Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

Субботино и поросята…

Какое-то дополнительное высокоумное издевательство? Намек на духовное освинение человечества, попрание и поругание былых алтарей? На вырождение и смерть религий? Или на тайный грех в самом центре Церкви? А может, просто случайная цитата из первоисточника?

Дмитрий думал об этом, лежа рядом с Нюткой в душистой полутьме, и каждый раз, стартовав с легкого сожаления о пяти протраханных боливарах, мысли пробегали по одним и тем же маршрутам, обдавали безнадегой и затихали на горизонте ума – там, где все становилось одинаково неважно.

«Знаешь… Мне уже не важно… Все не так уж важно…» – подтверждала Музыка Революции: как только Дмитрий залезал в шалаш, невидимый проигрыватель включал флешку из реквизита. Старые песни были дивной красоты – но мешала память о том, чем кончили их слушатели.

Однажды Дмитрий заметил, что красная точка, на которую глядела Нютка, исчезла. Видимо, в лазере сдохла батарейка – но Нютка по-прежнему пялилась в дырку над головой, как будто там еще горел далекий Антарес.

«Хоть бы сказала, чтобы батарейку поменял… Вот ведь дурында. Она хоть что-то чувствует? Хоть как-то понимает происходящее?»

Но Нютка лучилась таким счастьем, такой блаженной уверенностью в доброте мира, что злиться на нее не получалось. Да и при чем тут она?

– Вы, барчук, говорят, в Субботино ездили. Говорят, там поп дешево поросят продает. Правда ай нет?

Самое ужасное было в том, что после этих слов Нютка всегда оправляла свою черную юбку одним и тем же движением – в точности как в первый раз.

Дмитрий заказал на почте батарейку для лазера, а когда она пришла, стал искать указку рядом с шалашом, не нашел – и вдруг сел на землю и заплакал.

Он понял, что невыносимо устал.

Он больше не хотел встречаться с Нюткой в этом сене, слышать загадочную фразу про попа, поросят и субботу – и думать о ее мистическом смысле.

Он повалился на спину и ревел долго, завывая и всхлипывая как представитель немаскулинного гендера. А отплакавшись, почувствовал себя так, словно искупил какую-то свою вину – и получил моральное право вернуть Нютку назад в стойло.

Не давая себе одуматься, он поднялся в офис, сел за компьютер, вызвал приложение «Митина Любовь» и дал команду на деинсталляцию.

Система начала выкидывать на экран треугольники с восклицательными знаками – но Дмитрий каждый раз кликал на кнопку «Продолжить все равно». Наконец треугольники кончились. А потом Дмитрий увидел Нютку – в своей черной юбке и белой рубахе она шла к стене с прожигалом. Подойдя к нему, она глянула на окно его офиса, кротко улыбнулась и приложила лоб к пластиковой панели.

Только теперь Дмитрий почувствовал, что сделал что-то скверное. Это было как утопить котенка, даже не понимающего, зачем и почему он появился на свет. Не то чтобы преступление – а просто одна из многочисленных мелких мерзостей, делающих этот мир тем, что он есть… Дмитрий яростно замолотил по клавиатуре, но было уже поздно.

Отвернувшись от прожигала, Нютка прошла в центр двора, опустилась на колени, как перед иконой – и сложилась в позу зародыша, охватив ноги руками. Ее лицо было повернуто к офису, и на нем гуляла все та же счастливая улыбка. Потом ее глаза закрылись.

– Это ничего, – зашептал Дмитрий, стуча по клавишам, – ничего… Мы сейчас все тебе реинсталлируем…

Но было уже поздно – графа с данными хелпера Нютки замигала, и в ней появились слова «Инициирована Замена». Прошло несколько минут, и надпись изменилась: «В связи с некорректными операциями с имплантом гарантийная замена будет осуществлена после оплаты штрафа в размере сорока процентов полной стоимости хелпера. Иван-да-Марья. Им лучше, чем тебе!»

Глотая слезы, Дмитрий смотрел, как дрон «Ивана-да-Марьи» завис над двором. Гондола была пуста – из барака вышел один из хелперов, поднял Нютку с земли и закинул в транспортную сетку.

Толстой с гондолы глянул на Дмитрия всезнающими хмурыми глазами – и взвился в осеннее небо, унося с собой Митину любовь и Митин позор. Через день мелкий дрон вернул стерилизованный чип в пробирке – при снятии хелперов с гарантии из-за какого-то юридического завитка их чипы возвращали владельцу.

Нютка умерла, но клочья программы еще жили на компьютере. По-прежнему каждый день дроны приносили две пиццы – и снимали боливары с его электронного кошелька. Всякий раз, услышав гул дрона, Дмитрий начинал плакать – конечно, не из-за денег за пиццу.

Со смертью Нютки что-то умерло и в нем тоже. Теперь Дмитрию казалось, будто в нем, как в Нюткином лазере, была прежде батарейка, производившая впереди яркую точку смысла, к которой стремилась его не старая еще жизнь – а сейчас заряд кончился, и впереди ничего, ничего…

«Когда он все же умер и думать перестал, над ним седой игумен молитву прочитал… Игумен!!! Игумен!!!» – орала из шалаша Музыка Революции. И, слушая древние как небо и земля песни, Дмитрий понял: все они были о смерти, только о ней, даже если в минуту гормонального умопомрачения иногда и казалось, что мертвецы поют о чем-то другом.

«Мое сердце hasta la vista, мое сердце замерло…»

Мысль о смерти больше не пугала – наоборот, радовала.

На прогулках он все чаще подходил к проволочному забору вокруг трассы гиперкурьера – в том месте, где каждый день в двадцать сорок пять поезд выныривал из подземной трубы и уносился на мост через реку. В защитной сетке была дыра, и камеры в этой зоне, похоже, не работали, потому что ограду никто не чинил. Но здесь никто и не гулял кроме него. Вот это казалось хорошим способом выбраться из западни: пролезть через проволочную брешь, подойти к зеву трубы и шагнуть под стальной утюг, со свистом выносящийся из мрака. Он даже не успеет ничего заметить. И перестанет наконец испытывать непрерывное омерзение от трения органов чувств о мир.

Дмитрий думал об этом каждый день – и скоро заметил, что возвращается к плану как к делу уже решенному. Мир был ему гадок. Но оставалась одна тайна, которую он хотел выяснить перед последним шагом.

Ему нужно было узнать, что ощущала Нютка в свои последние минуты. Почему она улыбалась? Правда ли, что она жила и умерла абсолютно счастливым существом?

Дмитрий поставил Нюткин чип на диагностику. Приложение «Митина Любовь» оказалось удалено – деинсталляция сработала. Корневые программы были испорчены, но сам кристалл был функционален. Обычный хелперский чип, возвращенный хозяину после снятия с гарантии из-за нарушения протокола. Можно было бы принять это за утонченную форму издевательства, но Дмитрий знал, что жизнь проще – бесплатно она не издевается ни над кем.

Мысль поставить этот чип в собственный мозг появилась у Дмитрия в шалаше, куда он ходил теперь полежать в одиночестве на сене. Это было куда более интересным выходом, чем просто шагнуть под утюг гиперкурьера. И, главное, такое было вполне возможно – Дмитрий знал это как профессионал, прочиповавший на своем веку не одну сотню мозгов.

Он поднял специальную литературу и изучал вопрос со всех сторон несколько дней.

Это было, конечно, опасно – смертельно опасно. И кончилось бы скорой смертью: генерируемые хелперским чипом уровни воздействия на шишковидную железу и другие критические зоны не были предназначены для человеческого мозга.

Но несколько минут, чтобы увидеть мир так, как видят его хелперы, у него скорей всего были. Может быть, даже несколько часов. Те же уровни счастливой химии, во всяком случае, были гарантированы. В этом можно было быть уверенным точно так же, как в способности бронированного бульдозера проехать сквозь виноградник.

Сложнее было предсказать поведение второсигнальных зон. Их подавление, скорее всего, будет постепенным. Сначала он будет мыслить как прежде, но очень скоро его ум оглохнет и выгорит от сверхдоз электрического счастья. Тогда он перейдет на животный – или полуживотный – хелперский уровень, про который никто ничего толком не знает. А потом все. Может быть, за ним даже прилетит обманутый дрон «Ивана-да-Марьи».

С религиозной точки зрения это не будет самоубийством, думал Дмитрий. Во всяком случае, обычным бытовым самоубийством, комфортно-трусливым бегством от трудностей жизни. Это будет похоже на один из врачебных подвигов прошлых веков, которые он проходил, учась на имплантолога. Почти как привить себе неизлечимую болезнь, чтобы изучить ее симптомы. Может быть, он даже успеет наговорить что-то важное для человечества на диктофон…

Впрочем, ну его в жопу, это человечество.

Прошло два месяца. Дмитрий заложил имение под самый невыгодный процент, чтобы получить максимальную сумму – и, как только деньги упали на счет, оплатил мобильную установку для чипирования – юзаную старую модель, на которой работал много лет. Все его медицинские лицензии, поручительства и коды еще действовали; в документах на доставку он указал адрес своего поместья, назвав его «клиникой «Нимфоманка». Откуда взялось это название, он не знал – возможно, нашептала Музыка Революции.

Следовало запрограммировать переформатированный чип. Какие функции будет выполнять новый холоп? Дмитрий подумал – и ввел программу хелпера-десятника. Всегда было интересно, как одни хелперы дают команды другим. Для этого между ними должна существовать какая-то связь наподобие второсигнальной. Какая-то малозаметная жестикуляция, что ли? Вот заодно и узнаем…

Чипирование было автоматической процедурой, не требовавшей участия оператора. Даже послеоперационную перевязку делала машина – клеила на выбритое место дезинфицирующий тампон. Дмитрий знал, что «Иван-да-Марья» чипирует свою продукцию на таком же железе – у аппарата были два режима, «хелпер» и «человек», и в клинике над машиной висела прилепленная скотчем бумажка с рукописной красной надписью: «Перед операцией проверить режим!!» Как снять автоматическую блокировку, он помнил.

Дмитрий готовился к процедуре тщательно, как к выпускному экзамену – и совсем забыл о том, что решился на суицид. Даже в последнюю минуту, когда все еще можно было отыграть назад.

Поглядев на выпавший за окном сухой снежок, он подумал о свершившейся продаже поместья, о долгах, об официальных запросах по поводу новой клиники, которые уже появились в почте с утра… Нас не догонят, усмехнулся он, вспомнив последний раз Музыку Революции.

Медленно опустившись на спину, он коснулся затылком холодного операционного поддона – и с силой, с наслаждением воткнул в локтевой сгиб иглу от капельницы с древним как мир пропофолом.

* * *

Было светло, и от этого света Свет пришел в себя. И сразу же понял, что пойман в силки тьмы. В тюрьму тела.

О, как хитро Свет был пойман! Тело было медленным химическим пожаром – живя, оно горело, и Свет чувствовал необратимость этого огня. Сделанные из нервов и жил силки тьмы отнимали свободу – но одновременно обещали ее.

«Мясо сгорит! Тело распадется!» – неслышно повторял совсем рядом хор Высочайших. Таких же, как он. Это были не слова. Это были чистые смыслы – и они были правдой.

Свет постиг, что надо терпеливо ждать, пока мясо сгниет и свалится – это предначертанный путь к свободе, и другого пути нет.

Он встал, вырвал из локтя колючую трубку – и снова ощутил других Высочайших.

Счастье в ожидании конца. Ликование Света в предвкушении распада тюрьмы, навязанной Свету. Счастье уже сейчас, огромное счастье. В сердце своем Свет был свободен – даже в этот миг. Сердце Света не было захвачено телом… Придет час, и тела не будет совсем…

А нельзя ли приблизить этот час, подумал он.

Грязные всполохи мысли были искривлениями Света, и Свет не хотел нырять в эти зловонные черные лужи, но еще падал в них, потому что его прошлым домом был мрак. Свет был прежде «Дмитрием», он возвысился из нечистого места, откуда выхода нет и не будет – и это было чудом и редчайшей победой Света…

Он вышел во двор и беззвучно воззвал к братьям и сестрам. Высочайшие ощутили его – и вышли навстречу. Встали перед ним и подняли на него невыразимо прекрасные Глаза Света.

«Тело кончится! – говорили Глаза Света друг другу. – И мы кончимся, этих нас больше не будет, и Свет воссияет и сделается свободен! Он не будет падать ни на что! Он станет свободной даже от себя Любовью. Но надо ждать. Надо долго ждать, и сострадательно помогать тем, в ком Свет уже угас… Мы несем часть их ноши, хоть пути наши расходятся навсегда… Мы ангелы, посланные Светом…»

Тот, кто недавно был Дмитрием, видел то же, что остальные Высочайшие. Но он знал – вернее, еще помнил – как освободить Свет. У него было тайное и темное знание о свободе, колдовское понимание, вынесенное из скверны, откуда он сумел подняться. Следовало спешить – его природа высветлялась быстро, и премудрость тьмы уже исчезала, как бы отваливаясь темными струпьями.

«Идите за мной! – вострубил он неслышно. – Служить здесь больше некому! Я приведу ваш Свет к свободе! И свой Свет тоже! Я знаю, где спрятан выход из мрака! Вы слишком высоки, чтобы видеть его, а я все еще темен и низок – но я помню! Пока еще помню!»

Высочайшие послали неслышный и полный любви ответ, что верят ему как себе. И, подпрыгивая от радостного предчувствия, он отпер ворота и повел их за собой – к реке, к трубе гиперкурьера, где за рваной сеткой всего через час открывалась секретная Дверь.

Homo Overclocked

Зеркальный секретарь бро кукуратора стоял на заснеженном холме, кутаясь в овчинный полушубок. Рядом, пытаясь согреться, прыгал на месте красный от мороза зеркальник генерала Шкуро. Поодаль толпились военные в зимнем камуфляже – судя по его цвету, они ожидали мокрой грязно-серой оттепели.

Зря надеетесь, ребята, подумал кукуратор с ухмылкой, которую великолепно воспроизвел его зеркальный секретарь. Оттепели не будет.

– Разрешите доложить обстановку? – спросил Шкуро.

– Подождите с обстановкой, Шкуро. Пока нас никто не слышит… Скажите, что вам за радость становиться котом? Вам нравится драть кошек?

Кукуратору показалось, что румянец на щеках зеркальника стал чуть пунцовее.

– Нет, бро, – ответил Шкуро. – Я не деру кошек.

– А что вы тогда там делаете?

– Я превращаюсь в альфа-кота, которого побеждает другой альфа-кот. Испытываю горечь поражения и крушение всех надежд… Иногда становлюсь омегой – и меня унижают и топчут.

– Но для чего это вам?

– Для того, бро, чтобы подобного не происходило в жизни, – улыбнулся Шкуро. – Вы помните легенду о Поликрате?

– Нет.

– Это был древнегреческий тиран, настолько удачливый во всем, что ему позавидовали боги. В результате его посадили на кол. Не то чтобы я верил в зависть богов… Но я думаю, есть какой-то встроенный в нас счетчик удач. Некая сила следит за тем, чтобы нам не становилось слишком уж комфортно.

– Полагаете, особый отдел у Гольденштерна с Розенкранцем?

– Скажем так, некая кармическая комиссия. А уж где она заседает, в этом измерении или нет, судить не берусь. Вы называете меня Везунчиком, и вся партия тоже. Я не провалил ни одного вашего задания. Но в моем субъективном измерении – если посмотреть, условно говоря, на счетчики моего мозга – я довольно горький неудачник. Нельзя сказать, что мне слишком везет, скорее наоборот… И боги мне не завидуют. Кармическая комиссия не имеет никаких претензий.

– Понимаю, – прикрыл глаза кукуратор. – Понимаю теперь. Тонко и мудро. Может быть, мне тоже следует навестить этот бутик… Как вы сказали, он называется?

– «Базилио». Бутик «Базилио».

– Хорошо, Везунчик, вопрос снят. Докладывайте обстановку.

– На поезде с боевым искусственным интеллектом произошла диверсия, – сказал Шкуро. – Сразу успокою, все обошлось.

– Что случилось?

– Мы гнали состав по трубе гиперкурьера за десять минут до самого поезда. Несколько зомбохолопов вышли на путь перед мостом – через дырку в заграждении. Видимо, кто-то надеялся вызвать катастрофу.

– И? – спросил кукуратор.

– Их просто разнесло платформой с зенитками. Сбросило с путей. Нейросеть не пострадала. Поезд в безопасности. Повезло…

– Думаете, Ахмад веселится?

– Вряд ли. Для Ахмада как-то мелко. Мы разберемся, бро.

Кукуратор кивнул и уставился в снежную сибирскую даль. Он чувствовал гордость за страну – за каждый метр ее бесконечного белого простора. Такой земли не было ни у шейха Ахмада, ни у ойроканцлера Лилли.

И таких зеркальных секретарей тоже.

У Ахмада были зеркальники-унтершейхи и даже зеркальные шахидки: он лично успевал ощутить секундный дискомфорт от каждого взрыва, из-за чего его мученический статус непрерывно повышался, давая ему право на все более тонкие виды блаженства.

У ойроканцлера Лилли была зеркальная секретарша, до боли красивая шведка, которую тот щупал, щипал и гладил ее же собственными руками прямо на протокольных встречах, не столько из-за похоти, конечно, сколько в политических целях – чтобы отмежеваться от прежней ханжеской Европы.

Но ни у кого из мировых дигнитариев не было таких выезженных, послушных и чутких к каждому нейронному разряду помощников, как у кукуратора и его генералов. Секретарей тренировали с детства – сердобольская зеркальная школа считалась лучшей в мире. Чужое тело подчинялось кукуратору так же естественно, как когда-то свое – транслировалась даже мимика…

К кукуратору подошел полковник в каракулевой папахе – технический руководитель проекта.

– Мы готовы, бро, – сказал он. – Ждем улучшения погоды. «Берни» может стрелять хоть сейчас. Посмотрите, видимость для вас нормальная?

Кукуратор поднял бинокль. В линзах мелькнули одинаковые белые холмы, присыпанная снегом пустыня – и появился двухэтажный дом, неестественно одинокий и новый. У столба спокойно ждали своей судьбы два чипованых мерина. Рядом стояли пустые телеги и несколько фанерных щитов в виде человеческих фигурок. На месте щитов должны были быть холопы, но их поморозили в теплушке и решили не ждать новых.

– Потом можно будет подойти, – сказал каракулевый полковник. – Угроза только от избыточного тепла, но тут уйдет быстро.

Кукуратор поглядел вверх. За редкими мелкими снежинками серело высокое небо.

– Где Судоплатонов?

– Просил начинать без него, – ответил Шкуро. – Готовит для вас доклад.

– Тогда начнем.

– Так точно, бро. Командуйте.

Кукуратор чиркнул себя по запястью, и на его руке появился металлический чемоданчик-раскладушка, похожий на гипертрофированные часы. Кукуратор стукнул по его крышке, и чемоданчик раскрылся, превратившись в панель управления. Правая половина управляла гейзером – но туда кукуратор даже не посмотрел. Левая половина экрана теперь тоже была живой.

Там горели цифры, концентрические круги, разноцветные полоски-индикаторы. Во все это вникать не следовало. Кукуратор снова поднял бинокль и поглядел на дом. Интересно, дырка будет больше или меньше? Когда он опустил бинокль, на экране уже горела надпись:

‹ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА›

Кукуратор повернулся к полковнику.

– А как ваши крэпофоны определяют, где цель?

– Система захватывает то, на что вы смотрите. Или даже то, о чем вы думаете – если может распознать образ. Любой ясный ментальный знак… Если вы знаете, где ваша цель и что она такое, система знает тоже. Фиксируются не только саккады глаз, но и эмоциональный фон. Целью станет то, что вы ею внутренне назначите… Фокусировка луча и мощность импульса зависят от размеров мишени.

– Стрелять – это вот тут?

Кукуратор указал на мигающую на экране кнопку. Полковник улыбнулся.

– Вашего чемоданчика никто, кроме вас, не видит, – сказал он. – Ни я, ни генералы. Он существует только для вас. Только в вашей симуляции. Но интерфейс предельно простой, если вы уже посмотрели меморолик. Стреляете кнопкой «ПСК».

– Угу, – сказал кукуратор. – А если я наведусь на кого-то в баночном пространстве? Куда мы тогда пальнем?

Полковник кивнул – видно было, что он ждал этого вопроса.

– Вот здесь самое интересное, – ответил он. – Для этого и нужен AI в тридцать мегатюрингов. Наша система подключена к баночной сети тоже. Помогли хакеры Ахмада, но мы и одни сумели бы. Если вы видите аватара в баночном измерении, система отследит, где находится представленный этим аватаром мозг, и нанесет удар прямо по нему.

– По баночному хранилищу? – нахмурился кукуратор.

– Именно. Вот почему это такое грозное оружие.

– Все хранилище будет уничтожено?

– Зависит от планировки. Но в радиусе пятидесяти метров от эпицентра я бы свою банку не поставил. Если бы она у меня, конечно, была…

– Если система будет работать, – сказал кукуратор, – вы свою банку получите.

Полковник просиял и еще раз отдал честь.

– Ну что, нажимаю? – спросил кукуратор.

– Только наведитесь еще раз на всякий случай… А то мы отвлекались.

Кукуратор недобро поглядел на далекий дом-мишень – уже просто так, без бинокля. На экране опять появилась надпись про захваченную цель. Под ней замигала кнопка с красным «ПСК». Кукуратор поднял палец и коснулся ее.

Сверкнула высокая зарница, и между небом и землей проскочила синяя искра, почти невидимая в свете дня. Там, где она ударила в землю, вспучилось ослепительное облако, пожелтело, покраснело, завернулось грибом вверх и быстро померкло, превратившись в столб праха.

Гриб был небольшим – как бы атомный взрыв-бонсай. Когда его отнесло ветром, кукуратор поднес к глазам бинокль.

Дом исчез: от него осталось только крыльцо. Сразу за ступеньками в земле чернела дыра идеально круглой формы. Ее края дымились. Снег вокруг растаял, и земля мокро блестела. Стоящие рядом телеги не пострадали, а фанерные люди даже не опрокинулись на землю. Мерины тоже были живы, но вели себя странно – метались вокруг столба, к которому были привязаны, и беспокойно ржали.

– Изумительно, – сказал кукуратор. – А что с лошадками?

– Импланты выжгло. ЭМП-вихрь. Но у нас импланты понадежней. Человеку, скорей всего, ничего не будет.

– Можно подойти? – спросил кукуратор, опуская бинокль.

– Я бы не спешил пока. Жарко.

Кукуратор подумал, что вряд ли испытает много неприятных ощущений – Ахмад вон каждую неделю лично подрывается в толпе, и ничего. Но не хотелось портить секретаря. Другого с таким плавным ходом непросто будет сыскать.

– Когда остынет?

– Через пару часов, – ответил военный. – Глядеть там особо не на что. Но красиво. Стенка как из стекла.

Кукуратор услышал тихий зуммер вызова. Это был Судоплатонов.

– Что там? – спросил кукуратор.

– Доклад будет готов через час, – ответил Судоплатонов. – Прошу прийти в одиночестве.

Ох, не любят Судоплатонов и Шкуро друг друга. Но так даже лучше для дела – состязаются, ревнуют…

– Не расходитесь пока, – сказал кукуратор военным. – Может, вернусь через пару часов. Мне ведь не каждый день такое показывают. Еще раз долбануть сможем?

– Сможем, – улыбнулся каракулевый полковник. – И раз, и два, и три. Система полностью работоспособна. Никто нас не остановит.

– Санкции могут ввести по крэпофонам, – сказал Шкуро.

– Ну это пусть крэперы волнуются, – усмехнулся кукуратор. – Укрепим семью. А свою банку я случайно не сожгу?

– В свою пальнуть не сможете при всем желании, бро. Блокировка. Но при стрельбе по аватарам, пожалуйста, помните, что поражаться будут баночные хранилища, а не сами аватары. Как себя при этом поведет симуляция, мы не знаем. Не говоря уже про политический аспект.

– Я же не дурак, – сказал кукуратор. – Понимаю. Думаю, до стрельбы по банкам не дойдет. Но партнеры должны знать, что мы в любой момент можем. Благодарю за службу, братцы-кролики!

Услышать такое от вождя было для сердоболов высшей честью – кукуратор не бросался древним партийным обращением просто так. На лицах военных проступило умиление. Кажется, блеснула даже слеза или две.

– Все, друзья, мне пора… Спасибо всем. Вы умница, Шкуро. Медалей у вас полно и так, поэтому мысленно чешу вас за ушком. Мур-мур…

Зеркальник Шкуро засмеялся.

Кукуратор помахал ему рукой, пожал руку каракулевому полковнику, потом отдал партийный салют всем остальным, качнув над головой невидимый колокол – и вывалился наконец из зеркального секретаря в свой Сад. Спиной вперед и голышом.

После сибирского морозца кукуратору показалось, что вокруг непристойно тепло. Он велел температуре опуститься до двенадцати градусов, оброс пятнистой военной хэбэхой и стал собирать деревяшки для костра.

Пока в траве нашлось достаточно сухих веток и полешек, он успел серьезно подмерзнуть – и, когда огонь наконец занялся и затрещал, испытал настоящее наслаждение от тепла, завоеванного в борьбе. Сев у огня на бревнышко, удачно оказавшееся рядом, он уставился в костер и задумался.

Теперь все будет по-другому – Берни позаботится. Берни отличный парень. Наш человек на орбите. Главное, не в баночной галлюцинации, а в реальном мире, над которым мы сохраняем контроль…

В банке легко потерять чувство реальности, с сердоболами такое случалось. Надо чаще зеркалить себя на нулевой таер, помнить, чем живет простой человек. И не отходить от простоты самому. Жить в режиме «мозг здорового человека». Без излишеств, чтоб инсульта не случилось. Впрочем, захотят, все равно устроят… И настанет им тогда гейзер… Нет, пока что нам везет, очень везет.

Кстати, про везение Шкуро мудрую вещь сказал. Насчет кармы. Мы почему в этом мире живем – у нас такая карма, чтобы большей частью все было хреново, и только иногда и недолго – хорошо. Это называется «человек на Земле». От социального статуса баланс не зависит. Даже наоборот. Если стараться, чтобы все время было очень хорошо, в результате станет совсем плохо. Любой наркоман подтвердит. Баланс должен соблюдаться.

Поэтому умнее, как Везунчик, самому устраивать себе это «плохо» в медицинских целях. По-настоящему, всерьез. Хоть вот котом побыть, которого другие коты унижают… Тогда в главном, глядишь, и сложится. Святые ведь зачем плоть умерщвляли – это они муку принимали, чтобы по кармическому уравнению вышло им блаженство уже при жизни. Ахмада вот шахидки бьют каждый день. Поэтому и не тонет парень. А меня… Может, Еву научить?

Кукуратор прислушался. Ева, как обычно, тихо пела у реки. Вернее, мычала какой-то унылый и приятный мотив, такой же древний, как земля и небо.

Три ноты, подумал кукуратор, и больше не надо. Ева, в сущности, тот же хелпер. Как помещики блудят с холопками, так и я… Только она очень красивая холопка. Нет, ну почему холопка – она у меня слова знает. Пять или шесть. И достаточно. Как там у Шарабан-Мухлюева в «Дневнике не для печати»? Все проблемы в семье возникают оттого, что бабы помнят много слов, но не понимают, что это такое и как ими пользоваться. Бабе достаточно знать несколько существительных и два-три глагола, но их она должна понимать хорошо и до конца… Эх, как раньше дышать можно было… Во всю грудь. Когда он это напечатал, им еще елдаки не раздали. Сейчас бы небось три раза подумал…

Вспомнив о Шарабан-Мухлюеве, кукуратор подобрел сердцем. Потом Ева перестала петь, и мысли кукуратора вернулись в прежнее русло.

Наверно, и Гольденштерн страдает в небе, подумал он. Прекрасный ведь тоже просто мозг, а значит, человек – и не может уйти от баланса кармы. Но какова же должна быть его радость… Невозможная, небывалая…

Кукуратор поднял глаза. Райское небо было затянуто тучами, но он без труда нашел место, где над миром висел послеполуденный Гольденштерн. Прошла секунда или две – и кукуратор стал смутно его различать.

В эту минуту Прекрасный походил на прыгуна в пылающей короне: он уже перегнулся через планку, отпустил шест – и в его светлом образе появилось блаженное бессилие сдавшегося невесомости тела. Да, он падал, но это падение было свободой – и одновременно великолепным отказом от себя прошлого, от того героя, что взмыл над землей, чтобы достичь высшей точки… Прекрасный Гольденштерн возвращался.

Кукуратор вздохнул.

Все-таки как странен мир, подумал он, как противоречив… Я восхищаюсь Прекрасным, хочу подняться на ту же ступень, мечтаю об этом всю баночную жизнь… хоть и понимаю, что вряд ли выйдет. Но молиться хожу в келью, к старому нашему богу, для которого Гольденштерн – то ли черт, то ли прелесть. Попы еще не определились.

А есть ли у старого бога сила? Если бы он пожелал, мы видели бы его в славе ежеминутно, как видим Прекрасного. Почему он не захотел, если он благ? Ведь одного вида его хватило бы, чтобы удержать мятущуюся душу от греха и падения… Как мы называем отца, который спрятался от семьи и оставил детей на произвол судьбы, открыв их всем веяниям зла? Не таков ли наш создатель? Или мы не понимаем, кто наш создатель на самом деле – и зачем мы ему?

Кукуратор склонился к костру и пошевелил веткой в уже образовавшихся углях. Сейчас бы картошечки зажарить… Он положил ветку, поискал рукой в траве и почти сразу нашел несколько крупных картофелин. Одна была с гнильцой, и кукуратор бросил ее в сторону. Хорошо работают…

Мне ведь Господь советы дает, подумал он с раскаянием. А я в нем сомневаюсь… Но точно ли это Господь? Шифровальщики говорят, у них связь с горним на случайных числах, в которые Господь незримо вмешивается. Японский алгоритм, только молитвы наши. А почему Господь нам самим такого алгоритма не послал? Нет, сомневаться нельзя. Это слабость… Или сила? Как тогда понять, где сила, если ни в чем не сомневаться?

Кукуратор закинул картошку в костер. Надо будет принять под нее водочки, решил он. Отметить испытания.

Над садом разнесся зуммер. Рядом с костром появились Врата Спецсвязи. Вызывал Судоплатонов. Кукуратор встал с бревна – и, обрастая на ходу серым френчем, шагнул в комнату совещаний. Следуем протоколу. Не расслабляемся ни на миг.

Генерал Судоплатонов зажмурился от света и птичьих трелей, ворвавшихся в комнату, а когда стена закрылась, отдал честь. Кукуратор ответил тем же и рефлекторно покосился на новую картину, к которой не успел еще привыкнуть.

Полотно повесили взамен вольного «OBEY», и кукуратор лично прочел художественно-политическое обоснование: заявка на общемировую культурную преемственность, бесстрашное «нет» атеизму и клерикализму, демонстрация либерального широкомыслия, консервативного традиционализма и так далее.

Картина изображала двух седых негров в кожаной гей-упряжи, насилующих перепуганного змея под сенью цветущей яблони. Шедевр среднего гипса, работа американского мастера времен «cancel culture»[6]6
  «Отменная культура» – практика корпоративной коррекции индивидуальной занятости в либеральных демократиях двадцать первого века.


[Закрыть].

Как и за любым настоящим искусством, за картиной крылась человеческая трагедия, которую объясняла прикрученная к стене бронзовая табличка.

Это была отчаянная попытка творца встать вровень с эпохой. Но, несмотря на идеологически безупречное содержание полотна, художника «отменили» из-за того, что он был белым цисгендером и не мог знать, каково это на самом деле – содомизировать древнего змея в раю, будучи двумя пожилыми африкано-американцами. Что с позиций современной общественной морали было, конечно, смехотворным обвинением: знать подобное мог только утренний Гольденштерн.

Но для кукуратора важным было не это. Глянув раз на цветущую яблоню, он сразу узнал свой Сад и одобрил полотно. Если не опускать глаза, можно было найти свой уголочек неба даже в этом опусе. Конечно, то же «Вольное сердце», только вид сбоку – но чего еще ждать от криптолибералов в дизайн-бюро?