Читать книгу "Между"

Легенда с браком

Они ехали по лесной дороге. Изольда сердилась всё сильнее: прогулка, от которой она ждала… чего? – она и сама не знала, но ведь ждала! – эта прогулка грозила окончиться ничем. Ну, проехались. Ну, поговорили…

Ведь с ней – он, живая легенда, а в жизни он еще прекраснее, чем в любых песнях… и что?

Друст, в свою очередь, тоже кусал губы. Зачем он согласился сопровождать эту глупую девчонку, изо всех сил пытающуюся обратить на себя его внимание? Досада жгла его. Хотелось сказать на ухо коню одно-два слова и галопом умчаться, да так, что никто не догонит… лишь посреди дороги оборвутся следы копыт, будто по воздуху ускакал конь.

Отчаянно хотелось свернуть… и неважно, что станется с этой разнаряженной куклой, которую он бросит посреди леса.

Важно. К сожалению, важно. Бросить ее – навсегда утратить расположение ее брата. А Каэрдином Друст дорожил. Ради него и согласился оказать любезность его кукле-сестрице… ну и скукотища. Она еще и ест его глазами… дырку проглядит.

«Ну и зачем была эта поездка?!» – с совершенно одинаковой досадой думали оба. Если бы они знали, как созвучны сейчас их мысли! Если бы хоть один осмелился выразить раздражение вслух!

Но нет, они старательно прятали чувства… чтобы те прорвались самым неожиданным образом.

Конь Изольды наступил в лужу, поскользнулся, девушка с трудом удержалась в седле и раздраженно сказала, отряхивая намоченный подол:

– Эта вода смелее, чем когда-либо был Тристан!

Друст поставил коня поперек дороги, спросил, недобро щурясь:

– Так ты считаешь меня недостаточно смелым?

– Да! – с вызовом крикнула она.

– И ты хочешь, чтобы я был смелее? – он продолжал щуриться.

Изольда на миг ощутила страх, но не долее:

– Да! – она вздернула подбородок.

– Ладно, – усмехнулся британец.

Он спешился, подошел к ней, снял ее с седла и… совершенно не обращая на нее внимания, стал привязывать обоих коней к дереву.

Изумление и гнев Изольды были настолько сильны, что он ощутил их, не оборачиваясь.

– Я не хочу потом ловить наших коней по всему лесу, – соизволил объяснить Друст. – Пойдем.

– Куда?

– Поищем мягкий мох, как поют в песнях. Это действительно удобно.

Его равнодушие сменилось яростной страстью за какой-то миг.

Он повалил ее и овладел ею так грубо и жадно, будто у него тысячу лет не было женщины… или словно он был захватчиком, а она – добычей посреди еще горящего города.

Она кричала бы – то от восторга, то от боли, но он губами зажимал ей рот. Не целовал – а именно зажимал рот, не позволяя вырваться и звуку.

Что это было? страсть? похоть? досада? ярость?

Наконец он оставил ее в покое и встал, приводя себя в порядок.

Изольда лежала на земле, не в силах пошевелиться.

– Я люблю тебя… – проговорила она.

Друсту понадобилось усилие, чтобы не ответить «Ну и что?»

Вместо этого он спросил с холодной усмешкой:

– Я был достаточно смел?

– Я люблю тебя… – жалобно повторила Изольда.

– И что мне теперь с тобой делать? – нахмурился он.

Кромка совести: Друст

Можно оставить всё, как есть. Она не проболтается – она не так глупа. Ну, будет иногда бегать ко мне… или вот так уезжать кататься.

Почему бы и нет? Глупая, наивная девчонка. Получила то, что хотела.

Мне нужен Каэрдин. Мой единственный друг. Я спокойно останусь здесь, с ним… а эта глупышка – ну что ж, она будет рядом со мной.

И все довольны.

Что не так?!

Она не проговорится. Или выкрутится с историей о насильнике… которого как раз и убил великий Тристан.

Так что же?!

Мне эта любительница смелости не нужна.

Мне нужен ее брат. Сотни любовниц не заменят настоящего друга. Да что – сотни! Одна-единственная женщина… Риэнис… и ее Волк… предатель. Лжец.

Изольда не проговорится.

Она мне не нужна. Я ничем не обязан ей.

Ничем!!!

– Встать можешь? – хмуро проговорил Друст. – Или мне придется нести тебя?

– К-куда?

– До ближайшего охотничьего домика.

Она смотрела на него с испугом и надеждой.

– Значит, так, – он всё сильнее хмурился. – Мы скажем, что ты упала с лошади. Застряла в стремени. Тебя протащило по дороге. Запомнила?

Она кивнула.

– Потом я поеду к твоему брату. Расскажу ему правду. Пра-авду! – рявкнул он, пресекая вопросы и протесты. – Ложь прибережешь для отца, а Каэрдина я уважаю и лгать ему ни намерен.

Он посмотрел на нее, перепачканную землей и кровью. Девчонка с расширенными от дурацких чувств глазами.

«И почему я повелся на такую глупую подначку?!»

Друст прикрыл глаза. Перед его мысленным взором было другое женское лицо… и еще одно – совсем другое.

– Проклятье, похоже, мне придется на тебе жениться, – дернул он углом рта.

Изольда беззвучно вскрикнула. Слова «проклятье» она не заметила.

Кромка совести: Друст

Проклятье, но ведь она бы не проболталась!

Почему я должен жениться на ней?! Только потому, что у меня не хватит сил солгать ее брату?!

Ладно… поздно. Раньше надо было думать…

Это заб-бавная шутка судьбы: из-за меня вторая Изольда обречена на бездетность. Только теперь бездетным мужем быть мне.

Но тогда я хоть любил… а сейчас?

Впрочем, уже неважно.

Может быть, оно и к лучшему. Что бы я передал сыну? неверие в жизнь? Разочарованность в самых великих подвигах, которые не дают ни радости, ни счастья… ничего, кроме пустой славы – горячащей разум юнцов, но приедающейся с годами… с веками.

Каэрдина он нашел без труда, даром что охота умчала того в глушь.

– Что-то случилось? – спросил сын короля, видя озабоченного друга.

– Твоя сестра упала с лошади. Зацепилась ногой в стремени. Всё обошлось, но… испугалась и вообще.

Что-то было не так. Каэрдин было ужаснулся за Изольду – но потом понял: нет. Не то.

Друст кивнул на невысказанное.

– Я женюсь на ней. Просто… прошу тебя: повтори про падение с лошади. А я поеду в замок, привезу ей новое платье.

– Где она?

– Знаешь домик с резными кукушками? Там еще кромлех в полусотне шагов.

Каэрдин кивнул, потом спросил:

– Но с ней всё в порядке?

– Просто устала, – усмехнулся Друст. – Было от чего.

– Она любит тебя, – с укором сказал Каэрдин, став сейчас очень похожим на свою сестру.

– Я знаю, – кивнул бритт. – Может быть, именно поэтому я и женюсь. Знаешь, она ведь умная девочка. Она бы не проболталась.

– Ты ее совсем не любишь?

Друст молча покачал головой.

– Другая Изольда? – тихо спросил бретонец.

– Не Изольда. Другая.

Вздохнул и добавил:

– Но это уже неважно.

* * *

Через несколько дней всю Бретань облетела долгожданная весть: Тристан попросил у Хоэля руки его дочери. Этому предшествовало какое-то приключение в лесу… но не успели бароны понимающе усмехнуться, как еще одна новость развеяла все подозрения: свадьбу назначили через полгода.

– Рукоделия твоей дочери достойны славы по обе стороны Узкого моря, – сказал Друст. – И я не вижу причин лишать ее возможности надеть на свадьбу самый прекрасный наряд изо всех, которые она может сотворить.

Изольда вскочила:

– Я с большей радостью вышью наряд для тебя!

– В этом нет надобности, – ответил Друст холоднее, чем хотел бы. – Я привез с собой платье из Британии.

И чтобы хоть немного смягчить свой равнодушный ответ, добавил:

– Мне будет приятнее видеть тебя в блистательном одеянии, чем наряжаться самому.

Эти полгода были для Изольды самым… волнующим? радостным? ужасным? – временем в жизни. Всё сразу.

Тристан был рядом – учтиво-приветливый, и от каждого обращенного к ней слова Изольда расцветала. Ее жених ничем не напоминал лесного насильника…

Ничем.

Тристан ни на миг не оставался с ней наедине. Хуже: кажется, он делал всё, чтобы исключить любую возможность этого. Дочь Хоэля отлично понимала, что он прав, что нельзя давать пищу сплетням, но – как часто, скача по лесу вместе с женихом и свитой, она хотела повторить слова о «смелой воде»!

Все дни она проводила за шитьем и вышивкой, окруженная своими восторженными дамами, не устававшими превозносить изысканность ее узоров и тонкость работы.

Все дни… но были еще и ночи. Ночи, полные жгучего желания. Произошедшее в лесу – как случившееся вчера… сегодня, сейчас! Хотелось презреть все приличия и побежать к Тристану в одной рубашке, но – честь говорила «Не давай пищу слухам», а сильнее чести ее удерживало смутное понимание, что Друст отправит ее назад ни с чем.

Изольда забывалась жарким сном и ждала брачной ночи.

Свадьба была солнечным весенним днем. Зимняя непогода осталась позади, природа сияла обновленной красотой, люди улыбались – и нынешние торжества были для всех предвкушением веселья Бельтана.

Все жители Финистера были счастливы так, будто этот праздник ждал их семьи. Хоэля уважали, Каэрдина любили – и родство легендарного Тристана с ними было для бретонцев всё равно что принятие героя в собственную семью.

А для женщин – от едва разумных девочек до старух – свадьба Изольды, дождавшейся Тристана, была зримым доказательством того, что песни бардов – правда, что мечты сбываются, если терпеливо ждать и не соглашаться на меньшее; мечты сбываются, и самое невозможное счастье становится из наивной веры – судьбой.

Кромка прошлого: Эссилт

Я слышала, ты женишься в Бретани. Хорошая новость. Значит, прошлое действительно осталось позади.

Значит, ты теперь свободен от меня.

Ты наконец смог исцелиться от былого безумия. От страшных чар Манавидана.

Я желаю тебе счастья, Друст. И большего, чем счастье: душевного тепла. Надеюсь, твоя будущая жена сможет тебе его подарить. Марх научил меня: любовь – это не главное в браке. Главное – умение заботиться друг о друге.

И вот этого я желаю тебе и твоей Изольде всем сердцем.

Было бы неловко послать тебе на свадьбу какой-то подарок. Но я надеюсь, моя мысль дотянется до тебя.

Мое пожелание сбудется.

* * *

Эту суму Друст не развязывал много лет. Кожаные ремешки затвердели, не желали поддаваться.

Друст полоснул по узлу кинжалом – и бело-серебряная ткань заскользила на пол.

Почти невесомая. Нежное, мягкое прикосновение.

Друсту до слез отчетливо вспомнился тот день, когда он впервые надел это. Бельтан. Танец. И – она. Та, кого Рифмач назвал «другой Изольдой».

Сколько лет назад это было? Четыре? Пять? В мире людей не замечаешь бега времени, зато каждый день, проведенный в лесу Муррей, отчетлив в памяти.

Друст надел аннуинский наряд, расправил волосы.

Бретонцы так хотят, чтобы в их семью вошла живая легенда. Пусть поймут, что он может только снизойти до них, не более.

Дочь Хоэля мнит себя «другой Изольдой». Сегодня она поймет, что опоздала.

На сущий пустяк: на век.

Когда он вышел к Хоэлю и бретонцам, те ахнули. Никакие легенды о Тристане, даже самые фантастические, никакие рассказы самого Друста не давали им почувствовать настолько явно, что он – древний нелюдь. Ну, получеловек. Что не меняет дела.

Бретонцы ощутили себя детьми, которым позволили заглянуть в мир взрослых, жителями лесного болота, которых удостоил визитом эрл. И когда, окруженная своими дамами, в залу вошла Изольда в самом лучшем из своих нарядов, она рядом с Друстом казалась не более чем крестьянкой в грубо сшитом балахоне.

Дочь Хоэля закусила губу, чтобы не разрыдаться.

Друст подал ей руку и повел к королевскому столу.

Свадебный пир начался, но веселье было натужным.

Он не придет.

Предрассветный сумрак превратил мир в черно-белый.

Слезились после бессонной ночи глаза. Что-то болело в груди.

Хотелось броситься из окна и разбиться о камни двора.

Он не придет.

Нет, не так. Он не пришел.

Это – уже свершившееся. Уже прошлое.

За что?!

За то, что отдалась ему, – не помня себя от любви? Разве за это наказывают – так жестоко?!

Затихли последние всплески пьяного гула в пиршественной зале. Ему на смену поднимался гомон во дворе – голоса челяди, перестук… чего-то.

Они все живут как жили. Кормят скотину, прибираются после вчерашнего, готовят еду… а ей хочется броситься из окна.

Она этого не сделает. Она не так глупа, чтобы всему замку дать увидеть свой позор. Чтобы потом вся страна болтала о том, почему дочь Хоэля покончила с собой наутро после свадьбы.

Нет.

Она сейчас ляжет и притворится спящей.

Она придумает что-нибудь – и когда придут слуги, она расскажет им что-то… что-то очень убедительное. Она не станет лгать: Тристан не был с ней. И простыни девственно чисты: она не стала женщиной в эту ночь.

Не в эту ночь.

Она расскажет… что-нибудь. Придумает. Не подаст вида.

– Госпожа…

– А, Энид? – она старательно потягивается, будто ее разбудили. – Уже утро?

– Да, уже…

Служанка осекается, увидев белые простыни. Вопрос замирает у нее в горле.

Супруга Тристана повелительно шепчет:

– Тссс!

«Проклятье! Я так ничего и не придумала… придется прямо сейчас».

– Господин не…

– Молчи! Энид, я скажу тебе правду, если ты поклянешься молчать!

– Госпожа, я…

– Если ты проговоришься, я прикажу казнит тебя! Нет, я даже не успею приказать: он сам убьет тебя!

Этот экспромт оказался более чем удачен: служанка оцепенела от любопытства.

Но вот что ей сказать теперь?

Кромка лжи: Изольда

Энид, он мне рассказал. Когда-то давно…

Хорошее начало для сказки! Когда мир еще был юн, когда Тристан еще не был великим…

Когда Тристан еще не был великим воителем, ему надо было сразить чудище.

Точно! Дело было в чудище.

И это чудище было…

Откуда я знаю, какими были его чудища! Он хоть бы что рассказал!

…было ужаснее всего, что можно представить. И тогда он пошел к чародею, и тот…

Что сделал чародей и при чем тут сегодняшняя ночь?!

…тот дал ему могущественный меч. Только этим оружием можно было поразить дракона.

Ага, это был дракон. Запомню.

Но чародей сказал, что меч этот поразит дракона только если Тристан даст обет…

Обет… обет…какой?!

…обет, когда женится – не дотрагиваться до жены, пока не поразит еще…

Сколько? Дюжину? Нет, маловато…

…еще две дюжины столь же могучих чудищ. А если он не сделает этого, то…

То?!

…то его раны раскроются, хлынет кровь, и он погибнет…

В страшных муках.

Уф. Поверила. Дуреха.

Лишь бы не проболталась. А хоть бы и проболтается… теперь уж позору не быть.

Изольда повелительным жестом отослала служанку.

Села у зеркала, попыталась причесаться.

Гребень то и дело застревал в волосах, она рвала его, он падал на пол из ослабевших после бессонной ночи пальцев.

Дочь Хоэля твердила себе, что всё хорошо, что главное – не допустить позора, раз уж иного она изменить не может.

Главное – честь принцессы.

Главное, главное, гла…

…Всё-таки сначала она опустила засов на двери. Никто не войдет. Никто не увидит.

Она вцепилась зубами в собственный рукав. Из глаз лились слезы, тело сотрясалось в рыданиях – но: ни звука.

Никто не должен знать.

Если сказать ему о долге мужа – он равнодушно пожмет плечами.

Если упасть ему в ноги, умолять, твердить о любви – он брезгливо отвернется. Или отодвинет ее сапогом, будто она – мерзкая мохнатая гусеница.

Она ничего не может изменить.

Только – терпеть. И не подавать виду.

И даже рыдая от отчаянья – всхлипывать тихо, чтобы никто даже случайно не услышал ее горя.

* * *

…От скуки есть давнее, отлично проверенное лекарство: обучение воинов. Тренировки, изматывающие тело (хотя, казалось бы, куда дальше совершенствоваться?) и не дающие плесени тоски вползти в душу.

Опыт «Саксонской бухты» оказался донельзя кстати.

Впрочем, различие было слишком явственно: там железная цепь приказов была единственным, что удерживало воинов от неповиновения и неизбежно следующего за ним безумия от безделья, а здесь каждый боец, хоть седой командир, хоть безусый новобранец был готов исполнить любой приказ прославленного Тристана. Исполнить с радостью.

И от этого великому и славному Тристану хотелось выть. Или наотмашь ударить… кого-нибудь. Или подняться на башню и сигануть оттуда на камни двора.

Взгляды, которые бросала на Друста его так называемая жена, только ухудшали дело. Хотя, казалось, хуже некуда.

Они с Каэрдином теперь часто уезжали на охоту: и польза, и удовольствие. Кабаны, волки и олени стали самыми грозными из противников бретонских воинов: слава непобедимого Тристана разогнала всех врагов надежнее любых войск.

Друст яростно гнал коня сквозь подлесок за роскошным оленем, которого хватит на целый пир, а его рога послужат достойным украшением… рога послужат… его рога… рога…

Реальность сдвинулась. Прошлое смешалась с настоящим, будто время заблудилось, как путник в лесу, и побежало по уже пройденной тропе.

Дубы приветливо покачивали кончиками ветвей, подлесок учтиво разбегался, освобождая дорогу, поляны почтительно стелили зеленый ковер под копыта коня.

Олень исчез, сверкнув на прощание золотом рогов… или померещилось?

Друст спешился. Он никогда не был здесь, в этом лесу – но отлично понимал, куда завел его олень.

Всё было незнакомо – но привычно.

Привычнее, чем мир людей. Это сын Ирба почувствовал сразу же.

И мнилось: сейчас на том краю поляны расступятся кусты и выйдет она, и одного ее прикосновения будет достаточно, чтобы он обратился в коня и помчал ее так, как она пожелает…

Но Риэнис здесь не было, да и быть не могло: ей не дано одолеть море. Зато появились другие девы, похожие и непохожие на тех, что обитают в лесу Муррей. Смешливые и учтивые одновременно, они окружили его, единственного живого Летнего Короля по обе стороны Пролива, они робко пытались ласкать его, они жадно искали его внимания – так, как…

…как воины в замке искали внимания великого Тристана.

Невеселая усмешка прорезала лицо Друста.

Но нежные чаровницы Волшебной Страны знали свое дело, и противостоять их ласкам было почти невозможно, да и незачем. Друст ринулся в пучину любви.

Так человек в отчаянье осушает чашу за чашей.

* * *

Месяц шел за месяцем, а внезапное пристрастие Тристана к охоте не ослабевало. Он всегда возвращался с добычей, невзирая ни на осенние дожди, ни на зимние холода, – но отсутствовал слишком долго. Уезжал он всегда один, ни сокольничих, ни доезжачих; попытки Каэрдина сопровождать его с недавних пор разбивались о спокойный отказ.

Пытались тайно следовать за ним… и всегда великий Тристан умудрялся свернуть куда-то: только был здесь – и вот никого, и следов коня не найти.

За пару месяцев тщетной слежки замок смирился с новой странностью северного героя.

Точнее, смирилось большинство.

«Отчего печальна ты, дева лесная? Круглый год не вянет венок цветов на твоей голове, нежнее журчания ручья твой голос, светлее солнца улыбка твоя. Отчего же поникли цветы, смолкла твоя речь, сошла улыбка с губ?»

Певца пригласили к королевской дочери, Изольда и ее дамы вышивали, как обычно.

«Оттого, певец, печальна я, что человек пришел в наши края. Расступилась перед ним стена колючего подлеска, склонились перед ним ясени, открылись ему сердца лесных дев. Он же принес в наш мир человеческую радость – и человеческую горесть».

Такого прежде Изольда никогда не слышала. Новая, незнакомая песня заставила замереть ее иголку.

«Как же может человек заставить вас печалиться по-людски? Затанцуйте его, развеселите его нездешним смехом, навсегда он забудет мир людей, навсегда забудет он, как тревожить вас людскими чувствами».

«Нет у нас власти над ним, певец. Он король наш, мы его покорные слуги».

«Как может человек властвовать над вами, бессмертными?»

«Превыше жизни он, и превыше бессмертия. Был он Королем Лета, отдал свою жизнь дальним северным землям. Но так много в нем жизни, что не стал он тенью в свите Вечной Королевы.

Был Летним Королем он, отдал свою любовь Владычице. Но так много в нем любви, что с нами всеми готов он делиться ею».

Изольда тихо ойкнула, будто укололась. Но игла давно была забыта в ткани. Другое острие, стократ более острое, пронзило ее сердце: острие догадки.

Острие ревности.

А певец, вдохновенный, продолжал:

«Если любви его хватает на всех, то отчего же ты печалишься?»

«Оттого я печальна, что в каждой из нас ищет он облик своей Королевы. Оттого я печальна, что с ним изведали мы людские чувства».

Недошитый ковер соскользнул с колен дочери Хоэля, но она не заметила. Закусив губу, Изольда слушала певца, и в его песни были страшные улики и обвинение в измене тому, кто обесчестил ее дважды – до свадьбы и после. И что с того, что о позоре никто не знает?!

«Светлы волосы его, словно лучи полуденного солнца. Словно могучая волна прилива, катится впереди его слава. Как лесной пожар, жжет нас его любовь. Как мотыльки на свет, летим мы к нему… и пусть сожжет он нас огнем человеческой страсти, но изведаем мы счастье, доступное прежде лишь смертным».

– Ты так чудесно поешь, что заслушаешься, – с любезной улыбкой изрекла супруга Тристана, жестом велев одной из дам подать ей оброненное шитье. – Где ты выучил такую чудесную песнь? Я прежде не слыхала ничего подобного.

– О светлая госпожа моя, – отвечал певец, – дерзну ли я сказать, что эту песнь сложил я сам? Эти слова пригрезились мне в шелесте тростников у реки, когда утренний ветер качал их. И дева, печалующаяся о человеческой любви, почудилась мне так явно, будто она сидела передо мной, как ты сейчас.

Изольда сняла с пальца перстень:

– Вот тебе за песню.

– Госпожа моя, я лишь облек в слова то, что слышал.

Губы супруги Тристана чуть дрогнули в усмешке:

– От кого бы ты не услышал эту повесть, я награждаю тебя за то, что ты спел ее мне.