Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

– А с чем этот контур коммутирует? – спросил я. – И как?

– Вот это и есть главная неясность. Система не видит. Это похоже на то, что происходит иногда с мистиками и медитаторами, но лишь отчасти… Как будто часть мозга превращается в черный ящик. Мы вообще не знаем, что там творится. Но это очень напоминает строительство закрытого коммутатора.

Я задумался.

– Мы можем заглянуть в Кукера и исследовать этот коммутатор?

– Нет, – ответил Ломас. – Мы больше не можем в него заглянуть вообще.

– Почему?

– Из-за черного ящика, который там собрался, его имплант слетел со связи. Этот сон – последнее, что мы увидели. Кукер теперь бескукушник, как у вас говорят. Система потеряла его – и, похоже, навсегда. Мы можем следить за ним только через импланты соседей.

– Значит, мы больше не сумеем сканировать его сны?

Ломас отрицательно покачал головой.

– Но вы выяснили главное. В последнюю секунду. Вы определили его ахиллесову пяту. Варвара Цугундер. Интересный выбор. Мы бы о таком не подумали.

– Но почему космос разрешил? – спросил я. – Это должен быть существующий в реальности противник. А Варвара Цугундер жила в позднем карбоне.

– Вот это и есть самое любопытное. Значит, Варвара Цугундер еще жива. Как вы понимаете, это может означать только одно.

– Она сейчас в банке, – сказал я. Ломас кивнул и улыбнулся.

– Естественно, система это уже проверила.

Такой клиентессы нет ни на одном таере.

– Она могла поменять имя и идентичность.

– Официально этого сделано не было. Значит, Варвара Цугундер получила баночный статус нелегально. Обманным путем. Она скрылась в баночной вселенной инкогнито. Ею может оказаться кто угодно. Даже вы.

Я попытался засмеяться, но не смог.

– Следите за Кукером дальше, Маркус. Через тех, с кем он общается. Мы не должны ослепнуть полностью. Нам надо знать, что он собирается делать.

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/49

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Капитан Сердюков

Сердюков шел к велодрому медленно, стараясь, чтобы Кукер не отставал. А Кукер не торопился, чтобы не выглядеть рядом с кумом слишком уж предупредительным.

Мимо прошли два улан-батора из охраны. Они покосились на Кукера, потом на Сердюкова – но ничего не сказали.

– Ты чего, начальник, крутить меня ведешь? – спросил Кукер.

Дождавшись, пока улан-баторы отойдут, Сердюков ответил:

– Просто перетрем. Разговор такой будет, что свидетелей не надо.

Они дошли до полирамы с динамо-машинами, и Сердюков сел на протертое кожаное седло в середине сборки.

– Садись рядом, – сказал он Кукеру. – Спиной к кумчасти, чтобы нас не записали.

– Да нас, если надо, через твой имплант запишут, – осклабился Кукер.

– Корпорация запишет. Только она наш базар братве не сольет.

– Тоже верно, – согласился Кукер и сел рядом с Сердюковым на параллельную раму. – По понятиям присесть на седло можно. Крутить нельзя. Как петухи раньше говорили – не то зашквар, что кум на бутылку посадил, а то зашквар, что сам по ней жопой водишь.

– Не слышал, – сказал Сердюков. – Интересная идеология.

– Это не идеология, – ответил Кукер. – Просто наблюдение.

Сердюков начал крутить педали. Сперва он двигал ногами медленно. Постепенно подмерзшая смазка разогрелась, он стал крутить быстрее – и наконец огромный винт ветробашни чуть заметно повернулся. Сердюков остановился и перевел дух.

– Одному такую махину не повернуть.

– Да, – согласился Кукер. – Трудно.

– Кукер, – сказал Сердюков, – ты это понимаешь? Я крутил целую минуту, а винт стоял. Потом только сдвинулся. Почему система так работает?

Кукер пожал плечами и сплюнул.

– Смотри, – продолжал Сердюков. – Видишь, черная коробочка на задней втулке? Ты, когда педали крутишь, передаешь на нее механический момент через велосипедную цепь…

– Я не кручу, – поправил Кукер.

– Ну не ты. Условный крутила. У каждой пары педалей коробочка своя. Момент преобразуется в электричество, а оно передается на ветроредуктор. Заключенные могут крутить с разной скоростью, в меру сил. Кто как может. Все приносят пользу организму планеты согласно способностям.

– Слышал такое, – ухмыльнулся Кукер.

– На ветроредукторе электрическое усилие масс складывается и подается на ротор, – продолжал Сердюков. – Чем больше народу крутит, тем быстрее идет винт. Я деталей не знаю, но суть примерно такая. Мы все – тонкие ручейки, стараемся как можем. А вместе сливаемся в Доброе Государство. В такую махину, какую никому не побороть… Но только когда все честно крутят. А не в отказе, как ты назначил. Вон, посмотри – на женской зоне винт крутится. А у нас стоит.

Сердюков опять начал крутить. Прошла минута, и пропеллер сдвинулся еще немного.

– Ну и редуктор у кума, – вздохнул Кукер. – Вот страна, а?

– Знаю, Кукер, – сказал Сердюк. – Все про этот редуктор знаю. Ну не может страна сейчас иначе. Не может. Такая у нас история и культура. Но люди ведь крутят. Я вот кручу. И ничего. Не опоганился вроде. Живой.

– Я тоже вроде живой, – хмыкнул Кукер.

– Это временно.

– В каком смысле? Угрожаешь, начальник?

– Нет. Ты же по факту мой пациент. Зачем я тебе угрожать стану? Я тебе помочь хочу. Тебя убить пытались. Знаешь почему?

Кукер усмехнулся.

– Петухи с приморской мутят.

– Нет, Кукер. Их самих в любой момент замочить могут. Дело именно в отказе от крутилова. Сам крутить не ходишь, это полбеды. А то, что народ не пускаешь, уже проблема.

– Намекаешь, кумчасть меня чикнуть хотела?

– Не намекаю, Кукер. Уведомляю. Я с Тоней говорил. Крутить надо будет по-любому.

Кукер презрительно улыбнулся и вскинул веселый взгляд в небо. Совсем как Ахилл, глядящийся в вечность перед последним боем, подумал я.

– Чего ты добиться-то хочешь, Кукер? – продолжал Сердюков. – Не хочешь крутить сам, я не велю. Понимаю твой статус. Но народ на вахту каждый день выходить должен. Я тебе по секрету скажу – нам с тобой систему не победить. Ее можно только медленно реформировать, заменяя зло добром на личном поле деятельности. Незаметно для окружающих. Человек слаб. Сегодня ты герой-победитель – а если завтра охрана еще одну куру в барак пропустит? Вторая тебя не чикнет, так третья сделает. Власть отмашку даст – куры тебя на цугундер по-любому поставят.

Кукер закрыл глаза и задумался.

Мне показалось, будто он совсем отключился от мира и ушел так далеко вглубь себя, что вот-вот потеряет равновесие и свалится с рамы. Он даже покачнулся. Сердюков хотел уже поддержать его – но вовремя отдернул руку.

По блатным понятиям каждый, кто коснется петуха, должен пять раз прокричать «кукареку», а потом драить пол перед петушатником зубной щеткой. Урке еще ладно, а начальнику это не к лицу.

Но Кукер уже вернулся в реальность. Вид у него был умудренный и хитрый.

– Допустим, я соглашусь, – сказал он. – Но как я братве объясню? Скажут, что ссучился. И будут правы.

– Это, Кукер, твоя проблема, – ответил Сердюков. – Кумчасть с тобой потому только и разговаривает, что ты эти вопросы решать умеешь. Иначе какой с тебя прок?

– Верно, начальник. Но просто так арестантский уклад развернуть не выйдет. Люди не поймут. Нужно кумчасть прогнуть. Хотя бы символически. Так, чтобы братва не сомневалась.

Сердюков покачал головой.

– А как ты кумчасть прогнешь?

– Есть способ. Но не уверен, что он тебе понравится.

– Говори.

– Что у кума самое святое? – спросил Кукер.

– Что?

– Угол Лукина. Который в редукторной будке выставляют.

Я уже натыкался на этот угол в каких-то примечаниях и справках, но так и не посмотрел дефиницию. Пора было разъяснить вопрос, и я остановил время.

^{TH Inc Confidential Inner Reference}

Угол Лукина – угол, на который должна быть повернута ось пропеллера ветробашни в координатной сетке NSEW. Вычисляется раз в неделю в Институте Лукина и рассылается в ветроколонии по защищенной (по мнению сердоболов) связи. Не путать с шагом Бердяева (отдельно выставляемый угол поворота лопастей по отношению к вектору их движения).

Считается, что духовно-сакральная функция ветрогенезиса зависит от точного соблюдения угла Лукина. По мнению внутрисистемных критиков, это является сознательно культивируемым суеверием, дискредитирующим нацидею ради создания синекур для родни правящей элиты (см. Институт Лукина, Высшее дизайнбюро и т. д.).

Разговоры об избыточности углаЛукина в национальном ветродискурсе и бюджете (на охрану редукторных башен в ветроколониях уходят значительные средства) пресекаются сердобольскими властями в зародыше, и публичные критики этой концепции нередко отправляются сами крутить педали на пять-десять лет.

ИнститутЛукина – главная философская институция Доброго Государства, проводящая изыскания в области автономной философии, Крути и ветрогенезиса. Официально отвечает за национальную идею и большой нарратив. Работы и исследования, проводящиеся институтом, как правило, засекречены и доступны только низшему кругу баночных сердоболов.

Критики утверждают, что Институт Лукина создан главным образом для трудоустройства родни баночных сердоболов – и работа в нем является промежуточной ступенью перед получением первого баночного таера «за особые заслуги» с оплатой из сердобольского бюджета (см. также Высшее дизайн-бюро). По многочисленным свидетельствам, секретные публикации Института Лукина сочиняет нейросеть.

Критики иронически называют учения, вырабатываемые в недрах института, «суслософией» и «суслословием» (по имени советского идеолога Суслова, многолетняя деятельность которого по «воспитанию трудящихся» сформировала у людей такое омерзение к официальной идеологии и единственно разрешенной культуре, что привела к крушению СССР).

Сама идея, что тронутые маразмом генералы, пожилые казнокрады, паркетные политтехнологи, левые во многих смыслах философы и какие-то приблудные болтуны из телестудии способны симфоническим усилием своего коллективного разума породить для меня Великую Цель, которой мне, значит, не хватало все эти годы, является до того странной, что отнюдь не сразу начинаешь видеть в ней особую русскую красоту – мистическую и дивную. Тайна эта, как говорил Тютчев, откроется только верящему сердцу… (Г. А. Шарабан-Мухлюев)

Главной общественно-значимой функцией института является вычисление угла Лукина, играющего важную роль в общественной жизни и пенитенциарной практике. Угол Лукина вычисляется на основе таблиц Лукина, соотносящих памятные события родной истории, текущие погодные условия, духовное состояние ноосферы (измеряемое по секретной методике) и данные о положении планет. Точная формула, по которой рассчитывается угол Лукина, засекречена.

Все-таки полезная вещь эта мгновенная справка. Когда я вернулся в реальность и время опять тронулось, на велодроме все было так же, как секунду назад. Но теперь я понимал каждое слово.

– Угол Лукина – самое святое, – кивнул Сердюков. – Формально так. Важнейший идеологический конструкт. Но я не уверен, что этот угол реально кого-то заботит. Если строго между нами.

– Поэтому я про него и вспомнил, начальник. Я братве скажу, что мы крутить выйдем, если угол Лукина поменяют на угол Кукера.

Сердюков засмеялся.

– А что такое угол Кукера?

– Мы его вычислим специально.

– Как?

– Я придумал уже.

Сердюков хмыкнул и потер подбородок.

– Ты шутишь, нет? Болтать мы что хочешь можем, но угол Лукина в Москве отдельный институт считает… Это же государственное дело.

– Вот именно, – ответил Кукер. – А мы на него с зоны возьмем и поссым.

– Да меня за одно такое предложение самого крутить отправят, – сказал Сердюков.

– Поговори с Тоней, начальник. Что-то мне подсказывает, что она заинтересуется.

– Почему ты так считаешь?

– Ей для отчета надо, чтобы педали крутили. Ее начальству особенно. А какой там будет угол, это дело десятое.

Сердюков хотел уточнить, что именно Кукеру известно про майнинг на ветробашнях – но осекся. Некоторых вещей лучше не обсуждать вслух.

– Думаешь, братва согласится?

– А то.

– Почему?

Кукер по-блатному осклабился.

– Да ты не понимаешь, что ли? Угол Лукина вся Москва считает. Выйти крутить, когда он на шкале выставлен – это все равно как под куму лечь. А если ветробашню развернуть на угол Кукера, да так, чтобы братва об этом знала, совсем другое дело. Мы тогда с каждым оборотом педалей будем кумчасть петушить. По всем понятиям.

– А как ты этот угол Кукера высчитывать будешь?

– Смотри, – сказал Кукер, – у любой буквы есть порядковый номер. А – первая, Б – вторая и так далее.

– Ну?

– В круге триста шестьдесят градусов. Если сделать, например, угол четыреста градусов, это будет триста шестьдесят градусов плюс сорок. То же самое, что сорок, да?

– Вроде да.

– Дальше так. Я буду раз в неделю писать петушиный прогон. Вместе с братвой. Номера всех букв сложим в сумму и получим какое-то большое число. Потом вычтем из него триста шестьдесят. Ну, полный круг. Сколько насчитаем полных кругов, столько вычтем. А то, что остается – вот это и будет угол Кукера.

– Понятно, – сказал Сердюков и нервно потер подбородок. – А прогон какой? Вдруг за него неприятности?

– Я же говорю, каждую неделю новый будет. Про то, что петухи кумчасть вертели, и под мавав тоже не лягут. И так далее. Главное, чтобы тема была для кумчасти обидная и позорная. Например, такая: «крутим не для сук, а для честных арестантов».

– Это ж политический манифест, – покачал головой Сердюков.

– А кто докопается? Ну получим угол сорок два градуса, например. Или двадцать четыре. Какая тут политика? Просто другой угол. А братва будет знать, что мы на самом деле кумчасть петушим. Тогда все пацаны крутить выйдут.

– А как братва поймет, что это угол Кукера?

– Так на ветробашне снаружи угловой циферблат. Угол не спрячешь. А считать и в бараке умеют.

– Да, – сказал Сердюков. – Ты все продумал, я вижу. Только не факт, что Тоня согласится.

Кукер ухмыльнулся от уха до уха.

– Давай забьемся, что согласится? Вы с ней еще и грамоты почетные получите. Будут у нее в кабинете висеть.

– А кто еще твой прогон прочтет?

– Да никто. Угол посчитаем и сожжем.

– Ладно, – сказал Сердюков. – Сегодня поговорю.

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/54

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Майор Тоня/Капитан Сердюков

Майор Тоня подняла глаза на Сердюкова.

– Он правда это предложил? Для блатных какая-то сложная мысль. Или вы надоумили, Дронослав Маринович?

– Чего сразу я? Я про этот угол Лукина даже тонкостей таких не помнил. Что его циферблат на башне показывает. Думал, угол секретный.

– Угол сам не секретный, – сказала Тоня. – Метод расчета секретный. Я в институте Лукина стажировалась, помню еще.

– Да? Вас потом сюда распределили?

– Сама пошла, – буркнула Тоня. – Чтобы в Москве карьеру делать, надо баночных родственников иметь. Здесь хоть кормят сытно.

– Ну как? Будем идею вниз передавать?

– Семь раз отмерить надо, – ответила Тоня и уставилась на бюст великого климатолога. – Курпатову надо одно – чтобы крутили. Тут Кукер правду говорит. С другой стороны, если про это в институте Лукина узнают…

Она махнула рукой.

– Я считаю, – сказал Сердюков, – сообщить Курпатову все же стоит. Пусть министерство с институтом сами этот вопрос решат.

– Думаете, они его друг с другом решать будут?

– А как же еще?

– А так, что отвечать по-любому нам придется. За то, что мало крутим – перед министерством. А за то, что угол не тот – перед институтом. Эти, в банках, никогда ни в чем не виноваты.

Сердюков помрачнел.

– Да, – сказал он, – так и есть. Только я Кукеру уже обещал, что мы доложим. Давайте попробуем, а дальше видно будет. Кто по ветряной линии ваш начальник?

– По такому вопросу надо лично к Курпатову, – ответила Тоня. – Министру.

– Министр ветрогенезиса в такие вопросы входит?

– Он еще как входит, – сказала Тоня выразительно. – Именно в такие. На кого, по-вашему, мы майним? Тут как раз других посвящать не стоит. Только напрямую.

– Ну так пишите рапорт.

– Какой еще рапорт, – вздохнула Тоня. – Я сейчас по правительственной спецсвязи попробую. С тегом «отказ от крутилова». На такие запросы он трубку сразу берет.

– Какую трубку?

– У них там в раю у всех трубки. Симуляция такая. Три телефона для связи. Отец, Сын и Дух. Как у Михалковых-Ашкеназов когда-то. Ну, баночная традиция.

– Я ни слова не понял, – сказал Сердюков.

– И ваше счастье.

– Вы по телефону с ним общаться собираетесь?

– Я – по импланту. По спецканалу. Это Курпатову в симуляции будет казаться, что он со мной по телефону говорит. Помолчите минуту. Я уже в системе.

Она налила стакан воды из графина, выпила, откинулась на спинку стула и замерла.

Я немедленно переключился на Сердюкова – наблюдение во время переговоров могла засечь система безопасности. Все-таки сердобольский министр и баночный генерал. Спокойней было следить с другой точки.

Сердобольская спецсвязь через имплант «TH INC», думал Сердюков. Как говорил Витгенштейн, строго проведенный трансгуманизм совпадает с чистым сердоболизмом и обратно. Ну не говорил, хорошо. Сказал бы, если бы дожил до банки. Хотя бы для того, чтобы эту банку заслужить.

Мысли Сердюкова, совершенно для меня бесполезные, казались прозрачными как воздух в ясное утро. Может, дело было именно в их бесполезности? Омнилинк даже разобрал фамилию – но смотреть, кто этот Витгенштейн, я не стал. Наверно, какой-то сердобольский философ.

Майор Тоня, похоже, уже говорила с начальством – и беседа складывалась удачно. Тоня расслабилась, вся как-то размягчилась, а потом ее лицо поочередно выразило мольбу, испуг (но радостный) и самое настоящее счастье.

Минуту или две она лучилась как новогодняя елка, а затем из-под ее закрытых век потекли слезы – и катились по щекам так долго, что Сердюков задался вопросом, не специально ли она пила перед разговором воду. Когда слезы иссякли, Тоня сделала несколько гримас, возвращая себе контроль над мышцами лица, и открыла глаза.

Сердюков галантно подал ей бумажную салфетку.

– Благодарствуйте, – сказала Тоня и промокнула лицо.

– Пообщались?

– С самим, – кивнула Тоня. – С министром ветрогенезиса.

– И что он сказал?

– Дал добро. Велел только, чтобы информация за пределы колонии не выходила.

– Да как же этих петухов удержишь, – засмеялся Сердюков. – Они с первым этапом своим расскажут.

– Курпатову их малявы по барабану. Главное, чтобы официальных сводок не было. Молчите в тряпочку.

– Именно в тряпочку? – поднял бровь Сердюков.

– Именно, – сказала майор Тоня. – Я вам выдам служебную. Мы все в такие молчим.

– Ох, Тоня. Не всегда понимаю, когда вы шутите, а когда всерьез…

– Жизнь такая, Дронослав Маринович, – улыбнулась Тоня. – Скажу по секрету, что начальству идея понравилась. Если получится – распространят опыт на весь Дальний Восток. Как бы Кукера от нас в институт Лукина не забрали.

* * *

Над столом Ломаса мерцала панорама ветроколонии номер семьдесят два имени Кая и Герды – вид с птичьего полета на велодром. Картинка постоянно обновлялась, и мы видели именно то, что происходило в Сибири.

Мы даже слышали то же самое. Из репродукторов над колонией гремел задорный девичий хор:

 
– Товарин, крути работу –
То-то!
Работу смотри не брось –
Мы армия Дон Кихотов,
Мы крутим земную ось!
 

Действительно, крутили все.

Если бы я не знал, на что гляжу, у меня осталось бы ощущение веселого спортивного праздника. Я даже решил бы, что передо мной та самая армия дон кихотов, о которой пел репродуктор. Она делилась на два фланга – мужской и женский – и штурмовала две высоченные ветряные мельницы.

Но мне было известно, почему велосипеды неподвижны. Я понимал, отчего винты ветровышек повернуты под разными углами (на мужской половине уже выставлен был угол Кукера). Больше того, я знал, зачем у дверей в редукторные будки стоят улан-баторы в полной боевой экипировке.

Во многой мудрости много печали, да.

– Есть новости, – сказал Ломас.

– Хорошие или плохие?

– Пока непонятно.

Проекция над столом изменилась. Теперь я видел реку, текущую среди тайги. Это была даже не река, а речушка. По сибирским меркам.

– Это Вонючка. Возникла из промышленных стоков, сейчас стала гораздо чище, но название сохранилось. Раньше протекала точно через то место, где мемориал Лукина и ветроколония номер семьдесят два. Поэтому перед строительством генерал Курпатов распорядился убрать ее в подземные трубы, что и было сделано.

– Убирать реку в трубы? Чтобы построить ветроколонию? А разве не дешевле построить ветроколонию чуть в стороне?

– Дешевле, – кивнул Ломас. – Но подрядов было бы меньше. Откатов тоже. Вы что, не знаете, кто такой Курпатов?

– Министр ветрогенезиса? Ага, понял вас…

– В общем, реку убрали в подземные трубы длиной три километра. Построили сверху ветроколонию. А дальше в тайге устроили сток в прежнее русло. С точки зрения экологии проблем никаких…

Я увидел съемку с дрона. Из бетонной стены в овраге торчали три здоровенные трубы. Из них падала серая пенистая вода – и, успокаиваясь, бежала по оврагу дальше.

– Она не замерзает в трубах?

– На этом Курпатов больше всего денег украл, – сказал Ломас. – Они какую-то технологию купили. Посмотрите материалы, если интересно.

– Не очень, – признался я. – И что?

– Вот так сток выглядел неделю назад, – сказал Ломас, кивая на три пенных струи. – Может быть, и позже. Это просто самая свежая съемка, которую мы нашли. А так он выглядит сейчас…

Я увидел ту же стену, те же трубы – но теперь они походили своим черным зиянием на пушки огромного крейсера, засосанного болотом. Воды в трубах не было.

– Интересно, – сказал я. – Река обмелела?

– Нет, – ответил Ломас. – С рекой все в порядке. Во всяком случае, до того, как она уходит в трубы. А вот на выходе из труб ее уже нет.

– Как так? Куда она исчезает?

– В другой ситуации я мог бы допустить, что ее украл генерал Курпатов, – сказал Ломас. – Но сейчас я связываю это с нашим кейсом.

– О чем вы?

– Мне не дает покоя одно место из беседы Ахилла и Кукера. Помните, Ахилл говорил про обман богов?

– Да, – ответил я. – Про нарушение правил, установленных небом. Маг действует как хитрый юрист.

– Ахилл сказал дословно так: я совершаю некоторое действие, допустимое законами вашего мира, но назначаю для него следствие, в обычных обстоятельствах невозможное.

– Это я помню.

– Действие мы видим, – сказал Ломас. – Ветробашня повернута на угол Кукера, и вся зона вышла крутить. А эти пустые трубы…

– Вы полагаете, это следствие? Ломас кивнул.

– Мало того, – сказал он, – любое следствие в свою очередь становится причиной для чего-нибудь еще.

– Но зачем ему такое? Спрятать целую реку? Да куда он ее денет?

– Скоро узнаем, – ответил Ломас. – Где-то да прольется.

Он встал и принялся расхаживать по кабинету.

– У нас есть тайный козырь, – сказал он наконец. – Мы знаем, кого Кукер назначил своей осью уязвимости. Это Варвара Цугундер. Вы должны отследить все ведущие к ней концы.

– Какие концы? – спросил я. – Ее искали сотни лет. И ничего не нашли.

– А нам придется, – сказал Ломас. – И быстро. У нас есть преимущество – мы знаем, что она жива и в банке. Как предполагаете начать?

Я задумался.

– Наверно, надо поговорить с кем-нибудь, досконально знающим тему. Идеальный кандидат – Сердюков.

– Почему?

– Он буквально бредит этой Варварой. У него даже над столом ее заточка. В смысле, фотография.

– Какая-то патология?

– Нет, – сказал я, – совсем нет. Просто он пытается… пытался найти терапию от пайкинга. Естественно, он изучил все материалы на эту тему. Он знает про Варвару все.

– Где сейчас Сердюков?

– В Москве. Оформляет какие-то документы в нашем офисе.

– Допросите его на полиграфе, – сказал Ломас.

– А повод?

– У них в колонии случилась поножовщина. На мужскую зону проникла Троедыркина и пыталась убить Кукера.

– Поножовщина с убийством в ветроколонии – обычное дело, – ответил я. – Такие расследуют вяло. Спускают на тормозах. Все же ясно. Если Сердюкова начнут по этому поводу мурыжить, он очень удивится.

– Да, – сказал Ломас. – Но мы зайдем с другой стороны.

– С какой?

– По корпоративной линии. «TRANSHUMANISM INC.» может официально инициировать расследование инцидента, потому что он произошел после опыта на нашем оборудовании. Мы можем… э-э-э… опросить участников. При содействии сердобольских властей.

– На полиграфе?

– А почему нет. У нас могут быть такие правила. Откуда Сердюкову знать.

– Корпорация тоже спускает такие дела на тормозах, – сказал я. – В смысле, пайкинг.

Ломас сощурился.

– Я в том смысле, – спешно добавил я, – что это покажется подозрительным.

– Я понимаю, в каком вы смысле, – сказал Ломас. – Мы тут не дети. Значит, надо сделать вид, что мы пытаемся замести все под ковер.

– А как?

– Перед допросом Сердюкова возьмем с него подписку о неразглашении.

– Да, – сказал я. – Вот это будет в самый раз.

* * *

Classified

Field Omnilink Data Feed 23/57

Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей

P.O.R Капитан Сердюков, полиграф-допрос

Сердюков сидел в кресле полиграфа. Это был удобный медицинский реклайнер, сохранившийся чуть ли не с карбона. Новый век добавил только ремни, которыми пристегивались ноги и руки допрашиваемых. Делалось это по инструкции – после того, как одна фема-рецидивистка сбежала во время допроса.

Кресло было установлено в спецбоксе офиса «TRANSHUMANISM INC.» для процедур корпоративного контроля. Бокс был маленький и уютный. Сердюков походил в нем на одичавшего в межзвездной глуши космонавта.

Никаких проводов или датчиков к его телу не крепилось – информация снималась с импланта. Мы с Ломасом видели все данные: пульс, частоту сердцебиения, что-то связанное с потоотделением и другие контролируемые параметры. Система анализировала их сама и делала для нас необходимые выводы.

Сердюков не знал, кто задает вопросы – их произносил женский голос в центре его головы. Темы были подготовлены сетью заранее, и теперь мы просто слушали его исповедь.

– Скажите, как давно вы занимаетесь изучением пайкинга?

– Да практически всю свою научную карьеру, – ответил Сердюков.

– Почему вас это заинтересовало? Это для вас эмоционально важная тема?

– К сожалению, да.

– Почему «к сожалению»?

– Я увлекающаяся натура. Радуюсь, горюю. А ученый в идеале не должен испытывать эмоций.

– Почему ученый не должен испытывать эмоций?

– Они искажают научный результат. Особенно в гуманитарных науках. В физике, например, это не так существенно, а вот в пенитенциарной психологии и психотерапии все наполовину субъективно.

– Почему пайкинг заинтересовал вас как ученого? Помните, когда это произошло?

– Я прочитал «Дневники Варвары Цугундер». Знаете, о чем эта книга?

– Да, корпорации это известно.

– Ну вот. Меня поразила холодная ярость Варвары, ее шизофренически точный расчет. Эта, я бы сказал, безбашенная безошибочность… Сомнамбулическая точность. Вообразите, девяносто шесть трупов, а ее не только не поймали – даже не установили окончательно, кем она была на самом деле.

– Что значит – окончательно? Это была Варвара Цугундер.

– Варвара Цугундер – сетевой псевдоним. Она под этим ником строчила феминистические эссе и печатала их в сети. Конечно, в те дни ее можно было вычислить по этому псевдониму. Но тогда Варвару не искали, потому что не связывали с преступлениями. Дневник еще не был издан. А когда его издали, она давно исчезла со всех радаров. Мастерский расчет.

– Куда она делась?

– Большинство исследователей думает, что она сгинула где-то в Южной Америке.

– Она вас восхищает?

– Меня она… Изумляет.

– Вы ею любуетесь?

– В некотором роде да. Знаете, исследователя может поражать красота хищного зверя. Это совершенное устройство для убийства, и в инженерном смысле оно прекрасно. Но это не значит, конечно, что нас восхищает насилие. С Варварой к тому же многое до сих пор неясно. В официальной версии сплошные лакуны.

– У вас есть какие-то свои гипотезы по поводу Варвары Цугундер? Отличные от устоявшихся мнений и оценок?

– Да. Но они очень радикальные.

– Поделитесь.

– Я подозреваю… Вернее, допускаю, что на самом деле Варвара Цугундер была мужчиной. Возможно, гомосексуалом. Несомненно, с психическими отклонениями.

– Почему?

– Если мужчина столько лет выдает себя в сети за феминистку, есть у него психические отклонения? Вероятно, есть.

– А почему вы думаете, что это был мужчина?

– Варвара убила девяносто шесть человек. В основном взрослых мужиков. А это было еще до начала имплант-коррекции. Сегодняшняя фема способна проделать такое без особого труда из-за аффирмативной компенсации «Открытого Мозга», поэтому подобная история нас не удивляет. Но в те годы это было практически невозможно. Мужчина оставался доминантным гендером.

– Да, верно.

– Вот вы понимаете, спасибо. Разве легко убить взрослого бескукушника – а тогда все мужчины были бескукушниками – реалистичной заточкой в виде члена? Сильные мышцы надо иметь. И железную решимость. В Москве везде видеокамеры стояли, а Варвара работала в основном в подъездах и лифтах. Первые полсотни жертв – практически у всех на виду. Уже потом она по паркам стала тихариться. А вот ее корреспондентка Рыба – это точно женщина.

– Рыба?

– Да. Ее главная сетевая собеседница.

– На чем основан этот вывод?

– «Рыба» – распространенный в карбоновую эпоху термин гомосексуального сленга. Гомосексуалы называли так женщин из-за натурального запаха их… Ну, органа. Слышали, наверное, эти мерзкие анекдоты про слепцов у рыбного магазина.

– Нет, и не надо ими делиться.

– Извините. Теперь представьте: Цугундер – это психически больной мужчина-гомосексуал. Он использует эмоционально привязанную к нему женщину-литературоведа, с которой общается в сети. Возможно даже – я не утверждаю, просто предполагаю – что она его любовница. Причем это явно абьюзные отношения – только мужчина мог дать такую отвратительную мизогинную кличку, оскорбительную для нормальной женщины. А Рыба ее покорно приняла. Возможно, он ее бил…

– Интересная гипотеза. Но если это был гомосексуал, какие у него могли быть любовные отношения с женщиной?

– Глубоко извращенные! – поднял палец Сердюков. – В этом все и дело. На сохранившихся видеозаписях видно, что убивает женщина в защитной маске, тогда их многие носили. Видимо, Цугундер воображал себя феминисткой-мстителем и переодевался, совершая убийства. Но одновременно он презирал женщину в Рыбе и всячески над ней издевался. Отсюда эта абьюзная кличка. Его безумие засосало бедную Рыбу, как черная дыра летящую мимо комету. Но в его преступлениях Рыба не участвовала и ничего про них не знала. Во всяком случае, пока они общались.

– Откуда вам это известно?

– Из дневников Варвары. Она прямо пишет там, что Рыба ничего не знает. Еще это ясно из кодированных сообщений. Есть такая книга «Тайные шифры Варвары Цугундер». Криминалисты раскрыли некоторые коды. Цугундер и Рыба общались через посты в соцсетях. Через публичное пространство. Но Рыба даже не понимала до конца, что вкладывала в свои коды Варвара. Например, слово «янагихара» означало «ищу кого вальнуть», а «янагихаре» – «еще одного вальнула». Когда читаешь сообщения Варвары, зная шифр, понятно, что она признается в убийствах. А Рыба этого не понимает и думает, что идет литературная полемика.