Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

Так. Еще одна грань официозной легенды. Конструкт на конструкте едет и конструктом погоняет.

– Но он сам писал свои книги? – спросил я. – Вот эту запрещенную главу?

– Мы выбираем не знать точно. В баночном измерении это легко осуществимая процедура. Я не знаю ничего наверняка, но как член руководства верю, что Шарабан-Мухлюев написал все свои опусы сам.

Мне вспомнилась вбойка KGBT+ c крайне неприличной интерпретацией слов «член руководства» («руководство» великий вбойщик интерпретировал как безоценочный вариант термина «рукоблудие»). Оба слова были, что называется, на месте – и создавали законченную социально-метафизическую фреску.

Курпатов поморщился, словно я поделился с ним этой мыслью, но продолжил:

– Такова добровольно осуществленная мною коррекция памяти. Чисто теоретически я допускаю версию, что современный Герман Азизович создан нейросетями на основе множества реальных прототипов и не сводим ни к одному из них. Но это не меняет ничего. Тогда реальны безымянные герои культуры, легшие в его основу.

– Шредингерический автор, – повторил я.

– Да. Так или иначе, именно он стал символом нашего культурного единства. Тем, что объединяет всех независимо от политической ориентации и баночного статуса. ШарабанМухлюев – наш самый драгоценный корешок. Из которого со временем вырастет новая…

– Поймите, – сказал я, – этого времени просто не будет. Если мы не найдем Варвару Цугундер, ничего никуда больше не прорастет. Не останется никого из нас. Будут жаркие джунгли и динозавры. И наш шредингерический писатель потеряет не только читателей, но и весь корпус сочинений.

– Почему?

– Литература возникает в сознании читателя. А динозавры не читают.

Курпатов выставил вперед свою острую бороду и засмеялся. Если бы я не знал, что передо мной выдающийся казнокрад и главный теневой криптомайнер планеты, я бы решил, что это веселый Иван Грозный из рекламы пролайф-презервативов «50/50» (другие в Добросуде запрещены).

– А вы меня не прессуйте. Спешить мы все равно не станем.

– Курпатов резину тянет, – сказал в моей голове Ломас. – Видимо, чего-то хочет. Или послаблений для своих трансакций, или просто взятку. Или, может быть, ему семьдесят вторая ветроколония много крипты генерирует – там же все крутят с утра до ночи. Выяснять некогда. Дайте я зайду с главного калибра. Подождите секундочку…

Я не знаю, что после этого сделал Ломас, с кем связался и о чем говорил, но прошла всего минута, и бюст Мощнопожатного под иконами ожил. У него открылись глаза. Они теперь выглядели как обычные человеческие. Мало того, в движение пришел и порозовевший рот Шкуро.

– Анатолий, – сказал Мощнопожатный, – надо разрешить.

Курпатов повернулся к бюсту и отдал честь.

– Как прикажет партия.

– Партия считает, – ответил Мощнопожатный, – что надо послать в архив нашего человека. Из жандармерии, со служебным имплантом. Чтобы заглушки были. Может, не сольемся тогда.

– А если сольемся?

– Сейчас, Анатолий, главное – чтобы планета не слилась, – усмехнулся Мощнопожатный. – Руководитель твоего ранга должен видеть приоритеты.

– Но предосторожности тоже нужны, – сказал Курпатов.

– Нужны, – согласился бюст. – Поэтому я и говорю – пошлем жандарма, а трансгуманисты пусть сажают своего следака ему на имплант.

– Кого пошлем?

– Разберешься, – сказал Мощнопожатный, глянул на меня, побелел глазами и замер.

Аудиенция кончилась. Дух, снизошедший на бюст, уже его покинул.

– Ну вот, – пропел Курпатов, – видите, как вам везет. Начальство руководит на местах. А сам бы я еще долго думал, вы меня пока не убедили. Но теперь вопрос решен. Дадим вам в сопровождающие капитана Сердюкова, вы с ним уже сработались.

Все знает, понял я.

– Разрешение выдано, – подвел итог Курпатов.

– Что дальше?

Генерал пожал плечами, но вместо него ответил Ломас.

– Немедленно подключайтесь к Сердюкову, Маркус. Он сейчас в Москве. Мы посылаем его в архив.

Попрощавшись с генералом, я вылез из дупла и спустился на землю по веревочной лестнице. Но коммутация почему-то затягивалась.

Система отпустила меня, только когда я снова дошел до придорожного камня.

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/59

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Капитан Сердюков

Когда я повис на импланте Сердюкова, он уже входил под дубовые своды спецхранилища – или, как его официально называли, Гохрана.

Миновав две проходных с рамками и нескольких вооруженных стражей, он добрался до окошка выдачи и получил тяжелый том в багровом переплете.

Это был полный текст романа.

В рабочем зале Гохрана, видимо, когда-то был декадентский ресторан. Особенно изумляли улыбающиеся сатиры, поддерживающие деревянный потолок.

Народу в зале почти не было – только два неприметных зеркальника. Один листал статистические таблицы, другой булькал и хохотал над каким-то томом с бородатыми Марксом и Энгельсом на обложке.

Сердюков устроился в уголке у окна и раскрыл книгу.

Текст набирали на пишущей машинке. Вдобавок это была так называемая «ксерокопия». Вероятно, это была просто стилизация под старину – но она работала: сразу повеяло тайной. Так, должно быть, чувствовал себя археолог перед дверью египетской гробницы.

Надо было спешить. Сердюков быстро нашел пропущенную в остальных изданиях главу – и мы погрузились в чтение.

ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ РАССТАВАНЬЕ

Назову ее Ры.

Мы были врагами в литературе и любовниками в жизни. Такое обжигает и запоминается. Свиданья наши были тайными – во всяком случае, до моих знаменитых зум-атак (ей, впрочем, каждый раз удавалось объяснять их какими-то семейными обстоятельствами) – и всегда граничили с катастрофой, которой все и кончилось.

Но не буду забегать вперед.

Встречаясь для нашей парадоксальной страсти, мы спорили об идеях и мире – хотя, конечно, мнения ее были неглубоки. Но слова ее в те дни казались мне не легковесными, а легкими, как легка была воспетая Сологубом плоть.

Чему удивляться? С моим восприятием происходили искажения, описанные известным юмористом: «женщины бывают или прелесть какие дурочки, или ужас какие дуры». Увы, но речь здесь не столько о разных персонах, сколько о двух временных точках на траектории одного и того же знакомства. Сперва она была прелесть какой дурочкой. Общаясь с ней, я не погружался в ее мнения – глубина в них отсутствовала – а просто радовался щебету.

Она бывала временами остроумна. В начале нашего романа она подарила мне темную шелковую шапочку с вышитой алым буквой «М», а на внутренней ее поверхности дошила расшифровку – «изогин».

– Ну какой же я мизогин? – сказал я ей, принимая подарок. – Я как раз чисто по телочкам. Не то что твои амстердамские пидора.

Вдобавок к феминистской придури она была русофобна, причем по-бабьи непоследовательна в своей русофобии: немцы, поставленные на русское царство, были для нее в сто раз честнее к народу, чем собственные «дрянные благородия»; татаро-монгольское иго продолжалось до сих пор – но вдруг! вдруг! – «натасканный англичанами педераст Юсупов убивает святого страстотерпца Григория, подлинного посланца народа одесную Царя – и монархия рушится…»

Ведь есть над чем подумать, да?

Но потом опять этот злобный болезненный бред: на танках якобы нет связи в точности как под Курской дугой, стволы изношены как в крымскую войну, а последнего левшу опять довели до могилы (только тот не подковывал блох, а из трех китайских делал одну как бы нашу, потому что при технологии в семь нанометров по-другому в землянке сложно).

Но главное, повторяла она, что это не глупость или измена, не случайное совпадение, а гештальт. То есть то самое, что мы и пытаемся сохранить на ветру мировых клоунад – ибо ничего, кроме этого «аналогов нету, цифры тем более», на тайной скрижали и правда нет.

Вернее, лучше б не было.

Поразительно, говорила она, как бережно и обильно наша культура век за веком воссоздает один и тот же тип идеолога-идиота (в достоевском смысле, но не всегда), не способного ни к чему другому, кроме возжигания на небосклоне духа вечных путеводных звезд. Подобные сверкающие маяки и есть то единственное, что мы способны быстро реплицировать в промышленных масштабах – и это тоже гештальт. Как и перманентные дубы-крадуны на верхней полке.

Как резали ее слова. Ну хоть сюда-то не лезь, дура, неслышно кричал мой внутренний человек. Начиталась телеграма пополам с Лесковым и Шпенглером, так хоть перевари сначала. Там же не все правда. Особенно у Шпенглера.

– Дуреха ты дуреха, – говорил я ей шутливо. – Ты посмотри на мир, где мы живем. Человек после тридцати для биологической эволюции не слишком важен. Может расслабиться и сгинуть в тумане в любой момент. Мы с тобой отходы производства – у мироздания в нас потребности нет. На геморрой и суставы жаловаться некому. Можешь наблюдать за представлением, а можешь не наблюдать, природе пофиг. Но если выбрала наблюдать, делай это тихо. Не сопи и не мешай участникам.

– А зачем, по-твоему, эволюция? – хмыкала она. – Для чего?

– Для того, – отвечал я, – чтобы в умах людей проявился образ Божий. Так нас церковь учит. Но что люди видят, когда образ проявляется? Оказывается, мир настолько криво скосячен, что Самому приходится сходить в плоть и жертвенно умирать, пытаясь хоть что-то поправить. Лично руководить на местах в ручном режиме. И то не все выходит. А начальство у нас от кого? От Бога. Так чего ты от него ждешь?

Она замолкала, но себя переубедить мне было труднее.

Ведь она права, думал я, нужна новая скрижаль, ох как нужна. Только где же ее взять? Исполать, как говорил Исаич – ищи, добрый молодец, ветра в поле…

Она любила похвастаться своей высокоинтеллектуальной, как она полагала, средой. Свою лучшую подругу Варю считала крупным теоретиком феминизма («крупной теоретичкой», как она выражалась). К этой Варе Ры относилась с придыханием – но так ни разу и не пригласила ее на наши встречи.

Зато цитат из Варвары я наслушался выше крыши. Тут тебе и инцелы, и интерсекциональность, и то, и это. Я пытался, конечно, объяснить ей происхождение всех этих прогрессивных учений в понятных для бабьего ума терминах.

– Представь процентщицу-людоедку, которая сосет кровь из всей планеты. Ты идешь на нее с иконой, а она орет благим матом: «аппроприация! небинарность! виктимизация! микроагрессия! деколонизация!» Про что угодно орет, кроме того, что все мировое зло – это оборотная сторона ее процента. Так орет, что тебя звуковой волной на землю валит. А она подбегает и начинает верещать в ухо, как страдала в детстве… Мать всех аппроприаций – когда старуха-процентщица наряжается свободой на баррикадах и постит свои фотки в виде озабоченной по климату маленькой девочки. Вы, дуры небритые, научились глядеть на реальность сквозь оптику американского кампуса, но что вы обнаружите, если посмотрите через ту же оптику на сам кампус?

– Что? – спрашивала она.

– Вы увидите, что весь этот красный прогрессивный постмодернизм, выросший из Лиотара, Дерриды и Фуко – просто золотая погремушка в руке у людоедской дочки, которая насосалась через мамкину грудь крови, а теперь блюет и воет с тоски. Западный молодежный протест – это просто опция безопасного досуга для сытых обдрочившихся зумеров, которые вдобавок ко всем своим привилегиям хотят ощутить себя совестью мира. Фортнайт, палестина, тик-ток – вот как-то так. У Мадонны был образ, где она, истекая долларовым салом, позирует как Че Гевара. Вот это и есть американская духовная культура в одном кадре… Когда вы аппроприируете прогрессивные дискурсá, вы полагаете, что преображаетесь в юную свободу. А на деле вы наряжаетесь кровососущей процентщицей, которая прикидывается юной свободой. Вы думаете, что вы прогресс, а вы просто заблудившийся хеллоуин. Ежики, мля, в тумане. Вам рожать надо… От меня только не вздумай, тут другой случай.

– Старушку-процентщицу шовинист уже убил, – отвечала она сухо. – Незачем ее поминать. Ладно, я об этом поговорю с Варварой…

В общем, между мной и Ры была стена взаимного непонимания. Это не значит, конечно, что наши беседы не приносили пользы. Дух дышит где захочет, и многие из моих постижений в те дни были подобны бетховенскому хохоту в публичном доме: хриплому, надменному, но – невнятно для профанок – содержащему в себе зарождающийся мотив «Пятой Симфонии».

Приведу пример.

Мы с ней часами слушали французскую попсу. Я любил это времяпровождение именно потому, что не знал языка (а она на нем говорила). Песни на французском не раздражали меня той смесью житейской ушлости и духовной пошлости, которой шибает от англосаксонской продукции, особенно в изводе криминального рэпа (в юности, впрочем, я находил в англоязычных песнях изрядные смыслы – что было, то было).

В те дни я часто думал о концепции Нового Средневековья. Это выражение трепали на всех мировых языках, но понимал под ним каждый свое, и вместе выходило смутно и неубедительно, словно культурная закулиса не могла грамотно отработать сброшенный кураторами запрос.

И здесь меня посетило важное откровение. Среди вещиц, которые Ры заводила, многое мне нравилось – русское ухо чувствительно к французским мелодиям. Пара песенок тронули меня особенно – «Hénin-Beaumont» Gauvain Sers и «Formidable» некоего Stromae.

Я не понимал слов, но сердцу моему чудилось, что я знаю, о чем эти песни. Понимаю просто по звуку – другого смысла в них быть не могло.

«Ан-Бомон», конечно, была о Запредельном, сквозящем в нашей повседневности. О черном ветре Абсолюта, дующем в лицо искателю истины, о последней свободе проигравшего героя, поднимающегося на эшафот и постигающего на крайней ступеньке, что это и есть главный земной выигрыш. Она была о легкомысленной силе духа, позволяющей ставить на карту все – как часто встречалась та в благородных французах прошлого, как восхищала наших предков!

Гован Сер, несомненно, пел об освежающем опыте русской рулетки с пятью патронами в барабане сикс-шутера, о нависающей смерти, без которой невозможна настоящая страсть к жизни… И еще, возможно, там было о последнем размахе затихающего в пустоте ума, понимающего, что его неподвижный полет будет теперь бесконечным и неостановимым.

И весь этот водопад смыслов просвечивал в легчайшей французской мелодии – из тех, что мог бы насвистывать арестованный после дуэли мушкетер, сломавший шпагу о колено.

Вторая пьеска – Formidable – была строже и (если уместно такое по отношению к музыке) целила выше. Мне представлялось нечто вроде алхимической лаборатории, где суровый маг вглядывается в реторту, в крохотном запечатанном объеме которой снята печать с Тайны Всего.

И вот он видит чудо чудес, поражается его невозможной красоте и стройности – и тут же понимает, что нет способа отразить эту прекрасную Тайну в нашем мире. Просто потому, что явленный мир и есть уже свершившееся приложение Тайны к нашему темному плану.

Это она, Тайна, разлагается и умирает в трущобах бытия с каждой жизнью, с каждым обманутым сердцем, с каждой задыхающейся душой.

Бог есть, но он – это мы все. Он не может сделать для нас ничего больше.

Чудо несовершенно.

Любовь преходяща. Вечность забывчива.

Спасение, конечно, существует – Бог держит слово – но в нас давно нет ничего, что можно было бы спасти, и спасение возможно лишь от нас… Вот это видел я в реторте вместе со снявшим последнюю печать алхимиком, созерцающим божественную Тайну.

Когда я объяснил Рыбе свое понимание этих двух песен, она захохотала (смех ее в такие минуты казался мне инфернальным) и сообщила, о чем французы пели на самом деле.

Гован Сер пел… о недовольстве результатами выборов.

Причем даже не общенациональных, а муниципальных. Да, я не шучу. В городке Ан-Бомон на выборах в мэрию победил представитель Мари Ле Пен. И это так расстроило нашего певца, что он теперь пакует свой чемодан. Когда прогнил весь такелаж, же деменаж…

Уезжает он не из несовершенного физического мира, не из этой пошлой Вселенной – а из города, мля, Ан-Бомон – потому что там, мля, победила Мари Ле Пен. Катит в Страсбург есть колбаски. А вот если бы победил стандартный ставленник масонов, рептилоидов и Ротшильдов, он бы, наверно, остался.

Нет, я понимаю, конечно, что Мари Ле Пен такой же точно ставленник масонов и рептилоидов, только чуть припудренный для глубинного француза. Ничего другого там сегодня не бывает и не может быть.

И Гован Сер тоже это понимает своим острым галльским смыслом, раз дожил до полового созревания и может сложить несколько слов вместе, не делая при этом под себя и не пуская изо рта непроизвольную слюну.

Но он такой дисциплинированный сотрудник французской культуры, что даже запускаемая рептилоидами духа электоральная обманка провоцирует его на этот public display of affection.

Вот на что ежедневно идет западный человек, пытаясь просто выжить. А уж на что он идет, стараясь преуспеть…

Потом Ры перевела мне «Formidable» Стромае. Этот мелодизированный рэп был чем-то вроде длинного пьяного монолога о сложностях французской половой жизни в условиях политкорректности, полиамории и приближающейся старости. Такой устный абриджированный Уэльбек для мигрантов третьей волны из Алжира. Какая там алхимия, какая седьмая печать… Седьмая печаль на киселе.

И тогда я понял, что такое Новое Средневековье на самом деле.

Вот римская базилика с ободранным со стен мрамором, разбитыми мозаиками пола, изувеченными статуями и заплесневевшей росписью потолка. Она осквернена, полуразрушена – но это все еще римская базилика, и ее благородный контур на закатном небе трогает сердце: кажется, там внутри, в сумраках, прячется высокая и честная древняя душа.

Но в базилике теперь заседает гуннский овцеложец и меняла, украшенный конскими хвостами и позвоночными кольцами. Он и есть римская власть.

Другой нет.

Ты восходишь по ступеням, которые должны вести к магистратам Империи, но до тебя долетает запах блевотины, прокисшего вина и гнилой конины. Знакомая культурная оболочка издалека выглядит по-прежнему: формы слишком устойчивы, чтобы распасться в одночасье. Но внутри лишь дерьмо и черви.

Гуннский кишечник, справляющий торжество своей нужды на римском форуме, завернувшись в реквизированную тогу. Вот это и есть Новое Средневековье, встречающее нас везде – в том числе и в современной французской песне, где сопричастная вечному музыка заправлена невыносимо пошлым смыслом.

Как вдохновляли нас когда-то эти звуки… Какой русский мальчик, учившийся в младенчестве играть на фортепьяно, не помнит «Старинную Французскую Песенку» из «Детского Альбома» Чайковского, такую же неизбежную на первом году обучения, как апрель после марта?

Чайковский вспоминал, что мелодию эту напевала случайно встреченная им на улице французская старуха – хотя ее мог мурлыкать и переодетый ажан где-нибудь в притонах Парижа, у композитора была сложная биография.

Но даже за этой простенькой пьеской вставали тени чего-то древнего и настоящего. Такие необходимые в наших зимних, мрачных и вечно предвоенных городах.

Тени эти мерещились нам всегда. Когда убили Пушкина, питерские аристократы – например, молодые Вяземские – были полностью на стороне Дантеса. Да и сама Наталья Гончарова ближе к старости встречалась с пожилым доншуаном, чтобы вспомнить былые дни. Чистейшей прелести чистейший образец, как говорили экзорцисты.

Вот как действовала на русскую душу эта старинная французская песенка, эта невыразимо влекущая закатная тень, падающая на нас с Запада.

Став старше, я с удивлением понял: на Западе давно нет ничего, что могло бы ее отбрасывать. Но оно когда-то было, конечно – как иначе я ощутил бы присутствие этой энергии в вечности?

Тут случай, обратный отсутствию тени у вампира: лучшее в западной культуре было как бы тенью героя без самого действующего лица.

Я не понимал в те дни, насколько фундаментальна эта оптическая схема для эона, в который мы заброшены…

Читательница, я понимаю, до чего странно тебе видеть эти размышления в книге, анонсированной как эротический дневник помещикаживотновода. Ты с нетерпением ждешь того самого, на что намекает название. Будет, все будет на этих страницах – и обжигающая душу страсть, и неподъемные проблемы сельского хозяйства. Но не прямо сейчас.

Пойми – у глубокого человека любовное всегда переплетено с духовным. Говоря о сложных эволюциях духа, которые я переживал рядом с Ры, я рассказываю именно о том, из чего состояла наша страсть. Все остальное было как у зверюшек и птичек.

Ну, не совсем.

Ладно, убедила. Скажу несколько слов о телесном прямо здесь.

Она любила страпоны – и это как-то хитро переплеталось с ее феминистскими воззрениями. Она собирала их на связки и все время повторяла, что женщина будущего наденет на себя многочлен не из зависти к пенису, а из чувства полноты бытия.

Конфискованные мужские достоинства будут висеть на ее чреслах, как трофеи. Возможно, ее шею украсит ожерелье из сушеных африканских фаллосов. Если ожерелье привезут из Мали, на нем, быть может, найдется несколько французских светляков подлиннее. Formidable.

Я пытался представить, как это будет выглядеть – наверно, похоже на связку сухих корешков – а ее неукротимая фантазия уже устремлялась дальше. Она вслух мечтала о жемчужнопедиатрической нитке из Хайфы, где за каждой круглой перламутриной темнеет высушенный на соленом ветру обрезок будущего воина ЦАХАЛ.

– Пусть поищут повестку, – хохотала она, – найдут, да не ту! Не ту!

В общем, она любила фантазировать, и делала это весьма фактурно – я только успевал фиксировать. Но мне, как убежденному традиционалисту, все это было бесконечно чуждо.

Думаю, что именно из-за разницы в мировоззрении наш интим быстро принял жесткие BDSM-формы (разумеется, по взаимному согласию и со словом безопасности). Да, нас мучительно тянуло друг к другу – но идеологическая пропасть между нами была такой колоссальной глубины, что нам хотелось как бы уничтожить друг друга через близость.

Она не слишком боялась физического неудобства, но была чувствительна к моральному. То же можно было сказать и про меня – и, поняв это, она проявила изрядную изобретательность, пытаясь причинить мне ту глубинную боль духа, которой требовала в качестве контрапункта наша своеобразная страсть.

Как и другие мои партнерши из либеральных кругов, не чуявшие меня целиком и видевшие перед собой лишь удалого жеребца, она старалась задеть за живое едким словом, не понимая, как на самом деле широка моя душа, как ровно струятся ее воды к солнечному морю вечности.

– Ты потому изображаешь лихого рубахупарня, – говорила она, – что думаешь, будто такой русский образ хорошо продастся в Париже. Ты хитрый как Распутин. И такой же наивный, так что дай тебе бог кончить лучше. Конечно, маркетолог ты способный, этого не отнять. Но с концепцией ты опоздал примерно на век.

– А какая концепция актуальна? – спрашивал я с хитринкой.

– Если хочешь, чтобы тебя услышало много людей, говори в максимально эпатажной форме то, что и так всем ясно. Но с таким видом, словно Америку открываешь. Только ты по-любому опоздал. Айседору мировая жаба тебе уже не выкатит.

Я даже не морщился. Это было как стрелять в Волгу из мелкашки – разве разглядишь взбрызг от глупой бабьей пульки в солнечных ее бликах? Но она очень старалась. Это, признаю, добавляло ей сексуальности.

Других упреков не буду и повторять. Она не понимала, что я не могу вписываться за каждую щепку, летящую во время исполинской рубки леса, поскольку щепкой легко стать самому, а мне надо сохранить себя для будущей большой судьбы, великого поприща. Должность моя – защищать внутренние и внешние рубежи духа в симфонии с начальством, указывая ему на то, чего оно по добродушию часто не видит.

Расскажу, как я делал это рядом с ней.

Но сперва разъясню темные слухи о том, что я якобы кидался на людей с оружием в руках, да еще в непотребном виде.

Это не так. Физического вреда я никому не причинил. Но даже близкие друзья часто задают мне два вопроса. Во-первых, спрашивают, почему во время своих знаменитых зум-атак я был гол. Во-вторых, просят объяснить, почему – со вставшим прибором.

Четко и по порядку расскажу, как было дело, чтобы все знали правду из первых рук. Стыдиться мне нечего. Заодно станет ясно, чем вдохновлялись наши лучшие современные поэты, считающие себя моими учениками.

У меня есть мудрый старший друг – египтолог Солкинд, знающий много старинных тайн. Он обучил меня поразительно глубокой эзотерической практике, древней, но отлично подходящей к нашему времени.

У египтян был бог Мин. В незапамятные времена он работал божеством неба, а потом его перебросили на торговлю и караваны. Пустыни тоже курировал он – во всяком случае, при поздних династиях.

У него очень характерный вид: мужчина с эрегированным членом и плеткой в поднятой правой руке. Левая рука на фресках и в папирусах не видна, но на статуях он придерживает ею свой напряженный фаллос за основание, оттягивая крайнюю плоть. На голове у него что-то вроде раздвоенной высокой короны. В общем, наш сверхчеловек. Посмотрите картинку в сети, лучше поймете дальнейшее.

С ним связано много культов, открытых и тайных. Не хочу вдаваться в излишние подробности, но скажу, что одна из главных практик подразумевает длительную визуализацию «Я – Мин». То есть вы представляете себя в виде этого божества, мысленно копируя его позу.

С членом все просто, а вот с плеткой и головным убором сложнее. Солкинд показывал мне настоящую ритуальную плеть в виде созвездия Ориона, но я ведь не египтолог. Поскольку плетка здесь символическая, я решил, что сойдет моя собственная. Поэтому в правой руке во время визуализации у меня всегда был «Глок-17» (люблю эту машинку – травмат, конечно, но на стволе ведь не написано). На время духовных упражнений обойму я вынимал.

То же и с головным убором – раздвоенная египетская корона символизировала древнюю сакральную власть. Достать такую тиару трудно, поэтому я пользовался или буденовкой, или фуражкой с малиновым околышем, которую подарил мне один радикальный поэт. Эти головные уборы компактней, а метафизический смысл в них примерно такой же.

В чем практическая польза этой практики? Она отлично срезает разную муть на стрелках. Посидишь перед выездом полчаса в медитации, потом подъедешь на трех «геликах», раз глянешь партнерам в глаза, и поступает на тонну туфты меньше. На бизнес-переговорах сильно помогает.

Метод реально работает.

Настолько хорошо работает, что и на стримы тоже лучше ходить после получасовой визуализации «Я – Мин».

Не буду подробно объяснять, как ее выполнять: у вас наверняка есть знакомый тантрический буддист, бродячий дзогчен-па или синий бон-поц. Уточните, как они линкуются со своими идамами. Делать надо так же, только на древнеегипетском материале.

Но визуализация еще не все. Чтобы техника гарантированно помогла, во время практики следует относиться к себе с нежностью.

С этим у меня всегда был порядок, так что тайная наука давалась мне легко. Про плетку и шапку я уже сказал, а остальное было при мне и работало исправно.

Почему я применял этот несколько экзотический скрипт в своих знаменитых зум-атаках? А вы посмотрите, с кем я дискутировал, и сразу поймете. Русского человека эти люди не боятся: они нас двести раз купили, двести раз продали и уже про нас забыли, а мы ничего еще даже не поняли. Может, кто и понял, да начальство велело помалкивать.

А вот древних египтян они помнят хорошо – не умом, а поротыми при фараонах жопами. Генами своими помнят.

Опишу теперь, что и как было на самом деле. Ры постоянно ворковала по зуму со своими заграничными подругами – или сообщницами, не знаю, какое слово здесь уместней. В эти минуты она расслаблялась, хохотала – и, кажется, была по-настоящему счастлива.

Однажды я нашел в чулане ее огромной наркомовской квартиры детскую игрушку – лошадиную голову на палке. Возможно, еще дореволюционную. Спрятав ее за дверью, я дождался, когда у Ры начнется сеанс зума с Дуней Канегиссер, работавшей тогда в одном нью-йоркском журнальчике (не хочу рекламировать его в своей громкой книге).

Дав им почирикать пару минут, я вынул из «Глока» обойму, разделся догола, привел свое копье в боевое положение и надел фуражку. Взъерошенный и возбужденный, я ворвался на кухню прямо под рыбий глаз айпэда – и обратился со своей деревянной лошадки к Дуне, подняв плетку над головой.

Много спорили, что же именно я сказал тогда на самом деле. А сказал я чистую правду:

– Lеt me break it to you that being an elderly jewish lesbian – no matter how beautiful and romantic that might be in itself – does not automatically put you in a position of moral authority![33]33
  Позвольте открыть вам, что быть пожилой еврейской лесбиянкой – как бы прекрасно и романтично это ни казалось само по себе – еще недостаточно, чтобы автоматически сделаться моральным авторитетом!


[Закрыть]

Почему столько противоречивых слухов? Возможно, из-за моего произношения.

Помню неподдельный страх в карих с поволокой глазах Дуни – но не думаю, что мне удалось по-настоящему достучаться до ее сердца.

Поразительно, но хоть моя зум-атака должна была сохраниться в качественной записи минимум в двух местах, западная мейнстримная журналистика обошла этот эпизод полным молчанием. Нет, этому надменному племени не нужен наш красный смех.

Через неделю Ры зумилась с Марусей Кропоткинской, безобидной амстердамской шептуньей из моральной подтанцовки одного нефтяного экстремиста, рекламировать которого в моей громкой книге мне тоже не хочется.

В этот раз я посоветовался с большими ребятами. Они сказали, что сама шептунья никому не нужна, а вот экстремист – цель легитимная.

Но про девяностые вспоминать не стоит, а то сочтут и заподозрят, причем и тут, и там, да еще и эти могут. Так что клекотать и рвать печень можно, но лучше по поводу восьмидесятых.

Могло получиться даже свежо – туда еще никто толком не нырял. В общем, в этот раз я подготовился лучше и говорил дольше, причем уже на языке родных осин и сделанных из них колов.

После моей предыдущей атаки на фейковые моральные авторитеты Ры боялась зумиться на кухне, потому что я мог ворваться туда в любой момент. Она переехала в комнату с большим портретом барона Унгерна и во время сеансов связи сидела за столом лицом к входной двери. Между ее спиной и дверцей встроенного шкафа оставалось слишком мало места, чтобы я мог втиснуться под камеру планшета и прокричать запрещенную правду.

Но бабий ум короток.

Услышав, как она договаривается о завтрашнем зуме, я незаметно занял место в шкафу за полчаса до назначенного срока. Мне пришлось изрядно примять пахучие платья моей ненаглядной – и от этого я был реально возбужден.

И вот Маруся Кропоткинская на связи.

Я жду в засаде. Еще пять минут, еще десять. Когда в эфире между ними начинает струиться химически чистая рукопожатность, я поправляю фуражку, распахиваю дверцу шкафа – и неумолимый Мин бросает в стеклянный глаз айпэда новую порцию древнеегипетской правды:

– Маруся, я не буду вспоминать, чем твой спонсор занимался в девяностых. Нам тут объясняют – если не дать еврейскому коммерсанту максимизировать прибыль, что-то драгоценное хрустнет и надломится в его душе. Поэтому про залоговые аукционы ни слова. Я просто напомню, откуда этот кент вообще приплыл. Он же, сука, был комсомольским вождем! Вступил в КПСС в девятнадцать лет! Это тебе как? Ты у нас вроде православная – ты что, к Христу на его бабки проехать думала? А другой твой спонсор сейчас рассказывает на всех платформах, что был диссидентом и боролся с гэбухой. А на самом-то деле он в КПСС вступил в то же время и в том же возрасте, и был аж членом комсомольского ЦК! Гэбуха на самом деле его охраняла, пока он конем ходил! Охраняла, Маруся! Это какую же надо было иметь в душе седую ночь, чтобы в середине восьмидесятых – Оруэлл, 1984, все вот это – нырнуть в КПСС! Тогда ведь никто иллюзий уже не имел. Только два этих светлых и чистых мальчика, оба примерно в ранге штандартенфюрера к двадцати годам. А как началась перестройка, ребята прошли непростой духовный путь и по чистому совпадению оба присосались к ослиной елде. Оба, Маруся! Они свою партийно-комсомольскую карьеру вообще ни на миг не прекращали, это мировые зеркала так развернулись. И цимес здесь не в том, что они в компартии состояли, а в том, что это групповой синхронный пилотаж мирового класса. Им на праздниках выступать надо – с дымовыми шашками на перепончатых крыльях. Других за посты двадцатилетней давности отменяют, а этих виртуозов? Никогда. Ни-ко-гда. А ведь известно, какие слова надо было вслух сказать, чтобы в КПСС приняли. Напомнить по секрету? Марусенька, не знаю, какая ты Кропоткинская, но следующая твоя пересадка в Нижние Котлы. Ухнешь туда вместе со спонсорами. Только вы и в аду будете при делах, с теми же привилегиями и в том же шоколаде – если, конечно, ад от вас не закроется по безопасности… Это я тебе со всей нежностью говорю.

Больше я не успел сказать ничего: она упятилась обратно во тьму.

И опять заговор молчания в корпоративных СМИ. Они ведь избегают любых информационных сквозняков, ломающих их картину мира.

«All the news that print to fit»[34]34
  All the news that’s fit to print – «Все новости, годящиеся для печати» – девиз газеты «Нью-Йорк Таймс».


[Закрыть], сами признаются. Только в «Morning Star Tribune» (Jacksonville, Florida) через неделю соблаговолили напечатать одну фотку из зума. Член заблюрили, зато пистолет обвели красным кружком. Статья, правда, была неожиданная:

NOVELIST SHARABAN-MUKHLUEFF: RUSSIA’S HUNTER BIDEN IN SEARCH OF LOVING ARMS[35]35
  РОМАНИСТ ШАРАБАН-МУХЛЮЕВ: РУССКИЙ ХАНТЕР БАЙДЕН В ПОИСКАХ ЛЮБЯЩИХ РУК.


[Закрыть]

Да. Искусству психологической войны нам еще учиться и учиться. Но почему эти провинциальные сатанисты всегда стараются объяснить самобытные проявления нашей культуры через свой макдоналдс? Неужели нельзя без костылей? Или это тоже часть гибридной борьбы за души?

Мысль моя, конечно, здесь не остановилась.

Русскому юноше из простых интеллигентов в восьмидесятые годы в партию вступить было практически невозможно, знаю по себе. Боялись, высоко потом взлетит. А молодых евреев туда вообще не брали. Я даже представить не могу, какой танец с ледорубом надо было сплясать в Первом отделе, чтобы такое срослось. Чего уж там залоговый аукцион.

А в наше время, да еще на Западе… Русачку просто не скажут, где и как в нынешнюю партию принимают. Сто оккультных фильмов ужасов надо посмотреть, чтобы только начать догадываться, что это такое. Хорошо хоть, у нас в стране вопрос разъяснился окончательно. А то так и блуждала бы в тумане душа.

Так кто наши духовные авторитеты? Вот эти люди?

 
Ха-ха-ха-ха!
Ха-ха-ха-ха!
 

(грозно хохочет на мотив «Пятой симфонии»).

А знаешь ли ты, читательница, кто назначает русских писателей большими, значительными, крупными и великими? ЦРУ. Цэ-рэ-у. И никто другой.

Они всегда этим занимались и всегда будут. Говорят, в Америке нет министерства культуры – позвольте-позвольте. А ЦРУ? Выполняет те же функции, только это не национальное министерство культуры, а глобальное. И заодно – тайное мировое правительство, если кто до сих пор найти не может. Чтобы рулить миром, надо рулить Америкой. А кто рулит Америкой? Вот, начинает доходить.

Про «современное искусство» (всяких там поллоков и де кунилингусов) все давно знают, что это CIA psyop. Даже повторять лень.

Но ведь философов точно так же раскручивают. Вот Славой Жижек. Фирма (не путать с нашей конторой, которая исключительно закручивает) позиционирует его так: «самый опасный философ Запада». Почему? Как почему. Когда он вылизывает яйца неоконам и истеблишменту, его зубы всегда рядом. По западным меркам, реально тревожная ситуация.

Но это у них внутреннее потребление. А о наших делах просто молча взгрустнем. Фирма нам теперь Духоград строить назначила. Вторая ходка после Лондонграда. Лет через десять вернутся, споют за забором «Winds of Change», отрясут все груши, и по новой.

Но я про родную словесность не договорил. Она ведь тоже недалеко ушла. В смысле, от ЦРУ. Нельзя даже сказать, что это особо скрывают. Просто выясняется все с опозданием в полвека – когда рассекречивают документы, всем уже плевать. Ну как с Пастернаком. Или с Солженицыным. Вы правда думаете, что с нынешними как-то иначе? Да там все пенистее в десять раз, и не от слова «пена».

У этих ребят вся линеечка размечена. Они слова зря не уронят. Большой, так большой. Крупный, так крупный. А нарекут значительным, им и подохнешь. Что ЦРУ решит, то клака и забубнит – они в случае плохой связи друг по другу курс сверяют, как стая крылатых ракет. А все хомячки в сетке потом повторят. Не зря же такая серьезная организация по ним тапала. Это не значит, что я критикую ЦРУ. Я их уважаю. Они американские патриоты, делают свою работу как могут. Но у них там эквити, инклюзивити и что-то там еще. Поэтому я просто расскажу с опорой на инсайдерскую информацию, как у них сейчас организован процесс. Наши контрразведчики тоже кое-что про них знают.

Короче, им недавно назначили в русский отдел нового куратора современной русской литературы. По черной транс-квоте. Оне раньше были механиком в Детройте, а теперь от них в мужском туалете пол-Лэнгли шарахается. Оне вообще-то в женский ходят, а в мужской забредают по старой памяти, когда крэком удолбятся. Но прогресс не остановить, так что что на работу их все-таки взяли – там в руководстве тоже не камикадзе.

Но посадили их не на торпеду «Посейдон», не на ракету «Буревестник», а на великое дерево русской словесности. Потому что белые цисгендерные крипторасисты в руководстве отдела решили так – особо наша пидорская обезьяна там не напортачит (yes, that’s exactly what they think about thee, my black non-binary broster[36]36
  Да, именно так они про тебя и думают, мой черный небинарный брат.


[Закрыть]), а если и напортачит, невелика беда.

Диалектика в том, что консервативные элементы в ЦРУ есть, но объективно они тоже действуют против нашей культуры.

И что, как вы думаете, эти бывший механик из Детройта делают? Оне сами только крэк курить могут и за демократов голосовать. Поэтому всю текучку спустили на главного консультанта. А это кто? Правильно, профессор Козловицер из Колумбийского университета.

Он, между нами говоря, такой же профессор, как я великий канцлер. Профилактик пэтченный, который две шитных статьи написал, и то в лохматом году. Но это он теперь определяет, кто у нас великий, кто значительный, кто крупный – и не просто на ютубе пованивает, а решает по линии самого ЦРУ. И если ты с ним в Москве не пил до его отъезда, то звать тебя никак и статус у тебя в мировой культуре вообще никакой.

Даже хочется иногда через голову начальства обратиться – ребята из ЦРУ, мы же не природные враги! Давайте осторожно продвигать вместе консервативную повестку, это в наших общих интересах. Только увольте этого козла. Я не про черных транс-механика из Детройта, я все понимаю – но увольте этого Козловицера! Сколько вреда он принес русской литературе.

Вы разве не понимаете, как он вас крутит на своем кулацком обрезе? Банально бюджет пилит с корешами, пока вы делаете черным трансмеханику искупительный эквитический метаотсос. Очнитесь! Подумайте, как транжирятся деньги американских налогоплательщиков! До чего дошло – русский писатель такие вещи объяснять должен.

Но только ЦРУ Козловицера не уволит. Хотя именно из-за таких сомнительных трудоустройств эта солидная организация раз за разом оказывается у разбитого корыта. Они ведь не только русскую литературу просрали. Америку тоже. Тайное мировое правительство опасно прежде всего тем, что может очень долго скрывать, какие в нем собрались мудаки.

А вот Колумбийский университет уволить Козловицера может легко – потому что у него через слово то «рашизм», то «рашист», а это классический racial slur. Возбуждение ненависти по принадлежности к нацгруппе. Попробовал бы он так про палестинцев. Или russial slur в Колумбийском университете можно?

Тогда я сам все сделаю. И без всяких доносов.

Слышь, Козловицер – я еще почитаю, что свободные СМИ про меня пишут, а потом одолжу у Солкинда двойную египетскую корону, просижу час в тантрической медитации «Я – Мин», надрочу елду электрической помпой и позвоню тебе, сука, по зуму. Подниму плетку – и все. Могу не звонить даже, просто приснюсь. Солкинд научил. Ты на следующее утро вообще не проснешься. Только приснится напоследок, что в пирамиде Хеопса заплутал.

Понял, нет?

Ну ладно, увлекся. Но завтра специально не стану исправлять ни строчки, чтобы звенел в нравственной пустоте нашего века обнаженный нерв моей запрещенной искренности. Писатель должен иногда быть эмоциональным себе во вред. Сейчас вот тяпну еще водочки, минут через пять, глядишь, перещелкнет на философскую прозу.

Вот ни слова не изменю. Пусть отменяют.

Да мне, если честно, наплевать на эту отмену – ну где этой конторе победить художника? Особенно если ему интереснее не издаться лишний раз в какой-нибудь загибающейся залупе за кордоном, а честно сказать вслух, как обстоят дела.

Еще, говорят, международный престиж. Вот это уже окончательно интересная тема. Эта шатия-небинария до сих пор думает, что от нее исходит какой-то престиж. Да его у нас ни в одном публичном доме не берут, а скоро и пускать с ним перестанут. А если в известных кругах этот престиж все-таки полезен, то где я – и где эти таинственные круги на ржаном поле из кислотной галлюцинации соевого куколда, сосущего лаваш с мацони на проспекте Шота Руставели.

По опыту личного общения с англосаксами знаю, что главная польза, которую можно из него извлечь – это сэкономленное время. В лучшем случае расплатятся песней. И даже не в оригинальном исполнении, нет. Будет как в анекдоте – подъедет какой-нибудь рабинович и напоет Фрэнка Синатру. Причем не тебе, а другому рабиновичу. А высосут из тебя за это все до последней кровинки.

Конечно, у них на витрине всегда прыгает пара русачков, которым как бы повезло – но не ведись, бро. Они и свой собственный пролетариат по той же схеме разводят, не только нас.

Русский успех на Западе – это когда тебе выдают три клетчатых пиджака для стримов и сажают перед камерой проецировать образ успеха.

Теперь подумай вот о чем. Кто послы духа и нравственности в нашей культуре? Сплошной актив ЦРУ (МИ-6 и Моссад для меня примерно то же самое, так что если кого задел, извините). Ну может затесалась пара-тройка хлопцев из ФСБ – конечно, яркие ребята, но если в процентах посмотреть, не видно даже. Они там в Лэнгли правда считают, что будут кормить нас вот этим самым, а мы станем покорно глотать?

Да, говорят, так и считаем. Глотали всегда и сейчас проглотите.

И ведь правы. Проглотим, булькнем и на дно. И снова не сумеем сказать вслух то, что понимаем уже не первую сотню лет. И опять не узнаем, чем все кончится.

Но это и не важно. Ибо главная истина, друг мой до свиданья, состоит в том, что этот недобрый мир полностью иссякнет и завершится в тебе самом гораздо раньше, чем сменится геополитическая эпоха, климат или что там еще на телепромптере.

Истины, видишь ли, бывают абстрактные и личные. Отличаются они тем, что абстрактные проверить трудно из-за их отвлеченной природы (Кант), а личные придется пережить самому, поскольку они чисто конкретные и судьба проводит по ним мордой (Соловки).

По-настоящему важны для человека только личные истины. Хотя сделать абстрактную личной (например, присесть на червонец за базар) в принципе можно тоже. Можно даже из личной истины попытаться сделать абстрактную, но это надо, чтобы хорошо вложилось ЦРУ.

Почему все важные истины – личные? Потому что мир состоит из наших личных ощущений, чувств и мыслей. Проверь сам. Побегай, попрыгай, можешь ленту почитать – только следи за реакцией. У тебя пять минут, а я пока еще водочки накачу.

Вернулся? Убедился? Все, что ты сейчас испытал, связано с уже распадающимися (замечал неоднократно, да?) биологическими органами, включая мозг. Твоими органами.

Иной системы координат, кроме личной индивидуальной реальности, просто нет. Все проявляет себя только в ней, включая авторитетные философские мнения, что это не совсем так. А прочее имеет место быть или не быть на соловках у канта.

Поэтому в любом реальном измерении неравенство кончается абсолютным и полным равенством без всяких баррикад – и весьма быстро. Кончается вместе с самим этим измерением. То же самое относится ко всякой земной несправедливости и несвободе.

«Кто был ничем, тот станет всем» – это не факт. А наоборот работает всегда. Проверено веками. Так что не надо переживать – Бог не фраер и не франкмасон.

Так не хрен ли тогда с этим миром, если он и есть ты сам, а тебе по-любому уже прилично тик-так, а скоро и вообще тук-тук?

Да, конец истории делается все тверже и поворачиваться к нему спиной уже тревожно. Но не бойся глобальных катаклизмов, друг мой. Скажу тебе на ухо – ты сам и есть надвигающийся апокалипсис, такой же неизбежный, как лесбийский оргазм черной белоснежки в диснеевской гомофраншизе.

Нет другой атомной бомбы, которая долбанет по этому миру так же фатально и метко, как ты сам. Мало того, заодно ты уничтожишь всю Вселенную. Замочишь не только Цукерберга на яхте «Launchpad», но и его космическое рептилоидное начальство из международного порнофильма «Проблема Трех Тел».

Какое еще утешение тебе нужно, человек? Назову это четвертой бритвой Шарабан-Мухлюева.

–

Вчера я расслабился и отвлекся – и даже, наверно, проявил слабость. Но, как и обещал, не правлю ни строчки. Пусть будет у эпохи лишний написанный кровью документ.

Вернемся к Ры.

Самым поразительным в этой интрижке оказалось то, что в дни, когда наша страсть была на пике, литературная борьба между нами продолжалась с неукротимой яростью – и в публичном поле, и в спальне.

Не буду останавливаться на деталях – они известны. Она облыжно обвинила меня в мизогинии (в числе многих других бедняг). Я в ответ попросил определить понятие «женщина». Против моих ожиданий, она попалась в этот небрежный капкан и была объявлена трансофобкой.

Это оказалось для нее страшным ударом. Труднее всего ей было пережить то, что вчерашние подруги, в том числе Дуня с Марусей, теперь публично клевали ее печень, чтобы сохранить собственную рептилоидную пайку. Она замкнулась в себе, помрачнела – и стала вести себя странно.

Я уже говорил, что идеологический разрыв между нами сделал сползание в BDSM-практики неизбежным. Но я не искал себе сисястую либеральную доминатрикс, как многие фейковые традиционалисты, чьи истории сделались в последнее время достоянием гласности.

Нет, я хотел доминировать сам. Не столько над ее женским, но поразительно сильным телом, сколько над заблудшим умом. Не для того, чтобы насладиться чужой слабостью и своей мощью, а чтобы направить к возрождению, свету и правде – примерно как делают это сотрудники ФСИН.

Рукавицы мои были ежовыми лишь для поразившего ее душу зла. Так чуяло мое сердце здоровую духовную изнанку наших сексуальных сомнительностей.

А что касается их несколько эпатирующих форм, то мы же не плясали голыми в общественном сознании. Мы делали все консентно, в пристойном уединении и в личное время, как два совершеннолетних цисгендерных индивидуума, и никаких жалоб от граждан на наши действия не поступало. Были только завистливые сливы в сеть. Думаю, читательница, ты многое видела сама – но расскажу о том, чего не заметит никакая камера.

Ее психическое состояние в те дни начало вызывать тревогу. В ярости она становилась чудовищно сильной, как это бывает с помешанными, и могла перебороть даже меня. История с трансгендерной отменой пробудила в ней какой-то глубинный конфликт, внутренний надлом, природу которого я не понимал до конца.

Однажды она погрузила меня в полудрему, накормив смесью виагры и снотворного – и сняла точную гипсовую копию моего прибора. Наверно, думал я сквозь сон, хочет заказать каучукового дружка для тех дней, когда меня не будет рядом – значит, уже предчувствует разлуку. Любви дают три года, но иногда она выходит по УДО…

А потом произошло роковое свидание, после которого мы расстались. До сих пор больно вспоминать эту ночь – оттого больно, что к горечи утраты примешивается память о небывалом, запретном наслаждении. Расскажу об этом, не утаивая ничего, в том числе самых спорных деталей.

Наша любовная игра заключалась в том, что мы как бы воскрешали и заново разыгрывали в спальне нашу литературную полемику, трансмутируя всю бездонность наших разногласий в мучительный и горький эрос. Это почти привело нас к катарсису. Почти – но на самой его грани судьба распорядилась иначе.

В последний день все было как обычно. Мы вспоминали наши споры, чтобы сжечь их в пламени страсти.

В одной из своих статей она обвинила меня в том, что в моих романах «везде одно и то же. Никогда не мог понять смысла этой инвективы – имеются в виду буквы? Слова? Знаки препинания? Или так метит само себя кривое недоразвитое сознание, превращающее любой мой шедевр в свой тухлый ментальный форшмак?

Мы стали интенсивно прорабатывать эту тему на моем подмосковном ранчо.

Я прибил двадцать пять книг к стенам в полуметре от пола, натер их луком, колбасой или чесноком, и заставил ее изображать собаку. Водя Ры на поводке, я принуждал ее нюхать книги.

– Одно и то же, сука? А? Вот так одно и то же? И вот так? А? А так? А вот? А вот? А так? А? Вот так? В Бобруйск захотела, сука? Мы вас всех в Бобруйск отправим. Малой скоростью в сумках и пакетах. А так, а? А вот? А вот?

Термин «сука» в данном случае был не оскорбительным обращением к женщине, как ложно утверждают некоторые предклимактериальные блогерки (универсальный эпитет, кстати – подходит телкам независимо от возраста), а фетишсловом, вполне уместным во время BDSM-сессии. Если вы видели запись, Ры не возражает – нюхает книги, скулит, кивает головой и даже рассуждает, какие из книг лучше, а какие хуже.

Замечу, что никогда не понимал самой возможности такого сравнения – книги же не средство для очистки полов (если не брать гендерно-аффирмативную литературу, специалистки по которой обычно и выносят подобные вердикты). Поразительная наглость требуется для таких заявлений. Но что взять с банкротов и банкроток духа, продающих на ютубе последнее едало?

Впрочем, в описываемом случае Ры, вероятно, вошла в роль и говорила про запахи. Я стегаю ее плеткой совсем не сильно, только для проформы – а она отчетливо отвечает:

– Oui, mon chien Andalou…[37]37
  Да, мой андалузский пес.


[Закрыть]

Испуг, заметный в этой записи, естествен для садомазохистических практик и является их важным игровым аспектом – таким же, как черная кожаная упряжь с кольцами или кляп.

Когда все книги обнюханы, мы прокачиваем еще одну тему.

– Что это значит – «ранний Шарабан-Мухлюев», «поздний Шарабан-Мухлюев»? Не сметь больше так говорить.

– А как можно? – покорно спрашивает она.

– Запоминай. Если я звоню в четыре утра сказать, что ты слизь мохнатая – это я ранний. А если звоню в полночь пьяный и объясняю то же самое, но развернуто и подробно – это я поздний. Других смыслов не энтертейнить. Поняла?

Здесь, однако, определенного ответа добиться я не смог.

Затем мы возвращаемся в спальню. Дальнейшую запись пока не выложили, поэтому расскажу сам.

Doggy – очень гармоничная поза, если женщина позволяет себе на время забыть про культурные отложения последних двух веков. Ей достаточно вернуться к своему биологическому естеству – принять, так сказать, себя изначальную. Но это простейшее и естественное внутреннее действие в наше время осложнено множеством ментальных стоп-кранов, установленных тоталитарной и репрессивной левой культурой.

Если вы когда-нибудь пробовали трахнуть по-собачьи активистку, близкую к демпартии США, вы понимаете, что я имею в виду. А если подобный опыт был у вас много раз с разными дем-партнершами, как у меня, вы, возможно, знаете и то, что все дело в правильной коммутации намерения.

Партнерша-феминистка может окрыситься на слово «doggy», но если попросить ее встать осликом, вы таки с высокой вероятностью ее оттараканите (обратите внимание, как гармонично уживаются в одном моем предложении голубоватый шагальский прищур и пять смешных зверюшек – мастерство не пропьешь).

Но я отвлекся. После прогулки по коридору с книгами ей даже не надо было менять позу – во всяком случае, внутреннюю. Я продолжил нашу игру уже как трибьют великому Харольду Роббинсу, которого цитировал по памяти на английском:

– Like a dog, woman! Do you understand your position?

Отчетливо помню эту минуту. Окно открыто. В просвете перистых облаков – серп луны. Занавеску теребит ночной ветер. Опершись на локти, она поворачивает ко мне заостренные страстью черты и тонко, по-сучьи, воет.

Признаю, в ней был определенный артистизм. Но искать его следовало не в ее идеологизированных опусах, а в полумраке алькова.

Для меня это была одна из тех близких к абсолютному счастью минут, которые не кажутся чем-то особенным, когда происходят – но потом осознаются как драгоценное и неповторимое. Секунду или две я парил в эфире вместе с луной, облаками, ее искаженным лицом и своим восторгом. А затем – как всегда в жизни – все изменилось.

Я испортил все сам. В погоне за еще более острым наслаждением я догадался, как заставить ее испытать по-настоящему сильную душевную боль. Я прошептал:

– Трансофобная сука!

Мука, которую причинили ей эти слова, абсолютно точно выходила за границы игры. Я ощутил это сразу.

– Янагихара! – прошипела она еле слышно. Я не понял, что именно она хочет сказать – возможно, она пыталась предельно остранить ситуацию, наполнив ее абстрактным абсурдом. Но со мной это было непросто.

– Да! – продолжал я, мощно ударяя ее бедрами в крестец. – Трансофобка! Ты ненавидишь транс-людей, но скрываешь это из страха перед либеральной инквизицией!

Я, конечно, вовсе не защищал транс-публику. Я лишь атаковал Ры в то место, где у нее болело.

– Янагихара! Янагихара! – визжала она.

– Трансофобная тварь! – отвечал я безжалостно.

– Янагихара!

– Я скажу, почему ты ненавидишь транс-людей, – продолжал я, яростно работая тазом. – Ты мечтаешь о члене, которым тебя обделила природа. Для того ты и сняла с меня копию – думаешь, я не заметил?

– Янагихара!

– Чувствуешь? А? Вот этого самого у тебя не будет никогда, трансофобная сука…

Конечно, это был удар ниже пояса. Как и все остальные удары в нашей не слишком приличной игре.

Только когда она вырвалась и убежала в дверь, ведущую на двор, я понял, что перегнул метафорическую палку. Но остановиться я уже не мог.

– Трансофобка! – заорал я, выскочив за ней следом.

– Янагихара! – кричала она жалобно, убегая в июньскую тьму. – Янагихара!

Когда она исчезла в ночном лесу, я ощутил смутное чувство вины. Как-то нехорошо вышло. С другой стороны, причини я ей слишком сильную душевную боль, она произнесла бы слово безопасности.

У нас это была фамилия «Бахтин».

И вдруг страшное подозрение мелькнуло в моей душе. Я схватил свой хуайвэй и залез в notes. Третья сверху запись была «Ры – слово безопасности» (подобных шпаргалок по разным интим-проектам там скопилось много, поэтому я метил их именами).

Я открыл запись и прочел:

ЯНАГИХАРА

Как охнул тут мой внутренний человек. Нехорошо получилось. Неизящно и бездушно.

Я сразу понял, почему ошибся.

Незадолго перед этим мы с Ры вспоминали в кровати одного политтехнолога (не буду называть его имя в своей громкой книге), тоже потомственного члена внутренней КПСС, который много лет поднимал на московских заказах. А как в творческой лаборатории запахло горелой изоляцией, свалил в Амстердам и открыл там галерею.

Вспоминал я его без зла, просто размышлял вслух, что сделают конечные потребители, когда специалиста привезут к ним обратно в клетке.

Представилось такое: привяжут животом к осине в таком месте, где через границу снуют шпионы и диверсанты. Чтобы жопа была где-то на уровне груди. Рот заклеют скотчем, а в очко вставят «Копье Судьбы». Другими словами, РПГ-7 на трубе. Идеально с гранатой-тандемом, она войдет лучше.

По технологии это как на бутылку сажать со столба – один раз поднять, а дальше он по стволу сам сползет и налезет. Потом проведут растяжку, примерно как с обычной лимонкой.

И, само собой, оформят происходящее как акцию совриска – заминированную жопу технолога застримят на экран в его же амстердамскую галерею, а собравшихся у амстердамского экрана покажут ему самому, желательно через apple vision pro.

И как шпион пойдет той тропой, устроит он себе и этому технологу полный карнавализм.

Вот точно так я ей сказал, слово в слово. Наверно, потому у меня и отложилось – Бахтин[38]38
  М. М. Бахтин – культуролог и литературовед, автор термина «карнавализация».


[Закрыть]. А там и правда был Янагихара, сам в телефон залил.

Но кто этот Янагихара? Что я, всех якутских сказочников помнить обязан? Слово безопасности должно быть запоминающимся и простым. В общем, виноваты мы оба, Ры. Я на пятьдесят и ты на пятьдесят. Ну ладно, ты на двадцать пять. А на другие семьдесят пять – мировой глобализм. Кому что должен, всем прощаю.

Этот вечер нанес глубокую душевную травму и ей, и мне. Но я сумел выстоять. А вот ее душа, по слухам, покосилась, как гнилая беседка после урагана. Не знаю деталей, но краем уха слышал, что она окончательно помешалась на феминизме и все время проводит в переписке со своей Варей.

Ну и хватит об этом.

Вешние воды не ждут, когда сугробные наледи расступятся – они прожигают свой путь сквозь выжухло-чернявую корку уходящей зимы. Вот и мне пора дальше в путь по тревожному простору жизни. Время перевернуть страницу и завершить главу.

Такой я запомню тебя, Ры – женственно-гибкой, убегающей в слезах, кычащей зегзицею:

– Янагихара! Янагихара!

А век-волкодав бабачит и тычет тебе в ответ:

– Бах-тын! Бах-тын!

Прощай же в своей мгле, ночной и заграничной – и будь, если можешь, счастлива без меня. Но как трудно мне перевернуть эту страницу, как больно…

Вот еще какой я помню тебя. В мае, как только проклюнулась первая зелень, ты шептала в особо горячую ночь, когда даже либеральная феминистка-русофобка становится поэтичной, таинственной и мокрой:

– Знаешь… Когда все пройдет и кончится, и мы уже не будем связаны законами этого мира… Ты веришь, что такой момент настанет?

– Допускаю, – сказал я. – Типа как в девяностых?

– Нет, – засмеялась она, – как в нулевых. Настоящих нулевых, до которых ничего вообще не было и дух носился над бездной. Позови меня так: Ma Chienne Andalouse… Я приду к тебе сквозь пространство и время несмотря ни на что. Обещаю.

Я догадался, что «Ma Chienne Andalouse» означает «моя андалузская сучка» – но волчьим слухом различил разницу между «мон щендалу» (как она обращалась ко мне в своих экстазах) и «ма щен-андалуз» (как она заповедала позвать ее из вечности).

Я попросил ее объяснить разницу, и она рассказала, что во французском языке прилагательное меняет форму в зависимости от рода существительного, и то же касается притяжательных местоимений. Поэтому, наверно, я и запомнил этот сложный зов.

И теперь я думаю – если однажды, уже освободясь от тела, я задержусь на границе вечности, не вырвется ли вдруг из центра моего естества это:

– Ma Chienne Andalouse…

Только что впервые заметил в шерсти французской сучки английскую вшу-louse.

Совпадение? Не думаю. Англичанка гадит всегда и везде, пора привыкнуть. Поэтому, милая, если что, я позову тебя по-русски.

Например, так:

 
Моя русофобочка, приди ко мне!
Отбудешь пятерочку на Колыме…
 

В родной культуре есть все необходимые инструменты, надо только как следует поискать. Но для этого нам нужна взвешенная культурная политика. Продвигать надо правильное и нужное нам искусство. Здоровое. Я об этом отдельно напишу, но не здесь, а куда надо.

Ну а не придешь, Ры, так найдутся в вечности другие бабы. И другие телки тоже.

À propos. Расскажу теперь про Граммату – ты, милая читательница, наконец дождалась. Но для этой по-настоящему огромной, пахнущей весенним дождем и теплым молоком темы понадобится целая отдельная глава…»

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/60

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Капитан Сердюков

Сердюков прочитал запрещенную главу два раза подряд, и мне пришлось сделать то же самое. Понял я, конечно, не все – слишком много времени прошло с тех легендарных дней. Но аромат грозной эпохи я ощутил вполне.