Читать книгу "Вся вселенная TRANSHUMANISM INC.: комплект из 4 книг"

Слушая болтовню Порфирия, я рассматривал странные предметы. На них была резьба, какие-то бороздки, непонятные выступы, утолщения и рычаги. Сплав напоминал цветом коринфскую бронзу. Выглядели они и правда загадочно – походили на нечто среднее между ручками от паланкинов и оружейными рукоятями.

– А где огонь? – спросил я. – Здесь только бронза.

Порфирий накинул на голову свой темный капюшон, взял бронзовые цилиндры из ларца, развел руки в стороны и что-то сделал.

Над его кулаками вспыхнули две молнии – синяя и красная. Но они не погасли тут же, как это происходит с настоящей молнией, а остались гореть в воздухе, освещая все вокруг призрачным двуцветным заревом.

От неожиданности я зажмурился. Но на пламя можно было смотреть без вреда для глаз.

Огненный меч оказался вдвое длиннее гладиуса. Ширину лезвия я не мог оценить из-за сияния вокруг. Огонь был красив и страшен.

Страшно, впрочем, делалось не от самого огня, а от сопровождавшего его гула, похожего на скорбный вой сброшенных в Аид душ.

Я подумал, что звук этот может достигать наших ушей через глубокие трещины земли и, вероятно, звучит над миром всегда, но люди не слышат его из-за неведения и косности. Прежде я был глух вместе со всеми, а теперь различил адский гул, увидев небесное пламя… Таинство изменило мой ум – такие мысли обычно меня не посещают.

Два огненных лезвия погасли так же внезапно, как появились. Стих и загробный стон.

– Что это за пламя? – спросил я. – Оно не нагревает бронзу?

– Нет, – ответил Порфирий, – зато легко ее режет. Оно рассекает все на своем пути.

– Какова его природа?

Порфирий пожал плечами.

– Это священный огонь, в который верили древние иудеи. Возможно, их вера была настолько яростной, что стала пламенем сама.

– А почему у огня два цвета? Синий и красный?

– Здесь тайна, – сказал Порфирий. – Я говорил, что огонь рассекает все – но это не совсем так. Он не в силах рассечь сам себя. Единственное, что может отразить огненный меч – это другой огненный меч. Одному ангелу может противостоять лишь другой ангел… Какой цвет выберешь ты, Маркус?

Мне больше нравилось синее пламя – оно было спокойным и глубоким. Но я сомневался, что в таком выборе следует полагаться на личный вкус.

– Если затрудняешься, – сказал Порфирий, – думай о знаках, полученных от богов…

И тут я вспомнил греческую надпись в святилище Дианы. Take the red saber. Вот он, совет олимпийцев…

– Красный, – произнес я.

Порфирий удовлетворенно кивнул, и нижняя часть его лица расплылась в улыбке. Глаз я не видел – они были скрыты капюшоном.

– Мудрый выбор. Он отразится в новом имени, которое я сейчас тебе дам. Впрочем, синий меч – тоже мудрый выбор, просто мудрый иначе.

– Не понимаю твоих слов, господин.

– Поймешь позже. Итак, ты будешь сражаться красным пламенем, мой ученик… Но это не значит, что ты отверг синий огонь.

Порфирий не называл меня прежде учеником. Это была честь. Но на той высоте, куда поднимали его слова, веяло холодом.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я. – Я ведь уже выбрал красный.

– Это будет твоим секретом, – сказал Порфирий и соединил две рукояти вместе.

Я услышал солидный щелчок – словно задвинули тяжелую и хорошо смазанную щеколду. В руках Порфирия теперь был короткий жезл. Бронзовые воронки, из которых прежде исходило пламя, оказались на его торцах.

Порфирий показал две кнопки на разных концах жезла. Одна имела форму слона, другая походила на голову осла.

– Слон зажигает красное пламя. Осел – синее.

С этими словами Порфирий протянул мне бронзовый жезл.

Он был приятно тяжелым и лежал в руке удобно, как рукоять гладиуса.

– Могу я попробовать…

Порфирий кивнул. Я повернул жезл так, чтобы пламя не причинило мне вреда, и нажал на слона. Тотчас перед моим лицом загорелся красный огонь, и я услышал стон страдающих душ. Я нажал на осла. Вниз ударил синий луч, и вой Аида стал громче.

– Так можно сражаться обоими лезвиями одновременно, – сказал я. – Словно короткой сариссой.

– Именно, – подтвердил Порфирий. – Но это твой тайный козырь. Пока что ты должен драться тем огнем, какой выбрал.

Я нажал на осла и слона еще раз – и двуцветное пламя погасло. Но, пока сиял его мертвенный ореол, я успел заметить нацарапанные возле кнопок латинские буквы. Возле осла была «B», возле слона – «M».

– Что значат «B» и «M», господин?

– Буквы нацарапали наши военные жрецы, когда исследовали оружие ангелов. «B» означает «bonum». «M» – «malum». Проще запомнить так: ослик – это добро. Никогда не ошибешься, и не будет проблем.

– Значит, я выбрал зло? – прошептал я.

Ухмылка Порфирия под капюшоном стала шире.

– Скорее зло выбрало тебя. Но это условные термины, мой друг. У добра и зла в нашем мире один и тот же спонсор, поверь на слово.

Разница лишь в имени, которое ты получишь как мист.

– А каким будет мое имя?

– Встань на одно колено…

Я подчинился.

– Твое имя…

Порфирий взял у меня меч, зажег красный луч и провел им над моей головой так близко, что я ощутил жар.

– Дарт Аньян!

Эти слова упали в мои уши как два свинцовых шара. Я не понимал их смысла, конечно, но чувствовал сердцем, что он сродни и мрачному пению душ, звучащему в моих ушах, и багровому закату мироздания, проплывшему над моим теменем.

Порфирий погасил лезвие, вернул мне жезл и сказал:

– Не пугайся, для меня ты по-прежнему Маркус. Просто теперь ты посвященный мист, и у тебя есть тайное имя. Его могут знать только другие мисты. Поднимись же, Дарт Аньян…

Я вскочил на ноги. Элевсинское таинство действовало в полную силу – я ощущал удивительную легкость во всех членах.

– Ты готов к битве?

– Мне надо поупражняться с мечом, – сказал я.

– Для этого я и велел выставить против нас сциссоров, – кивнул Порфирий. – Именно для твоей практики. Настоящая битва начнется позже. Идем. Время пришло.

Он положил топор на плечо и пошел к выходу из нашего постоялого двора на улицу.

– Взять гладиус и пелту?

– Нет. Они будут только мешать.

Делать было нечего – я направился следом. Когда мы оказались на улице, я обогнал Порфирия и пошел впереди, вглядываясь в сумрак.

Как и в прошлый раз, таинство показывало скрытое. Я знал, куда мы идем – видел по редким белым камням на мостовой и в стенах. Но все же приходилось оглядываться, чтобы не потерять Порфирия из виду.

Потом в голову мне пришла неожиданная мысль, и я остановился, чтобы дождаться его.

– Скажи, господин, а если бы я выбрал синий цвет, какое имя ты мне дал бы?

– То же самое, – сказал Порфирий. – Только не в два слова, а в одно.

Я втянул носом воздух.

– Ночь пахнет мускусом. Это из святилища, или мне кажется?

– Возможно, так действует таинство. Не отвлекайся, Маркус. Гляди вперед…

Я повернулся.

На улице впереди стоял легионер.

Так я подумал в первый момент, увидев на нем пластинчатый военный панцирь. Но тут же понял ошибку.

На его голове был шлем секутора с крохотными глазками и округлым гребнем. В левой руке он держал гладиус. А вместо правой блестела в лунном свете стальная труба, кончающаяся заточенным маятником.

За спиной первого сциссора появилось еще двое бойцов в такой же экипировке.

– Господин, – прошептал я, – у них не должно было быть панцирей… Они должны быть голыми по пояс. Такого воина невозможно победить.

Порфирий только хихикнул.

– Пора опробовать твой ангельский меч. Не бойся, я иду следом.

Сциссор приближался. Я не знал, как именно он нападет, но предполагал, что широкий взмах маятника будет главной атакой, а колющий удар гладиуса – вспомогательной. Оставалось положиться на слова Порфирия и его небесное оружие. Вздохнув, я нажал на брознового слона.

Перед моим лицом зажглась гудящая полоса красного огня. Сциссор остановился, оглянулся на своих – но, видимо, решил все-таки напасть. Как я и думал, он размахнулся маятником, и тот превратился в дугу шелестящей стали, летящую навстречу моему красному огню.

Я опасался, что маятник просто пролетит сквозь пламя – и так, в сущности, и произошло. Я ощутил лишь легкое содрогание бронзовой рукояти. Но огненное лезвие перерезало ножку маятника, и тот улетел в темноту. А затем я ткнул противника огнем в грудь – и вновь почувствовал только слабое сопротивление. Но на том месте, где пылающее лезвие коснулось панциря, в стальной пластине появилась дыра с раскаленными краями.

Сциссор издал похожий на кашель звук и повалился на землю. Завоняло горелым мясом.

Теперь я знал, как действует священное оружие – и сообразил, что отражать вражеские удары следует осторожно. Отвалившийся кусок стали мог попасть в меня, как это только что чуть не случилось с маятником. Лучшей тактикой было быстро атаковать самому, не разбирая, куда ударит иудейское пламя: оно с одинаковой легкостью рассекало и оружие, и латы.

Два шедших на меня сциссора развалились на куски. Один из сраженных, разделенный рубящим ударом почти надвое, заверещал на земле от боли, но его тут же прикончил топором Порфирий.

– Все идет по пла-а-ану, – пропел он по-гречески.

– Куда теперь? – спросил я.

– Вон туда…

От нашей улицы ответвлялась другая, узкая – и круто уходила вверх между основаниями двух храмов. Их фундаменты образовывали в начале подъема почти вертикальные стены и сходили на нет к его концу, так что улица напоминала каменное ущелье.

– Святилище там.

Мы пошли вперед.

Сциссоры заполняли улицу, спускаясь навстречу нам со стороны Телестериона. Видимо, они получили сигнал о нашем приближении и теперь спешили навстречу со всех направлений.

– Здесь лучшее место, чтобы расправиться с ними, – сказал Порфирий. – Быстро и со всеми.

– Почему?

– В тесном проходе они будут мешать друг другу. А твоему мечу теснота не помеха. Наоборот, одним ударом ты сможешь сразить сразу нескольких…

Порфирий не зря считался хорошим полководцем – он строил стратагемы быстрее, чем я соображал, куда повернуть. Все случилось в точности так, как он сказал. Я действовал сосредоточенно и быстро – но описывать эти минуты подробно я не буду.

Скажу только, что в каменной теснине сциссоры не могли как следует размахнуться своим грозным оружием – и пытались им колоть. Это выходило плохо, и ничего не мешало мне разваливать врагов на дымящиеся куски, отсекая их жала. Надо было лишь уворачиваться от горячих обрезков.

В священном опьянении я шел по улице вверх, крутил гудящим огнем над головой, кричал что-то грозное – и под конец без всякой необходимости разрубил на части двух бронзовых фавнов у чьих-то ворот.

Порфирий за моей спиной крикнул:

– Маркус! Все! Остановись!

Поняв, что врагов более не осталось, я погасил священное пламя.

Улицу позади покрывали куски тел, обрезки лат и шлемов, рассеченные маятники сциссоров. Пахло так, словно жарили кабана.

Впереди поднимался Телестерион. Огромное величественное здание с двойной колоннадой. Сердце мистерий. Он был темен и безлюден – только у входа горели два коптящих факела.

* * *

Порфирий задержался, чтобы добить сраженных и поднялся ко мне.

– Если не хочешь слышать предсмертные стоны, – сказал он, – старайся проткнуть оба легких или отделить голову. Обычным мечом это сложно, а таким – проще простого…

– Здесь больше некого рубить, – отозвался я. – Мы повергли всех.

– Не спеши. Быть может, еще не все соперники вышли нам навстречу.

Я не придал значения этим словам, потому что думал о другом.

– Господин, объясни мне одну вещь. Я слышал, что к Элевсинским таинствам не допускают тех, кто осквернил себя убийством. Ты великий понтифик – поэтому на тебя, вероятно, это правило не распространяется. Но как быть со мной? Не замарал ли я себя содеянным до такой степени, что не смогу участвовать в мистериях?

Порфирий вытер лезвие топора краем своего плаща.

– Здесь надо понимать, – сказал он, – что именно элевсинские мисты называют убийством. На земле живут очень разные люди. Философы делят их на физиков и лириков. Ты слышал про это?

– Не припоминаю.

– Физики, также называемые гиликами – это чисто плотские люди. Их разумение не выходит за пределы чувственного. Они целиком относятся к материальному миру. Убить физика – как срубить дерево. Мудрый не делает этого без необходимости, но большого греха здесь нет. Сегодня ты убил двадцать физиков, Дарт Аньян. Неужели ты думаешь, что боги Элевсина отвернутся от тебя из-за такой малости? Вот если бы ты убил лирика… Да и то…

– А кто такие лирики?

– Лирики – это люди, способные ощущать нематериальное. Они делятся на психиков и пневматиков. У психиков уже есть душа, но она пока не видит истину. Пневматики же воспринимают все происходящее как движение чистого духа. Если богам угодно, психик может развить свою душу и стать пневматиком. Именно в этом смысл паломничества в Элевсин…

Я хотел спросить, кто по его классификации буду я (наполовину жрец, наполовину гладиатор), но не успел. Порфирий поднял руку.

– Погоди с расспросами, Маркус. Впереди твоя настоящая битва…

– Сколько у меня соперников теперь?

– Один, – сказал Порфирий. – Но это страшный враг. Он нападет на тебя одновременно снаружи и изнутри.

– Что значит изнутри?

– Это нечто такое, с чем ты еще не сталкивался, Маркус. Он… Он наведет на тебя морок. Прикинется твоим другом. Заставит тебя поверить, будто вас связывает общая тайна и цель. Не поверить ему будет почти невозможно. Ты соблазнишься. Ты решишь, что на самом деле твой друг он, а я твой враг.

– Такого не может быть, господин, – сказал я. – Я никогда не забуду, как высоко ты меня поднял…

Сказав это, я тут же понял, что «высоко поднял» означает лишь одно – Порфирий позволил мне подвергаться невзгодам рядом с ним. Но думать подобное рядом с цезарем небезопасно, ибо мысль рано или поздно становится поступком…

– Я не пущу врага в свою душу, – произнес я решительно.

– Не зарекайся, Маркус. Как бы ты не отрекся от меня трижды под пение иудейских петухов.

Я не понял, на что намекал Порфирий, но ощутил в его словах горечь.

– Не сомневайся в моей верности, господин. Я выстою.

– Хорошо, – сказал Порфирий. – Помни об этих словах, если задумаешь повернуть оружие против меня.

– А кто мой враг?

– Он у тебя за спиной.

Я повернулся.

Перед дверью в Телестерион ждал некто в темной хламиде с капюшоном. Его одежда выглядела в точности как одеяние Порфирия, только край капюшона был расшит блестевшим под луной золотом.

В первую минуту мне показалось, что это двойник моего господина, или его брат – так похожи были контуры их фигур.

Но это, кажется, даже не был человек. За его спиной качалось белое крыло, размером больше орлиного, но лишь одно, словно другого он лишился в битве. Он не стоял на мостовой, а парил над ней, почти касаясь ее босыми ногами. Его лица я не видел – оно было скрыто капюшоном.

– Сразись с ним, – прошептал Порфирий, – и победи. Только тогда ты сможешь войти в чертог тайны…

– Кто это?

– Ангел, сторожащий вход.

Ну конечно, дошло до меня, ну конечно. Зачем иначе Порфирий дал бы мне ангельское оружие? Будь я умнее, все сделалось бы ясно с самого начала…

– Значит, это правда? – спросил я. – Про ангела у райского сада, не пускающего людей к истине?

– Я уже говорил, что истин в мире много, – ответил Порфирий. – Одна из них такова – если берешься за ангельское оружие, будь готов сразиться с небом. Истины выше откроются тебе, если сможешь победить.

– У него тоже огненный меч?

– Иди и узнай, – сказал Порфирий. – Но я скажу тебе кое-что важное.

Он наклонился к моему уху и прошептал:

– Ангела может победить только добро. Помни.

Думая о значении этих слов, я пошел навстречу однокрылому. Когда до него осталось несколько шагов, он откинул капюшон – и я вздрогнул.

Я знал его лицо. Видел много раз…

Это был черный человек, снившийся мне во время моих кошмаров.

Обучавшие меня в детстве вавилонские жрецы говорили, что духовные сущности, принимающие человеческий облик, часто кажутся нам знакомыми, поскольку мы подвергаемся их влиянию всю жизнь и в некотором смысле действительно хорошо их знаем. Но я помнил даже имя этого ангела.

– Ломас, – сказал я. – Твое имя Ломас. Я знаю тебя, враг.

– Добрый день, Маркус, – отозвался Ломас. – Я же просил не принимать никаких электронных наркотиков. Порфирий особым образом возбуждает твой мозг. Вернее, возбуждает одни зоны, а другие тормозит. Ты, возможно, уже видишь швы реальности. Но я не могу разбудить тебя до конца. Ты помнишь, кто я?

Вот, значит, как враг нападает изнутри…

– Да, – сказал я храбро. – Я видел сны, где мрачное божество чего-то от меня хотело. И сейчас я понимаю – это был ты. Но только я живу не во сне. Я живу в настоящем мире. Как сновидение собирается разбудить бодрствующего?

– Так нам не переубедить Порфирия, – вздохнул Ломас. – Это Порфирию удалось переубедить тебя. Ты придешь в себя, мой мальчик, но будет поздно. Слишком поздно. Ты не должен заходить в Телестерион.

– Почему?

– Порфирий собирается использовать тебя, – сказал Ломас. – Он хочет, чтобы команду на уничтожение человечества отдал человек.

Ангел изъяснялся так же загадочно, как перед этим Порфирий. Уж не сговорились ли друг с другом, чтобы смутить мой ум…

– Да зачем это?

– Видимо, – ответил ангел, – подобный подход одобрен сознанием RCP-кластеров. Все-таки карма – универсальный космический закон. Зачем уничтожать человечество, если можно заставить его самовыпилиться?

В этот раз я не понял ни слова. Вообще и совсем – словно ангел заговорил со мной на небесном языке. Или привел какие-то древние аргументы, внятные лишь богам и жителям рая.

– Твои слова мутны и загадочны, – сказал я. – Господин велел мне сразиться с тобой. Я постигну истину, если сумею тебя победить.

– Да, – ответил Ломас, – если истина, о которой ты говоришь – небытие, ты ее постигнешь. И все остальные вместе с тобой. Ты понимаешь, какая ответственность на твоих плечах?

Я засмеялся – несколько делано, но громко.

– Господин сказал, ты наведешь на меня морок. Прикинешься другом. Заставишь поверить, будто нас связывает общая цель. И это все, на что ты способен? Я не верю тебе, однокрылый.

Ломас посмотрел на меня огненным взором, и я ощутил его ангельскую силу и славу. Возможно, он мог убить одним взглядом. Но нельзя было показывать врагу страх.

– Господин предупредил, что ты нападешь одновременно снаружи и изнутри, – сказал я. – Твое «изнутри» я уже видел. А на что ты способен снаружи?

– Очень жалко, что дошло до этого, – отозвался ангел. – Но хоть твой Порфирий действительно император в симуляции, у корпорации «TRANSHUMANISM INC.» есть власть куда более высокого уровня. Даже здесь. Сейчас я ее покажу.

Я понял его слова в том смысле, что никакая земная сила не устоит перед небесной. Ангел практически слово в слово повторял христиан. Это, впрочем, было неудивительно – все подобные рассуждения родом из Иудеи.

– Покажи, на что ты способен, – повторил я.

В руках ангела вспыхнуло зеленое пламя, и я увидел огненный меч. Само по себе это уже не казалось мне удивительным, но между моим оружием и пламенем в руках ангела было отличие.

У ангельского оружия дополнительно имелась как бы германская гарда, расходящаяся в стороны двумя отростками. Над ней тоже плясал зеленый огонь. Возможно, это дополнение позволяло ангелу выполнять какие-то особые приемы, так что следовало быть настороже.

Ломас сделал выпад, и я отбил его меч своим. Затем я рубанул его сверху, и он довольно искусно закрылся.

Это не было похоже на фехтование сталью. Сталкиваясь, два огненных лезвия гудели сильнее, и я чувствовал упругое сопротивление, словно пытался натянуть тетиву скорпиона палкой. Мне казалось, что красное и зеленое пламя не касаются друг друга – между ними оставался крохотный воздушный зазор, и адский гул, так смущавший мою душу, особенно громко звучал там.

Мы обменялись еще несколькими ударами. Ангел отражал мои атаки без труда – а затем я понял, что он имел в виду, угрожая своей властью над мирозданием.

Стало ясно, что его не сковывают обязательные для меня земные законы. Сперва он висел над землей, но потом начал подниматься выше и выше, и скоро его удары уже обрушивались на меня из зенита. Теперь он, как Юпитер, метал свою зеленую молнию с небес.

Отбивать его выпады стало опасно из-за их растущей силы, и я начал просто уворачиваться, отскакивая в сторону. Это получалось, потому что ангел двигался не особо быстро, опасаясь, должно быть, врезаться в землю. Скоро он увидел, что не добьется успеха этим способом, и опять спустился на мостовую перед храмом.

Сражаясь, мы приблизились к двери Телестериона. Несколько секунд я отбивал атаки ангела, прижавшись спиной к двери святилища, а потом он каким-то образом зажал мое красное пламя между зелеными огнями своего лезвия и гарды.

Вот он, его тайный прием.

Я почувствовал, что меч выворачивается из моих рук. Адское пение стало громче, мы оба удвоили усилия, и два скрещенных пламени приблизились к моему лицу. Я ощутил электрическое дыхание огня на своей коже – и, когда напряжение всех сил достигло предела, с моим лицом начало твориться что-то жуткое.

Казалось, сила близкого пламени разрушает его. Огонь словно бы плавил надетую на меня маску, выявляя спрятанное под ней. Это было нестерпимо больно. Я закричал, но не выпустил меч.

– Я верну тебя в чувство, – прошептал ангел.

Лицо его исказилось – ясно было, что борьба дается ему нелегко. Мое лицо дымилось, я кричал от боли, но не сдавался. И тогда за спиной ангела появился Порфирий с топором в руках.

– Маркус! – воззвал он. – Только добро!

Я понял наконец его слова. Моя левая рука поползла вниз по рукоятке, нащупала торчащего из нее ослика – и вдавила его в бронзу.

Под рукоятью вспыхнуло синее пламя – и ужалило ангела в незащищенный пах. Он взвизгнул, меч в его руках дернулся, чуть не срезав мне нос – и я понял, что передо мной не мужчина.

На женщину он, однако, тоже походил не особо. Разве что на старую и совсем переставшую прихорашиваться.

– Старуха! – вырвалось у меня.

И в этот момент Порфирий обрушил на голову ангела свой топор.

Зеленое пламя погасло, и боль в моем лице сразу прошла. Ангел покачнулся, задрожал, потом как-то весь свернулся, завился вихрем внутрь себя – и с хлопком исчез, оставив в воздухе облако зеленых блесток. Они мерцали секунду или две, а затем пропали. Вслед за этим двуцветное пламя моего меча угасло тоже.

– Ты одолел его, господин, – сказал я.

– Нет, его одолел ты, – ответил Порфирий. – Я лишь принес его в жертву. Это единственный способ правильно умертвить ангела.

– Почему?

– Ангел есть эманация неба. Убить его просто так – преступление против божества. А принося его в жертву, мы возвращаем ответвление реки в ее главное русло. Мы не нарушаем небесных законов. Немногие знают это правило, а оно очень облегчает жизнь… Сражаться с небом надо уметь.

Порфирий говорил, прерывисто дыша. Видно было, что схватка изнурила его тоже.

– Ты знал все с самого начала? – спросил я. – И для этого так долго нес с собой жертвенный топор?

Порфирий улыбнулся.

– Теперь, Маркус, ты можешь войти в святилище. Ты дважды завоевал это право, сражаясь с людьми и небом. Сейчас тебе предстоит встретиться с самим собой.

– Опять драться?

– Нет, – сказал Порфирий, – совсем иное… Драться, мой друг, гораздо проще.

Я повернулся к двери в Телестерион. Она медленно открывалась. Из нее бил свет.

– Я думал, мы войдем в святилище вместе.

– Теперь ты должен остаться один.

Откуда-то я знал, что мешкать нельзя и на кону стоит все. Буквально все. Поклонившись императору, я отдал ему небесный меч – и шагнул в бьющее из двери сияние.