человек.

Может быть, из меня выйдет вбойщик? Я здесь каждый день, сказал я. Жду своего шанса…

TREX посмотрел на меня с интересом (вернее, на мой череп, словно мог видеть сквозь кость) и обещал, что завтра поговорит обо мне со своим продюсером. Потом он уснул. В зале появился старший официант, увидел меня – и с шипением отогнал от чайной доски.

Следующие несколько дней TREX в «Голову» не приходил. Я решил, что он забыл о нашем разговоре.

Но через неделю ко мне подошел угрюмый сердобол-бескепочник, под глазом которого зеленели три татуированных слезы, подчеркнутые волнообразными линиями (убил трех человек в сибирской ветроколонии, расшифровал я), и сказал:

– Идем.

Мы вошли в VIP-зону, приблизились к самому дорогому чилл-ауту, бескепочник шепнул что-то охране – и втолкнул меня в разрисованную революционной символикой дверь.

Я никогда не был в гемо-кабинетах прежде. Место походило на медицинскую лабораторию, где устроили сквот по эскизам театральных художников, но у дальней стены лаборатория дала последний бой и не позволила сквоту поглотить себя полностью. Там, на сдвоенной медицинской кушетке, лежал ОН. Люсефедор собственной персоной – усталый, синий от излишеств, опутанный медицинскими шлангами. Сегодня, похоже, он не добавлял в свой кровоток никаких веществ (что часто делали на этих машинах).

Люсик просто чистился.

* * *

Люсефедор посмотрел на меня. Вернее, на стену за моей спиной – так мне показалось.

– Ты бывший преторианец? – спросил он слабым голосом. – Тебя отчислили?

– Из Претория? Да.

– Код импланта?

Я назвал код. Люсефедор, видимо, вышел на связь с какой-то базой данных. Несколько секунд он молча моргал, потом кивнул.

– Имплант перепрошили? Заблокировали?

– Нет, – ответил я.

– С такими раньше не отпускали.

– Я рядовой запаса. Судимостей нет.

– А. Тогда понятно. Как тебя зовут, рядовой запаса?

– Салават.

– А я Люсик, – сказал он. – Ты в курсе, я думаю.

– Конечно, – хихикнул я.

– Сейчас мы тебе устроим это… Слепое прослушивание.

– Где?

– А прямо здесь.

– Но я же не готовился.

– Не ври, – сказал Люсефедор. – Все, кто ходит в «Голову», готовятся. У всех есть готовые вбойки. Десяток или больше. Просто я не каждого слушаю.

Люсефедор, конечно, был прав.

Демо-врубы у меня были заготовлены давно, часть еще в преторианской казарме: готовые эмоциональные торпеды, которые мне не терпелось опробовать на каком-нибудь приблудном судне. Но я и надеяться не смел, что в моем прицеле окажется главный авианосец вбойки. Сам Люсефедор.

– А почему слепое?

Мой голос прозвучал так слабо, что я испугался.

– Мы тебе глазки завяжем, – сказал Люсик нежно. – Чтобы ты не видел, кто тебя слушает. И готовился ты тоже зря. Про свои заготовки можешь забыть. Я дам тебе рандомную тему.

Случайная тема радикально усложняла задачу. Но я был готов сражаться за свое будущее и на таких условиях.

– Давайте, ребятки, – прошептал Люсефедор.

Эти слова были обращены уже не ко мне, а к ассистентам, слушавшим его через кукуху.

Открылась дверь, и в комнату внесли древний желтый пульт для вбойки с большими черными «L» по бокам.

Это была легендарная машина, известная мне по гламурным фотографиям и сплетням. Специальная модель для прослушивания, не транслирующая вбойку дальше комнаты кастинга, но имитирующая ауру большого концерта, где много умов светятся и содрогаются в унисон. Прослушка на этом аппарате была настолько судьбоносной процедурой, что вбойщики называли его гильотиной.

Это и к лучшему, подумал я, что меня не предупредили. Знай я, что впереди, наверняка не спал бы всю ночь. А если бы мне сказали про рандомную тему, не пришел бы вообще.

В комнате тем временем появилась Герда. На ней был черный комбинезон из симу-кожи, а в руках она держала навороченный крэпофон.

Она глянула на меня и улыбнулась – вежливо, но без интереса. Ну да, она же не помнила нашей встречи. Если считать это встречей.

– Герда тебе сыграет, – сказал Люсефедор. – Но прежде… Не оборачивайся.

Прошла минута, и кто-то еще вошел в комнату – как мне показалось, сразу несколько человек. Ко мне подошли сзади и завязали глаза мягкой шелковой лентой.

– Зачем это?

– Я же объяснил, – хохотнул Люсефедор, – прослушивание слепое. Тебе не все положено знать, солдат. Готов?

Я пожал плечами. Это движение, кажется, получилось у меня слишком нервным и резким – в комнате засмеялись. Люсефедор сказал:

– Герда, расслабь парня.

Герда включила свой крэпофон, и я услышал приятный недорогой бит из тех, что парковые мальчики продают друг другу по десять боливаров… Нет, пожалуй, по двадцать, подумал я через минуту. Или даже по тридцать – бит звучал чуть самопально, но нежно ласкал душу, и это было самое то. Вот именно под такой звучок и открывают молодые таланты.

Герда знала свое дело.

Я почувствовал, что на имплант пришел запрос на подключение. Это была преторианская частота, и я не сразу сообразил, что стучится Люсефедор. Оказывается, его желтая гильотина умела говорить и так.

– Разреши коммутацию, – сказал Люсефедор.

Я разрешил – и имплант мгновенно договорился с пультом.

Все вбойщики описывают секунду после своего первого подключения как нечто чудесное. Теперь я понял почему.

Это было как осознать себя во сне, когда темнота перед глазами становится прозрачной и превращается в бесконечное пространство.

Со всех сторон меня окружал огромный, невидимый, но ощутимый каким-то еще способом зал со свидетелями. Стадион размером с космос. И, хоть машина Люсефедора просто имитировала его, переживание и правда было поразительным. Сказать, что оно мне понравилось – ничего не сказать. Меня назначили центром Вселенной.

Видимо, я пошатнулся. В комнате опять засмеялись.

– Потанцуй минуту, – сказал Люсефедор, – а потом начинай. Твоя тема… э-э-э… Девственность.

Я начал танцевать на месте, вглядываясь в темноту. Танцевал я так себе, и мои невидимые зрители наградили меня новыми смешками. Но я уже зацепил обратную связь и сообразил, почему мне дали такую тему.

Моя неумелость казалась этим искушенным людям такой же трогательной и прелестной, как не до конца совершенный бит. Наверно, я действительно чем-то напоминал девственника.

Что неудивительно – я им и был. Во всех смыслах.

– Девственность, – прошептал я, раскачиваясь на месте. – Девственность… это действенность! Действенность! Действенность это девственность!

И тут случилась моя первая вбойка.

Когда делаешь что-то в первый раз, только тогда и делаешь это по-настоящему. Потому что во второй и в третий раз движешься уже не в неизвестность, а повторяешь знакомый маршрут, стараясь наступать в оставленные прежде следы. Даже на уже встреченные прежде грабли. Это безопаснее. Именно так мы выживали последние сто тысяч лет. Но ничего нового на этом пути ты не откроешь, потому что все было уже найдено в самый первый раз. Еще Адамом.

Я слетел с мысли, но чувствовал, что у нее есть хвост. Минуту или две я просто танцевал, вслушиваясь в воображаемый стадион, а потом меня вштырило опять. Я увидел продолжение и сразу вбил его:

Поэтому мы живем только тогда, когда делаем что-то в первый раз. Чудо в том, что на самом деле мы все и всегда делаем в первый раз, поскольку мир постоянно меняется вместе с нами. Но мы про это не задумываемся. Вместо нас начинает жить память о том, какими мы были вчера. Мы передаем свою власть над реальностью привычке и засыпаем. Исчезаем. Часто на всю жизнь. Мы вроде бы живы, но соглашаемся умереть, потому что так безопаснее… Это и есть единственная смерть, какая бывает. А жизнь – только то, что происходит впервые. Каждый раз, когда мы, не боясь боли, разрываем слипшиеся веки и вдыхаем режущий воздух нового.

Вот как сейчас…

Открывшаяся мне мысль – как всегда бывает при четком врубе – походила на золотой колодец истины. Я знал, что золото нельзя будет взять с собой и посетившая меня ясность исчезнет точно так же, как исчезают после вбойки любые вайбы, но секунда была прекрасной. Это происходило со мной впервые, и я жил, я по-настоящему жил…

Вместе со мной жили мои слушатели. Вернее, слушатель. Пригрезившийся мне космический стадион был симуляцией: его заполняла бесконечная толпа Люсефедоров, чудесным образом размноженных желтой машиной. Их пробило вместе со мной. И теперь на меня со всех сторон струилась их нежная благодарность.

Это было как любовь. Даже лучше – как свидание с богом. С тем богом, который живет в каждом человеке, но очень редко выглядывает из своей скорлупы. Я сумел его разбудить.

Это была вбойка.

Гильотина отключилась от моего импланта. Невидимые гости заскрипели сапогами, покидая комнату, потом громила-сердобол снял с моих глаз повязку, и Люсефедор ладошкой сделал мне знак выйти. Он даже не поглядел на меня.

Но я не волновался.

Я знал, что прошел прослушку.

Я стащил его с думки, а затем прострелил навылет.

Я все-таки был преторианским переговорщиком – и хорошо знал, чем успешная операция по промывке мозгов отличается от неудачи.

* * *

Через три дня после прослушивания Люсефедор прислал за мной щегольскую телегу на пневморессорах.

Гнедой очипованный мерин-трехлеток. Кучер в ливрее самых криптолиберальных цветов – но в красном сердобольском колпаке с улан-баторским хвостом, чтобы никто ни в чем не сомневался. Синтез двух полярных сторон русского бытия, достигаемый только на очень большой высоте (или в моей душе). High life. Мне искренне казалось, что прохожие глядят на меня с завистью.

Люсефедор жил в большой усадьбе под Москвой. Это был просторный и декадентски роскошный деревянный дом с двумя флигелями, где гостили, а иногда и жили продюсируемые им крэперы и вбойщики.

Они не смешивались: вбойщики тусили в приземистом северном флигеле, крэперы – в южном, украшенном высокими башенками с флюгерами. Медиа создали из этого целую мифологию.

Крэперов, например, называли «флюгерадъютантами», и все понимали, что это значит. От вбойщика за такое погоняло можно было получить в зубы, но сами вбойщики обожали обзывать друг дружку флюгерами во время своих баттлов.

Я думал (вернее, надеялся), что меня отвезут на север. Но телега подвезла меня прямо к главному входу. Это была высокая честь, хотя символический смысл происходящего пока ускользал.

Меня провели на второй этаж – в пустую комнату с диванами и кальянами.

Место впечатляло.

По дворянскому обычаю (у Люсефедора для этого статуса хватало лошадей и холопов в одной только малой конюшне) стену украшала фреска на тему сердобольской революции – бро кукуратор в сером френче палил из нагана в веером разлетающихся от него Михалковых-Ашкеназов, а последний из царственных клонов заносил над его спиной руку с отравленной иглой.

Композиция была стандартной, но искусство художника проявлялось в деталях: еле заметный розовый след монаршей туфли на лице будущего вождя, прозрачно-сизый дымок над вороненым стволом, объятая ужасом болонка на руках министра двора, искаженные лица придворных, нежные полутона тронного зала и глядящий на все это из клетки щегол, выписанный с каким-то совсем уж запредельным мастерством. Такой фреске было место в музее.

Впрочем, обстановка не уступала по роскоши любому музею. Я не посмел коснуться шелкового дивана (их здесь было несколько) и сел на табурет у окна.

На ближайшем диване лежала раскрытая бумажная книга – еще один знак роскоши и стиля. Я осторожно взял ее в руки и прочел заглавную строку, отчеркнутую неровной красной линией:

Евреи распяли Христа, геи застрелили Пушкина, а лесбиянки разбили мое сердце…

Это были «Зумерки Кумиров», знаменитые воспоминания Г. А. Шарабан-Мухлюева о блогерках и секс-работницах, обслуживавших его в позднем карбоне. Книгу, понятно, я не читал, но видел пару снятых по ней порно-иммерсивов.

Я осторожно положил книгу на место – она, скорей всего, была декоративным элементом наподобие букета в вазе, и этот как бы собственноручный отчерк запавших в душу слов тоже был частью дизайна. Меня наверняка снимало сразу множество камер, так что на всякий случай я повернулся к окну.

Вид на лес и реку был великолепен, и я до того загляделся на природу, что не заметил момента, когда Люсефедор вошел.

– Эй! Солдат! Или как тебя?

На нем был пестрый халат и бигуди. Это, если верить легендам и сплетням, тоже считалось хорошим знаком, хотя и несколько двусмысленным. Скажем так, хорошим для крэпера.

Я вскочил на ноги.

– Салават.

– Ага, – сказал он. – Я помню, что на «солдат» похоже. Но это неважно. Ник у тебя будет другой.

– Какой?

– Сейчас мы как раз над этим работаем.

Кто именно работает, я на всякий случай спрашивать не стал. Люсефедор развалился на шелковом диване и указал мне на противоположный.

– Садись, беседа долгая. Кальян хочешь?

Ты туманишь вообще, или как?

– Нет, – ответил я и деликатно присел напротив. – Со специмплантом от тумана другие эффекты.

Это было отчасти правдой, но последний год я все равно туманил как сердобол. Просто мне не хотелось делать это во время важного разговора.

– Очень хорошо, – сказал он. – Я тоже не особый любитель. Это для гостей. Мы тебя проверили, по анкете вопросов нет. Ты знаешь, чем я занимаюсь?

– Кто же вас не знает.

– Тебя. Давай сразу на ты, потому что общаться придется много. Я не об этом. Ты знаешь, чем именно занимается продюсер?

Я пожал плечами.

– Начинающие вбойщики думают, – сказал Люсефедор, – что достаточно выйти на сцену, взять зал в какой-нибудь плотный вруб, и мир твой. Да, мальчик, он твой. На те пятнадцать минут, пока твой вайб еще катит. А потом мир уже не твой, понимаешь? Стрелка часов чуть повернулась, и про тебя забыли все мозги, где ты только что побывал.

Я кивнул. Мысль была довольно простой, но, если честно, не приходила мне в голову.

– Битва каждый раз начинается с нуля, – продолжал Люсефедор. – Поэтому важна стратегия. Если она верна, за пятнадцатью минутами славы придут другие пятнадцать минут, потом третьи, а дальше цитировать будут уже не Энди Уорхола, а тебя. Стратегию придумывает продюсер. Его нужно слушаться как папу в детстве.

– Меня воспитывала мама, – сказал я и тут же смутился, потому что это могло прозвучать намеком на гендерные особенности моего собеседника. – Я в том смысле, что папу я не слушал.

Люсефедор ухмыльнулся. Он заметил неловкость, но она его позабавила.

– Меня будешь, – сказал он. – Я хочу взять тебя на новый проект. Очень денежный и серьезный. Если справишься, решишь все свои материальные вопросы. Вплоть до банки.

Я знал, что такое говорят каждому начинающему крэперу, и не слишком развешивал уши. Но все-таки изобразил на лице благоговение.

– Понимаю…

Люсефедор, похоже, опять прочитал мои мысли.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Ты думаешь, что я тебя развожу на панч, как крэпера, и пудрю тебе мозг. Но я, во-первых, панчую только с фемами. Во всяком случае, официально. А во-вторых, мне крэперов и так хватает. Вон, сходи на юг, погляди сам.

– Верю, – сказал я. – Вернее, знаю.

– Мне от тебя в личном смысле не нужно ничего, – продолжал Люсик. – А банка у тебя действительно будет, если справишься. Поэтому накрасился ты зря.