Читать книгу "Между"

Кромка ревности: Изольда

Дигон, говорят, твой отец не был человеком. Молчи, не отрицай. Я всё равно знаю, что это правда.

Сослужи мне службу – и я щедро награжу тебя. И о том, кто ты на самом деле, не узнает никто, кроме меня и моего брата. Но он и так знает это.

Ты выследишь одного человека, Дигон. Одного… не совсем человека. Ты узнаешь, куда он уходит… куда он уходит из мира людей.

Только будь осторожен: ему нетрудно заметить тебя.

Да. Да, ты прав. Речь идет о моем муже.

Я хочу знать, где он пропадает все эти месяцы. Да! Да, будь он проклят. Да, я хочу знать, на кого он меня променял!

Но, Дигон, если ты произнесешь хоть звук…

…вот именно. Только мне, и потом – Каэрдину.

– Брат.

Изольда Белорукая сидит, опустив глаза долу. Пальцы теребят вышитый рукав. Смущение на бледном лице.

– Что с тобой, сестра?

– Я… мне стыдно признаться…

– В чем? Что ты сделала?

Она качает опущенной головой. Тихо, робко:

– Ничего…

– Тогда почему ты стыдишься?

Она поднимает на него глаза. Полные слез.

– Тристан…

– Что?

Каэрдин опускается перед ней на корточки, стирает слезы с ее глаз, как когда-то в детстве.

– Ну, не плачь, моя маленькая сестренка. Что случилось? Рассказывай.

Она силится сдержать слезы, но не может:

– Тристан… Он никогда… ни разу…

– «Ни разу» – что? – переспрашивает Каэрдин и невольно краснеет, поняв ответ на свой же вопрос. И тут же, едва не сорвавшись на крик: – Ни разу – за всё это время?!

Изольда глотает слезы и кивает.

– Хорошо, я поговорю с ним, но…

Она качает головой и указывает рукой вглубь покоя. Только что там никого не было – но вот от стены отделяется тень, обретает плоть, знакомый облик…

– Дигон?! Почему ты здесь? Как ты..?

– Я здесь по приказу госпожи, – кланяется полуэльф. – Я знаю, где пропадает Тристан. Объятья дев Волшебной Страны ему дороже любви супруги и твоей сестры.

– Позор-р… – шепчет Каэрдин. Пальцы королевского сына сжимают меч, он гневно вскидывает взгляд на Дигона, но тот успевает ответить прежде, чем был задан вопрос:

– Да. Я провожу тебя.

Каэрдин послушно следовал за полуэльфом, не особо обращая внимание, куда и как его ведет Дигон. Знает дорогу – и ладно. Всё равно этот путь человеку не запомнить… так зачем присматриваться к дороге?

Они ведь идут прочь из этого мира. Прочь из мира живых.

То, что сейчас творилось в душе сына Хоэля, было точь-в-точь как при известии о гибели товарища в битве: рвется связь – и еще не можешь осознать, что того, кто был частью твоей жизни еще вчера, теперь нет.

«У меня больше нет брата».

С такой мыслью легко миновать границу мира живых.

«Я верил тебе – а ты лгал мне. Ты был мне как брат – и предал нас».

Каэрдин шел за Дигоном, и спроси сына Хоэля, что тот намерен сделать с Друстом, когда найдет того, Каэрдин бы не ответил. Убить – вряд ли получится, даже будь они в мире людей, а ведь в стране волшебства у Друста преимущество… и не одно, наверное. Увещевать? – бессмысленно. Предателей не увещевают. Посмотреть в глаза… это ли та кара за позор, которой ждет от брата Изольда? – а чего она ждет, кстати?..

Листва на деревьях становилась гуще, сочнее – из ранней весны они входили в лето. В другой раз Каэрдина это удивило бы, но сейчас всё было неважно.

На поляне плясали несколько девушек и высокий светловолосый эльф, одетый в серый килт. Нелюдь двигалась с легкостью тумана – да и казалась прядями тумана, лишь принявшими облик, похожий на человеческий.

В их танце не было ни веселья, ни радости, они летели по-над травой, повинуясь той силе, которая сплетает узоры из облаков в небе, из ветвей деревьев, из стеблей трав.

Танец замедлился, эльф посмотрел на Каэрдина… сквозь него. В этом взгляде не было ничего живого: ни удивления от того, что явились незваные гости, ни интереса, ни недовольства. Так человек скользит глазами по привычному виду за своим окном. Подумаешь, сын людского короля явился… эта мелочь не заслуживает и мига внимания.

Под серым взглядом этих глаз – именно так, серым взглядом, равнодушным в своей вечной бесстрастности, – Каэрдину стало жутко.

Несколько бесконечно долгих мгновений эльф смотрел сквозь Каэрдина, а когда тот понял и узнал его – то было поздно.

Девичьи руки повлекли его в живой узор танца, эти руки были тонкими, нежными и холодными, и противиться им было труднее, чем сдвинуть скалу, и от этого неспешного эльфийского танца кровь побежала по жилам быстрее, чем от самой отчаянной пляски, и душа полнится восторгом, а тело движется само, и не остановиться, и не замедлить движений, и хитросплетения рук и тел сродни соитию, только прекраснее, и наслаждение захлестывает, и ничего подобного не испытать со смертной женщиной, и не для смертных такое счастье, и всё случившееся вмещается между двумя ударами сердца, только от удара до удара пройдут века и тысячелетия, и тело движется в танце, но сердце разучилось биться, и дыхания больше нет, а есть только легчайшее движение теней, и ты тень, и свободен от тела, свободен от жизни, от всего человеческого, у тебя нет ни отца, ни матери, ни сестры, и не было никогда, и можно скользить через миры, и узор танца – единственная реальность, им можно оплести всю землю… землю…

…родную землю.

* * *

– Ну вот какого одноногого фомора? – мрачно осведомился Друст.

– Одноногого кого? – не понял Каэрдин.

– Неважно, – скривился внук Рианнон. – Ладно, ты не хотел уходить. Я бы отпустил тебя; что я, зверь, что ли? А меня было зачем вытаскивать?

– Куда вытаскивать?

Воины стояли на огромной крутизне. Внизу простирались равнины, едва видные в дымке вечернего сумрака. В густо-голубом небе проступали первые звезды.

Ничего подобного на равнинах Бретани не было – да и быть не могло.

– На границу, – изволил объяснить Друст. – Когда сгустится туман – пойдем домой.

Он провел руками по лицу, словно сгоняя дрему, и горько проговорил:

– Ну зачем я-то тебе понадобился?! Ушел бы сам. Что, думаешь, не смог бы? Еще как смог! Ты и сейчас меня на себе потащишь!

– Друст. Пожалуйста. Ты говоришь о чем-то, понятном только тебе. Объясни.

Кромка миров: Друст

Мне нечего делать в мире живых. И я хотел уйти.

Вернее, не совсем так. Не было «хочу» – «не хочу». Я просто с каждым разом уходил всё дальше, и однажды бы просто не вернулся.

Я бы остался еще на годы живым щитом Бретани. Вернее, не я, а мое имя.

А я бы нашел покой – здесь, в мире чародейства.

Ну, сгинул бы – по меркам мира людей. Вы бы меня хватились через полгода, не раньше.

А ты, Каэрдин, так любишь свою землю, что не просто разорвал узор чародейского танца: ты еще и меня с собой вернул к людям.

И сейчас мы с тобой можем пойти куда угодно – но выйдем в человеческой Бретани.

Когда-то (глупец! наивный мальчишка!) я просил Марха вывести меня в мир людей. Сейчас судьба скорчила гримасу: ты вернул меня против воли.

Но довольно болтать. Пойдем. Туманы уже густы.

Если мы не послушаемся их – они нас всё равно вытянут в мир людей. Только вот я не рискну предположить, в каких временах мы окажемся. А Бретань на сотни лет раньше или позже тебя вряд ли порадует.

– А где Дигон? – спросил Каэрдин.

Друст равнодушно пожал плечами:

– Где-то. Он же полуэльф… был.

– Он умер?

– Он вернулся к своему народу. Мы, полукровки, принадлежим тому народу, которому близки. Я внук богини, мой отец прожил то ли сотни, то ли тысячи лет – но я человек. А он был полуэльфом. Этим всё сказано.

– Друст. Куда нам идти?

– Не задавай глупых вопросов. Иди домой. Остальное сделается само собой.

Каэрдин чуть задумался. Ему с удивительной отчетливостью представился ряд неимоверно высоких менгиров неподалеку от родного замка. Только теперь это были не просто камни, воздвигнутые тысячи лет назад неизвестно кем, это был узор путей, перекресток множества дорог, ведущих в самые разные миры. Или – из этих миров к людям.

Туман сгустился. Каэрдин чуть улыбнулся, качнул головой – и пошел вперед с той уверенностью, с какой ходил по родному замку. Друст со вздохом последовал за ним.

Здесь была та же ночь. Ясная, звездная. Пряди тумана отползли к менгирам и исчезли между ними. Как в дверь ушли.

Каэрдин оглядывался, словно впервые видел эти места. Друст терпеливо ждал.

– Где мы, как ты думаешь? – спросил бретонец. – В смысле времени?

– Думаю, ночь назавтра. Ну, в день после того, как ты отправился выслеживать меня. Кто тебя отправил, кстати?

Невысказанным и равно понятным им обоим осталось: «Будь тебе самому интересно, где меня носит, тебе достаточно было задать вопрос».

– Сестра.

Каэрдин взъерошил волосы: после всего произошедшего возвращаться к человеческим заботам было всё равно что заставлять себя ползать вместо бега. Но надо.

– Друст, я теперь понимаю тебя. Я сам… ни с одной из смертных женщин не может быть подобного. Моя сестра – никто для тебя. Еще вчера я бы осуждал тебя за это, сегодня… – покачал головой. – Но, Друст, она же не виновата.

– Ладно, – он кивнул.

– Понимаю, ты не можешь ее любить, ты любишь другую Изольду…

– При чем тут Эссилт! – досадливо поморщился Друст.

– Не ее? Но все барды поют…

– А ты им веришь! Каэрдин, это твоя сестра считает каждое сказание правдой, но ты-то!

Тот посмотрел в глаза другу:

– Но ведь ты любишь другую. В волшебных танцах ты топишь тоску разлуки. И в песнях бардов о тебе и другой Изольде есть правда. Ты бежал за море от этой любви. Друст, я, наверное, не имею права спрашивать – но я всё это вижу.

– Какой ты умный, – скривился бритт. – Хорошо, я расскажу. Пойдем домой, как раз на дорогу этой истории и хватит.

Кромка прошлого: Друст

Я должен был умереть. Когда прошли годы, я это понял. Да и барды рассказали. Объяснили: то, что было со мной, называется «стать Летним Королем». А он потому и Летний, что к осени он умирает.

Я тогда ничего этого не знал. Я просто любил ее. Я просто был счастлив – как никогда в жизни.

«Никогда в жизни». Тогда, с ней я уже и был – вне всего людского. И когда она оставила меня – я не вернулся в жизнь всё равно.

Мое тело движется, я дышу, сердце стучит – но всё кончилось той осенью.

Почему она нарушила вечный закон? Зачем оставила мне этот призрак существования?

Я не знаю.

Я должен был после пика счастья рухнуть в небытие… или куда там уходят Летние Короли? Вместо этого меня оставили в болоте жизни. Так крестьяне оставляют в поле последние колосья в жертву богам – но несжатый колос ждет худшая участь, чем его срезанных собратьев: он просто сгниет. Из его зерен не выпекут хлеб. Разве повезет – и они прорастут.

Я жертва нарушенного обряда. Это, поверь, гораздо хуже, чем погибнуть под ножом беспощадного жреца. Жнеца.

– Она богиня? – тихо спросил Каэрдин.

– Больше. Она – вся жизнь Прайдена.

– Как я завидую тебе…

Друст пожал плечами.

– Нет, послушай меня, – заговорил сын Хоэля. – У меня были женщины, и когда-нибудь я женюсь на сестре или дочери какого-нибудь важного союзника нашего королевства. Но я любил и люблю только одну – нашу землю. Иногда мне кажется, что я люблю ее как женщину. Раньше я думал – глупости в голову лезут, а теперь понял: у тебя именно это и было. Только с твоей землей.

Друст помрачнел:

– У меня нет моей земли. Земель отца я не знал, Корнуолл перестал быть мне домом, у Артура я был просто воин, здесь – чужеземец. Риэнис – да, она земля, но я люблю в ней женщину.

Каэрдин промолчал, боясь обидеть Друста словами о том, что жить без родной земли – это, наверное, самая большая утрата, которая только и может быть.

Кромка любви: Каэрдин

Моя госпожа.

В мире людей ты – легенда песней бардов, героиня зимних рассказов. Но вот – я побывал в твоем мире. Мой названный брат – возлюбленный твоей сестры.

Значит, всё, что мне грезилось, – всё это существует. Где-то.

Ты не снизойдешь до меня. Кто я такой? Не король, не герой, не внук богини, не сын бессмертного. Мне никогда не сжать тебя в объятиях – но это и неважно.

Только дети считают, что счастливая любовь должна быть взаимной.

Я счастлив любовью к своей земле.

В мире людей я не король, в Волшебной Стране – не твой возлюбленный, но всё это ничего не значит. Ты – моя, земля Бретани. А я – твой.

И для другой любви в моем сердце нет места.

* * *

Друст вошел в покой жены.

– Все вон, – негромко приказал он.

Дамы Изольды торопливо собрали шитье и, толкаясь в дверях, выбежали. Дочь Хоэля, окаменевшая от гнева и испуга разом, с вызовом смотрела на мужа.

Друст медленно и аккуратно затворил дверь, опустил засов. Обернулся. Сложил на груди руки.

– Итак?

Она сделала вид, что не поняла вопроса.

– Значит, посылаем слуг выслеживать мужа.

Ей хотелось крикнуть: «Если б ты действительно был мне мужем – я бы не посылала!» – но ледяной тон вопроса Друста заставлял ее молчать.

– Так ты слуг не напасешься.

– Что с Дигоном?!

Друст пожал плечами:

– Во всяком случае, ты его больше не увидишь. Он не вернется в мир живых.

– Ты убил его!

Друст удивленно приподнял брови:

– Я считал тебя всё же умнее. Ты отлично знаешь, куда и зачем я отправился. Дигон попал туда же. Ему там понравилось.

Он подошел к ней (Изольда невольно встала, прижала шитье к груди, словно это могло защитить ее) и спросил, прищурив глаза:

– Так ты жалуешься брату, что я пренебрегаю тобой? Хорошо, больше жаловаться ты не будешь.

…было больно. Так же больно, как тогда в лесу.

* * *

Теперь неизвестно где стали пропадать оба. Друст и Каэрдин уезжали на несколько недель, возвращаясь веселые и довольные, иногда смеющиеся над одним им понятной шуткой. По восточной границе Бретани пошли новые легенды – о призрачных воителях, способных за одну ночь одолеть отряд франков, о духах земли, стерегущих ее границы, о неистовом веселье нелюди…

Друст и Каэрдин на два голоса уверяли Хоэля, что ездят исключительно на охоту. Добычу они действительно привозили. Иногда.

Погоду и время года они не удостаивали вниманием. Могли зимой уехать одетыми по-летнему. Могли вернуться сухими в ливень.

Год описал круг, и снова близился Бельтан.

Кромка чуда: Каэрдин

На Бельтан мы увидим ее – госпожу нашей земли.

Я это знаю так же ясно, как могу распознать грязный след франков.

Она выйдет к нам… то есть к Друсту. Это он избранник богинь, не я.

Кто она? Каким именем мне назвать ее? Эпоной? Или…

Явится ли она белой кобылицей?

Увижу.

Быть смертным и увидеть богиню – это уже величайшее счастье.

Мечтать о большем просто смешно.

Друст снова облачился в аннуинские одежды; Каэрдин, у которого наряда из снегов и туманов не было, остался равнодушен к смене платья.

Названные братья вошли в кромлех и свернули.

По ту сторону их приветливо встречали друзья, соратники и возлюбленные. Веселая нелюдь повлекла их дальше, глубже в мир волшебства.

Здесь всё было залито золотым светом, словно времена года решили сыграть шутку и Бельтан облачился в ослепительно-рдяный убор осени. Молодая листва деревьев сияла, каждый лист светился сам по себе – и в этом оглушительном свете стояла Она.

Друст и Каэрдин на миг замерли в восхищении.

Потом Друст сделал шаг вперед.

Эпона остановила его удивленным взглядом:

– Не ты. Король.

– Но я и есть Летний Король.

– Король Бретани. Мой Король.

– Я? – изумленно выдохнул Каэрдин.

– Конечно.

– Но король – мой отец.

Эпона улыбнулась:

– Разве он защищает меня? Разве он любит меня? Разве он пришел сюда заключить священный брак?

Оба воина не верили своим ушам.

– Мне неважно, кто из вас король в мире людей. Здесь – ты. Я ждала тебя.

Она протянула руки – и Каэрдин бросился к ней.

Мрак и Пламень

Он сам не взялся бы сказать, что это – злость или тоска. Бретань ему постыла, как нелюбимая жена. Каэрдин… еще совсем недавно они были равны, почти равны – и преимущество было на стороне Друста. Теперь же Эпона слишком ясно дала понять им, кто один и кто другой. Наследник, уже ставший священным королем, – и наемник, которому хорошо заплатили: дочкой нынешнего короля и дружбой будущего.

И ведь Каэрдин ничего, совершенно ничего не сделал, чтобы быть избранным богиней! Он просто родился в этих краях. Всё остальное не имеет значения – и слава, и умения, и чародейная сила. Каэрдин – наследник, а Друст – никто.

Сын Ирба понял, что не может больше оставаться здесь. Приступы гнева накатывали и сходили, как бурный прилив, но тоска – она не слабла. И Друст, не сказав никому и ничего, отправился на север.

В Корнуолл. В его страну. В единственное место на свете, которое он называл родиной.

Он сел в какую-то рыбацкую лодку, попытался управиться с веслами – но вскоре забыл о них. Странствовать по морю было ничуть не сложнее, чем бродить лесными тропами по грани миров: надо было просто поймать нужную… песнь? Да, пожалуй, это было самое точное слово. Найти песнь – и ладья скользит по ней, и можно отпустить весла, и нет разницы между штормом и штилем, и это всё равно что стрелять из лука, только тут посылаешь не стрелу, а лодку, а ты сам – острие этой стрелы, и скоро достигнешь цели…

Только теперь Друст понимал, как он мальчишкой сумел добраться до Ирландии. Точно так же. Но тогда он не осознавал этого, и хорошо, что не осознавал: он бы испугался и перекрыл бы путь.

Зато сейчас он не боится. Лодка скользит по грани миров, и нет дела ни до течений, ни до ветров, ни всего, что угрожает кораблям людей.

…В глуби моря Манавидан всколыхнулся – так, что где-то заштормило. Друст, плывущий в Корнуолл?! Манавидан давно уже счел, что ему не удастся поквитаться с пасынком за давнюю обиду, – и вдруг прошлое возвращается, да еще и само собой? И не нужно ничего делать, этот мальчишка сам научился плыть по грани миров, и хорошо правит, мерзавец, ловко, будто всю жизнь только тем и…

…впрочем, он же внук Рианнон. Такой рано или поздно обязан овладеть этим искусством.

Вмешиваться Манавидан не собирался, но на всякий случай проверил, действенно ли его заклятье. То самое, наложенное силой девичьей крови: любая рана, нанесенная Друстом, окажется смертельной. Будь это хоть царапина.

Заклятье никуда не делось. Пребывание Друста в Корнуолле могло оказаться интересным.

Оч-чень интересным.

Больше всего Манавидана забавляло, что сам он не приложил и капли усилий, чтобы отправить Друста повидаться с Мархом. Жеребенок всё сделал сам.

Кромка прибоя: Друст

Так вот как выглядит эта бухта с моря. Вблизи я проплывал еще тогда, а вот издалека вижу впервые. Поселок разросся, дома на скалах. Конечно, ведь для людей прошло больше века.

Здесь не пристать незамеченным. Придется править западнее, там был удобный спуск к воде.

…всё у меня отняли. Даже мою Саксонскую бухту.

Жаль, что я не погиб тогда. Это было бы проще.

…Я тогда считал, что лишился всего. Наивный мальчишка! У меня тогда была родина. У меня тогда было мое дело, мои воины… не служба неизвестно какой стране неизвестно зачем. У меня была любовь, а не наряженная дурочка-жена. У меня был отец… мы искренне считали, что ненавидим друг друга, а мы были нужны друг другу. Он помчался спасать меня, когда напали саксы, – а мне в битве его имя было боевым кличем. Я был тогда готов умереть за него.

Теперь я не знаю, за кого мне жить.

В сумерки Друст проскользнул в свою бухту. «Свою»… насмешливое слово. Бухта давно уже стала чужой. Только старые укрепления остались прежними. Они заросли так, как один молодой командир когда-то хотел. Только теперь эти деревца, пустившие корни между корнями, были не старательно высаженными, а взаправдашними. Знаком векового запустенья.

Друст вошел в западную башню. Как ни странно, запас стрел там был свежим.

«Ждут нападения? или просто традиция?»

Эти новые стрелы – не очень-то хорошие, их делали рыбаки, а не воины, – были единственным своим в этой чужой бухте.

Приближаться к длинному дому не хотелось. Не потому даже, что люди увидят, узнают… узнают?! Кто его узнает здесь?! Для них прошел век с лишним, здесь живут внуки и правнуки тех, кто воевал с саксами!

Интересно, а потомки Датара живут здесь до сих пор? Род не пресекся? И чтят ли внуки могилу храброго воина?

Кромка миров: Друст

Когда-то Динас провел нас сюда коротким путем от Тинтагела. Мне тогда было проще одному сразиться с сотней саксов, чем пройти по кромке миров.

Тогда. Но не сейчас.

В Бретани мне не было разницы, по какому миру ходить. А здесь?

Прежний страх сжимает сердце, словно я до сих пор не умею менять облик. И не достает духу ступить в туман. Боюсь заблудиться.

Смешно! – я вдруг боюсь.

Однако это никуда не годится. Так мне придется идти в Тинтагел по миру людей. Хм, быстрее будет вернуться к лодке и доплыть, пусть и вокруг всего Корнуолла.

А если попробовать в конском облике? Дядя, когда-то ты мне именно сюда прислал в подарок белого коня. Случайно? Вряд ли. Ты хотел, чтобы я научился менять облик?

Я научился.

И попробую домчаться до Тинтагела короткой дорогой.

Белый конь призраком промчался через деревню… другую, еще одну. Он был так стремителен, что казался сгустком тумана.

Ночь еще не кончилась, а впереди уже темным силуэтом вознесся в небеса Тинтагел.

Друст остановился. Сменил облик.

Его сердце защемило. Он вернулся домой… но он стал чужаком, изгоем, объявленным вне закона. Встреча с дядей (с отцом!) была бы ему смертным приговором.

Но не смерти боялся Друст. Ей он был бы и рад. Он боялся ненависти – в том единственном месте в мире, которое он любил.