Читать книгу "Между"

Кромка памяти: Сархад

Коварство.

Такое привычное – и такое забытое слово.

Когда еще не родились не то что многие сидхи, но и многие боги этого мира, меня уже звали Коварным.

Кователем.

Из-под моего молота выходили творения изумительной красоты и немыслимой силы. Потом люди стали именовать это магией.

Сидхи ничего не забывают, и всё же я плохо помню свою юность. Когда впервые в моих работах стали воплощаться недобрые шутки? Или они были в них всегда?

Когда коварство перестало быть просто кованым узорочьем и стало тем, что сегодня все зовут этим словом?

На наковальне под ударами крохотного молоточка звенели солнечные лучи. Потом наступила тишина: тонкие зубцы один за другим крепко охватывали ледяные пластины.

– Готово.

Эссилт ахнула, уронила иглу, и шитье соскользнуло с ее колен на пол.

– Я никогда не видела ничего прекраснее.

– Зато я сейчас увижу, – усмехнулся мастер. – Когда надену ее на тебя. Подойди.

Он надел убор на Эссилт и довольно сказал:

– Да, получилось хорошо. Беги, ищи зеркало.

– Могу я как-то отблагодарить тебя? – прошептала королева.

– Да, и очень просто. Найди где-нибудь еще льда и принеси лучей. Иначе я всю оставшуюся мне вечность буду терзаться тем, что сразу не сообразил сделать к этой короне ожерелье.

Кромка судьбы: Рианнон

Ты бежишь в новенькой короне, и от счастья глаза твои горят ярче лучей, из которых она выкована.

Я никогда не слышала, чтобы Сархад дарил женщинам уборы. Или я действительно ничего не знаю о нем, или ты – вторая после меня.

Я до сих пор храню его ожерелье, которое он сделал, когда мы оба были… впрочем, неважно.

Зачем тебе понадобился Сархад, девочка? Как ты вообще смогла найти дорогу к нему? Кажется, я надежно спрятала вход в его Зал Огня, даже открытый: пройти через ковер могут единицы, и сам ковер для многих незаметен, а для тех, кто увидит, – страшен.

Но для тебя немыслимая дорога стала привычной.

Кто для тебя Сархад? Возлюбленный? – нет: даже не будь ты настолько верна Марху, я не могу представить тебя в объятьях моего пленника.

Но если это не любовь и не ученичество (…чему златокузнец может научить женщину?), то что это?

Дружба?! С Сархадом?!

Те, кто имел несчастье считать его другом, обычно первыми оказывались жертвами его козней.

Неужели с тобой, маленькая Эссилт, будет иначе?

Что ж… тебя предупредили и дюжину, и дюжину дюжин раз. И тем не менее ты продолжаешь бывать у него.

И я подожду вмешиваться. Я подожду, пока меня не позовешь или ты, или он.

– Туника закончена? – спросил Сархад, отложив инструменты.

– Да, вот.

По ослепительно белому шелку змеился узор: то серебристый, то голубоватый, то серый до синевы, то проваливающийся в темноту ночного неба, то вспыхивающий ярче звезд.

– Хорошо, – кивнул мастер. – Счастлив будет тот, кому ты подаришь свою работу.

Эссилт улыбнулась, пряча мысль о том, что вряд ли Друст так уж обрадуется ее подарку.

– А что ты сделаешь для себя?

– Не знаю. До Бельтана есть время… я что-нибудь придумаю.

– Тогда послушай меня. Ты сможешь соткать золотую парчу из лучей?

– Наверное.

– Я хочу увидеть тебя в золотом платье. Расшей подол молодой листвой и прикажи, пусть тебе добудут несколько лилий.

– Приказать? Но я не имею права…

Сархад рассмеялся:

– Ну тогда попроси – и, я уверен, твои помощники помчатся быстрее, чем от любого приказа!

Кромка памяти: Сархад

Когда-то я любил давать советы рукодельницам сидхи. Платья получались замечательными, да только в самый разгар празднества розы превращались, к примеру, в лягушек. Или весь наряд оборачивался копошащимися жуками. Весело было! До сих пор без смеха не вспомнить.

С любой из тех гордячек я бы и сейчас поступил также.

Но не с моей маленькой королевой.

– Нет-нет, девочка, не всю лилию. Только один лепесток. Загни его… вот так, отлично.

* * *

– Поднимайтесь, – мотнул головой Вожак, войдя в пещеру. Его длинные волосы взлетели белым крылом. – Выходим. Немедленно.

Тотчас смолкли все разговоры; охотники Аннуина, разом посерьезневшие, быстро вооружались.

Друст закинул за плечо лук и колчан… и неожиданно в нем всколыхнулось непонятное раздражение, в миг вытеснившее все иные чувства.

«Что я вообще делаю в этой Стае?! Почему я позволяю Седому командовать мной? Почему я побежал служить ему?! С какой стати? Что общего между мною и всей этой нелюдью?!»

Друсту понадобилось изрядное усилие воли, чтобы прогнать эти мысли. Они были бы уместны осенью, когда Вожак только позвал, но сейчас, когда внук Рианнон уже давно принял оружие из рук Седого Волка, – сейчас он связан с ним не меньше, чем некогда с Мархом. Сейчас таких вопросов не задают. Особенно перед походом.

Друст и не подозревал, что Седой отлично заметил его беспричинный гнев. Заметил – и украдкой облизнулся.

Кромка небытия: Седой

Я знал, что нам не придется выслеживать тварь, но не думал, что охота окажется настолько легка. Живые люди – бесценная приманка!

Загадочные они всё-таки существа. Способны отчаянно противиться другу – и с легкостью подставляют свое сознание, да что там – своё сердце – первой же твари ан-дубно: на, владей мной, ешь меня, я буду рад нести тебя дальше!

Хорошо хоть этот Жеребенок справился сам… Он сильный, гм, по сравнению с другими людьми.

Вожак сейчас испытывал довольно странное чувство. С одной стороны, он отлично знал: подойди он сейчас к Друсту, просто хлопни по плечу, ободри, прояви внимание – и этот глупый живой освободится от снедающей его беспричинной ярости, которая на самом деле – очередная тварь, накопившая силы за зиму и тянущая свои щупальца к самой подходящей жертве…

Долг Вожака – помочь Жеребенку освободиться от твари.

А долг Охотника – напротив. Друст их уже вывел на добычу, хотя они и порога пещеры не перешли! И если ничем не помочь ему сейчас – до него дотянется еще не один морок ан-дубно!

Помочь?

Ни за что.

Охота важнее.

Жеребенок сам справится, не маленький. Но если он успокоится – они могут упустить парочку крупных тварей.

Или больше.

На этот раз не было погони сквозь ничто. Едва Охотники переступили порог пещеры, как руки сами собой потянулись к колчанам – и белые молнии стрел пронзили нечто омерзительное… Друст даже не успел толком разглядеть, что это было. Он уже давно привык стрелять в средоточие страха, а не тратить драгоценные мгновения на то, чтобы выяснить, каков зримый облик у твари и где у этого облика уязвимые места.

Седой скупо кивнул им, будто они и не одолели только что на редкость крупного монстра. Такого мощного, что он подполз к самой пещере… Но, похоже, Вожак считал иначе. Он повел их куда-то… становилось светлее. Воздух стал сырым, задул пронизывающий мокрый ветер…

Друст зябко поежился в килте, даром что не мерз в нем зимой. Но лучше любые холода, чем эта сырость, лучше любые снега, чем ледяная вода под ногами…

И сгинувшее было раздражение поднялось снова.

Седой шел впереди, Друст – одним из последних. И племянник Марха никак не мог видеть довольной усмешки на худощавом лице Волка.

В ан-дубно нет времени, и всё же нынешняя охота была заметно дольше других. Больше схваток, тяжелее битвы и на удивление короче поиски тварей.

У Седого не нашлось для Друста ни одного доброго слова. Да что там слова – ни взгляда, ни кивка. Словно и нет среди охотников сына Ирба!

От несправедливого равнодушия Вожака хотелось… хотелось… нет, Друст сам не знал чего. Хотелось сделать что-то очень плохое… или закричать, или громко выругаться, или даже ударить Волка – лишь бы обратить на себя внимание!

Разумом Друст понимал, что никогда не совершит подобного, что Вожаку сейчас не до него, что и с другими охотниками Серебряный не участливее. Да, разум понимал, – но смирять клокочущую в груди беспричинную ярость становилось всё труднее.

Кромка льда: Друст

Он погнал нас какими-то ледяными горами. Земля в сотнях ростов человека внизу, и тоже подо льдом.

И солнце – огромное, нещадно жгучее, будто сейчас не весна, а разгар лета.

Вот уж точно – разгар.

Не знаешь, как быть: глаза сами щурятся, чтобы не видеть этого зверского солнца, его пляшущих бликов на ледяных скалах… но тогда, неровен час, оступишься на подтаявшем льду и… и всё.

Зачем Седой потащил нас сюда?!

Ан-дубно всегда было тьмою, так почему оно обернулось чудовищным солнцем?!

И скалы эти – странные. Нигде ни выступа камня. Только лед, прозрачный и грязный, встающий на пути немыслимыми арками, ложащийся под ноги лабиринтами полупрозрачных путей и зияющими провалами.

Такого просто не может быть!

…но отчего не отпускает меня чувство, что я уже видел эти скалы?!

Это бред. Я о таком не слышал даже в песнях.

Но…

…сугробы. Такими у нас в Лотиане были подтаявшие весенние сугробы. По колено мальчишке высотой. Снег смерзался в лед, а лед подтаивал узорами.

Но тогда – что это?! Если мы идем по сугробам – то какой же высоты они?! Или… или мы сами стали мельче мошек?!

Мне страшно.

Лучше любая тварь, чем такие льды!

Отражение

Она вошла в Зал Огня, шурша парчой золотого платья. На ее голове сияла корона, на груди – вчера законченное мастером ожерелье.

– Моя королева… – Сархад в восхищении склонился перед ней, страшно досадуя, что поклон получается неуклюжим, потому что ноги не могут сдвинуться ни на шаг.

– Хорошо получилось, правда?

– Ты будешь прекраснее всех королев в праздничном танце.

– Нет… И Рианнон, и Риэнис…

– В них нет твоей доброты. Рианнон холодна как лед. Риэнис – она другая, но… Нет, моя маленькая королева затмит их всех. Жаль, мне этого не увидеть.

Эссилт побледнела, а Сархад продолжал:

– Первый раз за все эти века я жалею, что прикован. Жалею не из-за мести, жалею не о том, что не смогу уничтожить, сокрушить, опозорить… жалею, что не увижу танцев Бельтана. Жалею, что не разделю с тобой эту радость. Это так странно… непривычно…

Кромка судьбы: Эссилт

«Впервые жалею, что прикован». Вот к чему привели все мои попытки помочь ему! Я буду красоваться в новых украшениях, а он теперь лишь больнее будет ощущать свое заточение.

Что я наделала?! Зачем я пришла к нему?!

Почему я поверила его словам о том, что ему нельзя помочь?

Рианнон! Матушка! Госпожа моя!

– Что случилось, Эссилт? Ты так кричишь, будто с кем-то беда.

– Сархад. Ты всё знаешь… Освободи его, умоляю.

– Встань, девочка. Ты просишь о невозможном.

– Но он…

– Прикован. Страдает. После всего, что он натворил, – это еще мягко.

– Но, госпожа моя, так нельзя! Что бы ни было в прошлом – я уверена, он это искупил. Нельзя карать сегодня за вчерашние вины.

– А ты так твердо убеждена, что сегодняшний Сархад не стоит кары?

– Да!

– Что ж. Пойдем к нему.

– Рианнон? Давно не являлась королева в убогое жилище пленника.

– «Убогое жилище»? Ха! Этот зал – один из самых великолепных в моем дворце.

– Вот как? Значит, у тебя оч-чень плохие мастера.

Рианнон побледнела от гнева, но ответить не успела: отчаянный возглас Эссилт опередил ее:

– Сархад, не надо, умоляю! Неужели все мои попытки освободить тебя обернутся только горшим?!

– Рианнон, – в тоне Сархада не было и тени прежней насмешки, – прошу тебя, скажи мне правду: ты не можешь или не хочешь освободить меня?

– Не могу, – покачала головой Белая Королева. – Это правда. Чары наложены не мной, я даже не знаю, что это за заклятье.

– Да оно там не одно. Я насчитал дюжины три за эти века, не меньше… – голос пленника был бесстрастен. – Значит, не увидеть мне мою маленькую королеву в плясках Бельтана.

– Если дело только в этом, то я не понимаю, о чем ты печалишься. Сделай себе окно – и смотри через него хоть на всё, что происходит в Аннуине.

– На всё в Аннуине?! Рианнон, ты всегда была изумительной советчицей!

Кромка творения: Сархад

Пять шагов от моего рабочего стола до стены. Немыслимо далекое расстояние обычно. Сейчас – не расстояние вообще.

Так и мой Зал Огня казался совсем небольшим, пока я творил его, самые отдаленные колонны были словно не дальше вытянутой руки, – а сейчас самые ближние недоступны.

Но не они мне нужны.

Сейчас – нетрудно дотянуться до стены. Стены, созданной чарами, как и всё в этом замке. Камни – лишь видимость для знающего. Человек, или другое неразумное существо, попытался бы разрушить камни, чтобы прорубить окно, – и потерпел бы неудачу.

Разумеется, нельзя уничтожить камни, которых не существует.

В моей руке нож из обсидиана. Изогнутый, будто серп умирающей луны. Острый, как ненависть.

Этот нож я сделал уже в плену. Я был тогда молод, яростен… я решил, что раз мне можно ходить куда угодно ради работы с камнем и металлом, то я обману Рианнон и смогу освободиться. Я обошел десятки и сотни гор, ища нужный кусок обсидиана. Я нашел его, выточил нож, способный рассекать чары, и что было сил ударил этим ножом по заклятьям, сковывающим меня!..

…От боли я тогда очнулся нескоро. Н-да… Только после этого я понял, что недооценил моих пленителей.

Впрочем, сейчас всё это неважно. Я ведь не пытаюсь разрубить оковы. Я только хочу сделать незримое – видимым.

Нож входит в стену, как в черный туман. Левой рукой я медленно веду его, очерчивая границы будущего окна, а правой собираю перерезанные нити чар. Из них я сплету новый узор: всевидящее око.

Наверное, так моя маленькая королева сплетает нити на своем ткацком станке.

Сила Рианнон, Арауна, Риэнис… чья это – я не знаю, но и неважно, и вот эта, и та… В этом замке, как в зеркале, отразился весь Аннуин – давно или недавно, сильно или слабо…

Я плету сеть из ваших же чар. Я ничего не разрушал, я лишь разрезал – и связал заново.

Теперь я вижу вас, мои былые враги, – хоть каждого, хоть всех разом. Теперь я могу наблюдать за каждым из вас, а если постараться, то и высматривать скрытое и подслушивать потаённое.

Смешно! Мне всё это сейчас совершенно не нужно. Ваши тайны были бы важны для меня тысячу лет назад – а сейчас я хочу лишь увидеть мою маленькую королеву в танцах Бельтана.

* * *

До Бельтана оставалась лишь пара дней, и замок немыслимо изменился. Каменные галереи вдруг наполнялись запахом и шумом молодой листвы, колонны превращались в стволы, гладкий пол оказывался озером, а ковер на стене – звонким водопадом. Обитатели замка – маленькие и большие, величавые и бесшабашные – все радостно суетились перед праздником.

Эссилт растерялась в этом не-человеческом веселье.

Ей надо было найти Друста, надо было отдать ему наряд к празднику – а она не знала, ни где искать, ни как позвать.

Но в день накануне Бельтана он вошел в ее комнату сам.

– Как ты нашел меня?

– Разве трудно найти шалаш, который построил своими руками?

– Шалаш?! Ты в замке, в моей комнате. Неужели ты не видишь?

– Эссилт, о чем ты? Это шалаш, я его построил осенью – вот, листья пожухли. А ты его украсила рябиной, снаружи ее всю объели птицы.

– Не видишь… Ну а эти одежды – я их выткала и вышила для тебя. Их ты тоже сочтешь…

– Красота! Любимая, откуда?! откуда ты взяла такие ткани?!

– Это туман и снег… Тебе нравится?

– Эссилт! Пока я сражался – там, с Седым – ты… ты шила для меня! Любимая моя, чудесная моя мастерица, госпожа моя…

– Друст, не надо, пусти…

– Владычица моя, госпожа моя…

– Не надо…

– Эссилт? Ты меня не любишь?

– Н-нет… прости. Ты ведь это знаешь.

– Тогда почему?! Ты всю зиму шила для меня – почему ты это сделала, если не из любви?!

– Я… я люблю тебя, но – не так, как ты хочешь.

Кромка видения: Сархад

Этот мальчик – он слишком слаб для тебя, Эссилт.

Да ты и сама это понимаешь.

Не знаю, какая судьба забросила вас вдвоем в Муррей, не знаю, почему ты позволяешь ему целовать тебя…

Неважно.

Ты его не любишь. Ты шила для него потому, что привыкла не сидеть без дела и трудиться для других.

Он мне не соперник. Я не причиню ему вреда.

…ха! Похоже, с этим окном я позабыл про свое заточение. Я рассуждаю так, будто снова свободен.

Впрочем, что бы я не мог сейчас – я не причиню вреда этому щенку Седого. Ты его не любишь, и ненависти к нему во мне нет.

А если бы ты его – любила? Что бы я сделал с ним тогда? Раньше я бы стер его в порошок…

…стареешь, Сархад. Стареешь. Вот уже и соперника готов пощадить.

Ладно, всё это глупые мысли. В Муррее нет никого, кому принадлежало бы сердце моей маленькой королевы.

Моей. Изо всех обитателей Муррея я ей ближе всех.

И это – много больше любой страсти.

Двери замка – двери леса – распахнуты.

Крошечные пикси носятся с бледными огоньками; на паутине, словно на канате, танцуют малютки-фэйри; другие, развернув крылья, красивее, чем у любой бабочки, вьются вокруг царственных сидхи, даже головы не поворачивающих в сторону этой мелюзги.

В одежде из света и сумрака, препоясанные кто каплями росы, кто радугой, идут лорды и леди леса Муррей. Нет в языке людей названий всем тем каменьям, которыми блещут их одеяния, – да и не камни это вовсе. Не в состоянии глаз человеческий разобраться в хитросплетениях узоров на их нарядах.

И среди этих гордых эльфийских князей – двое, в белизне снега и сиянии лучей. Равные среди равных.

Королева Рианнон милостиво взирает на свой народ. Благосклонно кивает сыну своей дочери. Холодно смотрит на невестку.

…а из чащей лесных идут иные существа. Словно корявые пни ожили и приковыляли на праздник. Словно черная вода из топей выплеснулась и застыла уродливой тварью. Словно бесформенный ужас ночного леса добрался, волоча по земле толстое брюхо.

Рябины и ясени оборачиваются стройными фигурами. Дубы расправляют могучие плечи.

Не спеша приходит Седой Волк сотоварищи, те – сидхи, мертвые люди, звери – хищно поглядывают на лесных дев, а красавицы в уборах из цветов и ягод посмеиваются, выбирая себе друга на этот праздник.

Всё замерло. Всё ждет.

Ждет лишь двоих.

Клонятся великие пред Королем-Оленем, немы могучие гордецы… Спокоен и величав Араун, солнечными лучами сияют его рога в ночи.

Ко всем простирает руки свои Королева Риэнис – и вспыхивают сотни и сотни священных костров, и дудят волынки людей, и поют арфы сидхи, и звенят дудочки меньшего народца, и в пляске Бельтана сходятся люди и нелюди, чудо с чудищем, и мчит, мчит, мчит праздничная пляска, по лугам, по берегам рек, по полянам лесов, по-над миром… Крылья бабочек несут смертных, в человечью джигу пустились гордые лорды сидхи, эль и вино, арфа и дудка, грохот и топот, радость и страсть, пляска и пенье, шумное сборище и нетерпеливые поцелуи за ближайшим кустом…

Она стоит посреди этой бури веселья и вожделения, она тянет руки к нему – Избраннику.

– Друст… мой Друст. Ты прекрасен. Как ты прекрасен в эту ночь!

– Ты любишь меня? Да?!

– Разве можно сомневаться?! Только с тобой я могу быть счастлива!

– Повтори! Повтори это!

– Друст… любимый…

Он подхватывает ее на руки и несет прочь от плясок и буйства нелюди, на мягкую зеленую траву.

Она улыбается ему – призывно, благодарно, как никогда раньше…

…Так хорошо с ней ему не было даже в самую первую ночь. Она всегда была жертвой в его объятьях, а сегодня она не ждала – требовала, не отдавалась покорно – ласкала. Сегодня он по-настоящему ощутил, что значит быть любимым.

Он потянулся к ней, провел губами по щеке: «Эссилт».

– Да, Друст?

Голос был каким-то странным. Словно незнакомым.

Друст открыл глаза и рывком сел.

Разметавшаяся на траве женщина была прекрасна. Прекраснее Эссилт. Она смотрела на него с земли – а казалось, что глядит сверху вниз. Спокойно. Уверенно. Чуть с усмешкой.

– Да, Друст? – переспросила она.

– К-королева Риэнис?.. – слова не шли из сведенного горла.

– Да, – она улыбнулась. – Ну что же ты? Иди ко мне.

– А… Эссилт?

– Ее здесь не было.

– Ты обманула меня!

– Это ужасно, – она усмехается, открывая мелкие белые зубки. – С кем ты был счастлив этой ночью – с ней или со мной? Кому ты признавался в любви сегодня – ей или мне?

– Ты обманула меня!!

– Нет, Друст. Не я, – она тоже села и погладила его по плечам. В этом прикосновении не было страсти – лишь забота. Так касается не возлюбленная – мать.

– Нет, Друст. Ты сам обманывал себя. Я лишь дала тебе то, чего ты хотел – на самом деле.

– С кем ты была этой ночью?! – он ворвался в шалаш. Негодующий, бледный от гнева. – С кем?! Кто это был?! Чей облик он принимал – мой, Марха?! Говори!

– Друст, что случилось? Что с тобой?

– С кем ты была?!

– С сидхи… мы танцевали до рассвета. А что стряслось? Чем ты так напуган?

– И тебя никто… никто не…

– Нет, мне никто и не предлагал разделить с ним эту ночь. А зачем? они же видят, что я люблю другого.

– Но тогда почему она обманула меня?!

– Она?

– Риэнис!

Эссилт молчит, скрывая улыбку. Не стоит говорить вслух о том, как она рада, что Друст, кажется, нашел себе возлюбленную.

* * *

Рдяные огни. Черный до блеска отполированный гранит пола. Белый шелк платья Рианнон.

– Ты пришла? Почему?

– Сархад. Я не забыла ничего. И не лги, не уверяй, что ты не звал меня.

– Я не звал. Но хотел, чтобы ты пришла.

Тяжелое золотое ожерелье на шее Белой Королевы.

– До сих пор не сломалось? За тысячу с лишним лет?

– Не смейся. Разве хоть какая-нибудь из твоих работ может сломаться?

– Это ты не смейся над бедным пленником, Королева. Ты сама сожгла некогда мой меч.

– Сархад… Я действительно не могу освободить тебя. Ты мне веришь?

– Подойди ближе. Я ведь не в силах сделать к тебе и шагу.

– Сархад… – шепот, горячее огня в кузнечном горне. Тонкие женские пальцы проводят по его бровям, скулам, губам…

– Рианнон… – его руки жадно гладят ее стан.

И долгий поцелуй.

– А я думал, ты всё забыла.

– Неблагодарный. Разве вот такое заточение – не ответ? А ведь я тогда считала, что ненавижу тебя.

– А сейчас?

Гибкие пальцы мастера перебирают пряди ее волос.

– Зачем спрашивать? Ты же всё знаешь.

– Не всё, Рианнон. Скажи, отчего даже в радости Бельтана печальна эта маленькая королева?

– Неудивительно: девочка – такая же пленница, как и ты.

– Что?!

Ярость – словно молния в спокойном небе.

– Рианнон! – голос Сархада гремит, и эхо в ужасе мечется, отражаясь от объятых огнем колонн. – Ты, ты держишь эту девочку в плену?!

Ненависть – будто вернулся час заточения.

Гнев – словно град бьет по молодым всходам.

Холод – будто посреди лета настала зима.

– Успокойся! Нет, нет же! – Белая Королева в испуге закрывает лицо руками. – Это не я!

– Тогда – кто?! Кто посмел заточить ее?!

– Сархад, умоляю тебя, дай мне всё рассказать. Это не я, не Араун… маленькой Эссилт просто чудовищно не повезло…

– Рассказывай! – тоном приказа, будто он тут властелин, а не пленник.

… – Теперь ты веришь, что это не я держу ее здесь?

– Верю, – ответил мастер, думая о своем. Потом отрывисто приказал: – Передай ей, что я хочу ее видеть. Если она не проводит эту ночь в чьих-нибудь объятьях – пусть приходит немедленно.

Рианнон оскорбленно вздернула голову:

– По-твоему, из меня подходящий посыльный?

– Королева забыла приставить ко мне дюжину знатных юношей, готовых срываться по первому моему слову, – насмешливо отвечал Сархад.

Несколько мгновений они мерялись взглядами гневно прищуренных глаз, потом мастер сказал примирительно:

– Рианнон, я прошу тебя. Мне действительно больше не с кем передать.

– Хорошо, я пришлю к тебе пару мальчишек, – со вздохом кивнула Королева. – Из тех, что посмелее.

– Так ты позовешь ее?

– Скажи… – она подошла к пленнику вплотную, – что ты нашел в этой девочке такого, что ради нее забываешь обо мне?

– Не то, о чем ты думаешь, – покачал головой Сархад.

Рианнон ушла, своим видом старательно показывая, насколько она оскорблена Сархадом, и мастер тотчас забыл о ней. Былая любовь, многовековое заточение – это мелочи по сравнению с судьбой маленькой королевы. Потому что судьбу Эссилт можно изменить.

Нужно. Но как?

Ответ не приходил, и Сархад усилием воли приказал себе перестать думать об этом. Лучше лучшего известно, что вся сила творчества, вдохновения и магии идет из Аннуина, а в Аннуине прямой путь – отнюдь не самый короткий, и неуклонное стремление к цели может отдалить безнадежно.

Поэтому Сархад любуется Волшебной Страной и старательно не думает об Эссилт.