Читать книгу "Багряное затмение"

В данной ситуации делать резкие движения мог только сумасшедший. Тихо отползти назад тоже не получалось – за спиной находился внушительных размеров валун. А сахара шаман ему не дал, откупиться не получится. Дракон, почувствовав душевные муки Ярослава, шумно фыркнул в его сторону, обдав снопом мелких капелек слюны, и вновь повернулся к шаману. Тот дружески похлопал чудище по шее и что-то успокаивающе сказал, настойчиво повторив несколько раз имя своего спутника. Дракон еще раз фыркнул и, преисполненный чувства собственного достоинства, медленно втянул шею в воду. Когда под водой исчезли глаза, до последнего момента наблюдавшие за сидящими на берегу людьми, Ярослав облегченно вздохнул.

– Вот и все, – сказал Одзял, легко распрямляясь в полный рост и весело глядя на спутника. – Теперь можно и в тайгу идти, пока совсем не стемнело.

– Кар-р-р! – подтвердил невесть откуда появившийся на плече у шамана ворон. Еще секунду назад его там не было – в этом Ярослав мог поклясться.

***

Над Амуром разлилась чернильная тьма, которой безуспешно противостоял только свет луны, почти вошедшей в полную силу. До бе тихани – полнолуния – осталось три дня.

В стоящем на вершине сопки деревянном доме готовились ко сну. Младший Одзял и его жена – бойкая молодая ульчанка Настя – поместили водителя Сашу в отдельной комнате, принадлежащей, наверняка, отцу Павла. Обстановка в ней оказалась довольно скромной. Узкий жесткий лежак, застеленный белоснежным бельем, занимал почти треть комнаты. В углах висели связки высушенных звериных носов-сунгкэ. В них, по поверьям народов Приамурья, жила душа животного. По обе стороны от входа, закрытого легкой занавеской, стояли вырезанные из стволов березы долговязые звериноликие адо-сэвэны, близнецы-хранители. Комнату наполнял запах багульника, шедший, казалось, отовсюду. «Экзотика!» – вынес вердикт Саша и, забросив под кровать дорожную сумку, вернулся в большую комнату, где уже велись приготовления к позднему ужину.

Хозяйка накрыла на стол и, извинившись, ушла на свою половину – кормить и укачивать дочку Машеньку, грудничкаоотини. На ужин она подала вареный несоленый рис и рыбный таксан – обжаренный в жиру крупномолотый осетриный фарш. В дополнение Павел выставил на стол берестяные туески с солеными побегами папоротника и маринованными грибами. Саша, решив, что такой закуске грех пропадать впустую, сбегал к машине и принес бутылку «Пантов на меду». Нанаец пристально изучил этикетку, понюхал содержимое, но пробовать наотрез отказался.

– Травите себя всякой гадостью, – буркнул он. – Единственный ваш напиток, пригодный для питья, – это простая «белая» водка, остальное – отрава.

Саша пожал плечами и, налив себе полстакана «отравы», употребил ее за здоровье хозяина.

Ни телекоммуникатора, ни простейшего радиоприемника в доме не имелось. Зато одну из стен комнаты занимали высокие, под потолок, книжные полки, изготовленные из кованых железных прутьев, украшенных причудливыми завитками. На них теснились сотни разнокалиберных томов, корешки некоторых покрывали японские и китайские иероглифы.

Одзял-младший хозяином оказался неразговорчивым, даже угрюмым. На попытки водителя завязать беседу Павел отвечал односложно и вскоре, сославшись на предстоящий рано утром подъем, предложил гостю отправиться спать.

Осоловевший от простых, но питательных местных яств, Саша с удовольствием растянулся на простынях, пахнущих недорогим стиральным порошком и лесными травами. Через минуту он провалился в омут сна без сновидений. «Счастливый человек», – подумал про него Павел, весь вечер проведший в напряжении. Чувство неясной тревоги, охватившее его после прибытия гостей, усилилось до критического предела. Общаясь с водителем, он был вынужден постоянно контролировать свою мимику и движения. Особенно трудно оказалось удержаться и не смотреть в сторону зашторенного окна, он уже пожалел, что не удосужился закрыть его ставнями посветлу. Теперь сделать это было невозможно. Отец строжайше запретил покидать сегодня дом после наступления ночи. Придется терпеть ощущение шарящих по лицу чужых липких взглядов, проникающих даже сквозь плотные занавески.

…Павел Одзял не мог быть шаманом, как его отец или три старших брата. Очевидно, тот факт, что остальные сыновья Югена погибли, не достигнув двадцати лет, послужил причиной отказа младшему сыну в получении Имени. Кстати, он не особенно и настаивал. В отличие от братьев, рожденных красавицей Пиркой из старинного нанайского рода Ходжер, Павел был полукровкой. Пятьдесят два года тому назад Юген овдовел, оставшись с тремя малолетками-погодками на руках. Мальчишки нуждались в женском пригляде, а дом в хозяйке, но он не торопился с новой женитьбой. Через год после смерти Пирки, провели тово совигиви – последние поминки. На них камлал сам Юген. Родственники приезжали отовсюду. Одних только Одзял набралось около тридцати человек. Другие ветви старинного рода – Одя, Уза и Узала – направили своих представителей с дарами и словами утешения. Возвращаясь в свои села и стойбища, они рассказывали, как сильно горюет по Пирке молодой шаман, словно постаревший сразу на десяток лет.

А потом у Югена Одзяла, отметившего тридцать пятую весну, появилась новая жена – Нина, внучка ссыльного донского казака, пустившего корни на Нижнем Амуре. Соседи и родственники удивились, но промолчали. Не в обычае местных лезть к человеку в душу, особенно если он об этом не просит. Тем более к ученику касаты-самана, несмотря на молодость уже заменяющему родича-наставника – Увечного Нила – в медвежьем празднике и в обряде уни – очищении поселка от поселившихся среди людей злых духов. Новобрачные жили душа в душу. Нина быстро научилась управляться с тремя беспокойными и прожорливыми, как галчата, черноволосыми пацанами. Старший пасынок Пакти, хоть и был всего на год старше своих братьев-близнецов, рос более добросовестным и даже поколачивал иногда младших, если те огорчали «русскую маму». Нина привыкла терпеть частые отлучки мужа. А звать его на работу-камлание приезжали из самых отдаленных нанайских, ульчских и орочских сел. Через две зимы в семье Одзяла появился еще один сын. Его по настоянию матери назвали в честь ее деда. Нина умерла больше пятнадцати лет назад, ненадолго пережив самого последнего из своих пасынков, не вернувшегося из тайги.

С тех пор старый шаман проводил в родном селе все меньше времени. Ходил-бродил по сопкам, останавливаясь в дальних стойбищах и на охотничьих заимках. Искал духов-врагов, разрушивших его семью и решивших извести под корень его семя. Но под жаждущую мести руку попадались только эксукэн – злые лесные духи.

Одного из них, амбу-людоеда в облике старого тигра, он убил после пятидневной погони по следу. Чуя неминуемую встречу с касаты-саманом, людоед, убивший за день до этого лесничего в ближайшем заказнике, долго петлял по тайге, выгадывая момент, чтобы зайти человеку в затылок. Дождался. Оставалось только броситься на спину, сбить глупого старого карлика на землю и перекусить ему хребет. И шаман, так долго гнавший амбу по лесу, дал ему шанс. Остановился, прислонил верную «Сайгу» к дереву, полез в карман. Наверное, понял, что уже долгое время топает по своему собственному следу. Пора! …Уже в прыжке, находившийся внутри тигра злой дух понял, что проиграл. Человек ждал его атаку и даже не потрудился взять ружье. Три удара заточенного до остроты бритвы кхукри отсекли зверю передние лапы и раскроили череп. Из перерубленного ударом мачете тигриного носа на свободу вырвался вселившийся в зверя злой дух, заставлявший благородного хищника жрать человечину и убивать лесных обитателей не ради пропитания, а для забавы. Шаман закрыл глаза и внутренним зрением увидел, как жестокий дух-людоед мечется в поисках нового тела, но все звери, напуганные состоявшейся схваткой и запахом смерти, разбежались на многие километры вокруг. Леденящий огненный вихрь, испускаемый душой мстящего шамана, расходился от Югена, подобно кругам на воде после падения громадного камня. Одзял придержал рвущегося в бой духа-помощника, не дал ему расправиться с теряющим силу амбой. Он дожидался верховного судью. Обоняния человека, сидящего с закрытыми глазами у еще бьющегося в конвульсиях тела огромного тигра, коснулся едва уловимый запах сожженного можжевельника. Значит, Эндури уже пришел. Самый добрый и справедливый из сэвэнов мягко коснулся его лица, словно подул вдруг легкий ветерок, и исчез, прихватив с собой бьющегося в конвульсиях духа-людоеда.

За неполный год необъявленной войны Юген, ставший после внезапной смерти своего учителя самым сильным шаманом Приамурья, навел порядок в родных местах. Злые духи расползлись в разные стороны, скрываясь от заледеневшего душой шамана, не признающего издревле сложившееся равновесие между добром и злом. Но не они были виновны в гибели трех его сыновей и двух жен.

О том, что против него выступил сильный враг, разумеющий, с кем именно он имеет дело, Одзял понял сразу. После бесплодных поисков первого пропавшего сына он попросил всех духов-покровителей о помощи. И река, откликнувшись на его просьбу, вынесла на берег труп самого любимого сына – молчуна Пакти, непревзойденного стрелка, вполне оправдывавшего данное ему при рождении имя. Безымянные пальцы, прибежище шаманской души, на его руках оказались оторваны. Будь они на месте, касаты-саман вернул бы сына к жизни или узнал лицо убийцы. «Кто это сделал?» – терзал он сэвэновпомощников в течение трехдневного камлания, запершись без еды и воды в наспех построенном туру-болодже, но духи молчали. В то время Пакти уже сменил душу панян на шаманскую Душу-Имя нёукта и имел собственного духа-помощника. Двум другим его родным братьям, вступившим в возраст мужчины, вот-вот предстояло пройти посвящение. Им, как и всем шаманам из рода Одзял, должен был явиться один и тот же сэвэн – всезнающий и всевидящий ворон-Каукэ. Такой же, как сидел на плече их отца. «Почему ты не помог им, Каукэ?» – спрашивал его старый шаман, когда тайга одного за другим забрала у него сначала Тэкчу, потом Янго. Ворон ерошил перья и крутил круглой головой, нырял в Алдан Були и долго летал там, безуспешно разыскивая души сыновей Одзяла. Но нелюдь, убивший их, знал, что делает. Потому что, когда охотники ранней весной нашли в одном и том же стаявшем сугробе обглоданные зверями трупы близнецов, у них тоже недоставало пальцев на руках. Души сыновей шамана находились во власти врага.

Жена замечала перемены, происходящие с Югеном. На ее глазах он из немногословного, но добродушного и крепкого мужчины превращался в затравленного и жалкого старика. Все меньше времени он уделял своему шаманскому искусству, старался быть поближе к дому, словно предчувствуя, что беды еще не кончили сыпаться на род Одзял. Но когда из дальнего стойбища приехали земляки и на коленях умоляли его спасти умирающую от лихорадки девочку, отказать не имел права. Поехал. Девочку спас, а вернувшись домой через пять дней, застал свежий могильный холм, под которым, по православному обычаю, похоронили Нину. Отвечающий за село седенький отец Александр, каждую неделю приезжающий из краевого центра вести службу в крохотной церквушке, рассказал Югену, что она перед смертью звала мужа, а когда он не пришел, попросила отпеть ее по-христиански.

– Что с ней случилось? – глухо спросил у старого русского священника пожилой нанайский шаман, а сам в это время еще раз пережил раздирающее душу отчаяние, охватившее его, когда через сотни километров до него донесся безмолвный призыв-крик любимой жены. Это произошло на третий день, после того как Юген с ней простился. Он тогда как раз заканчивал камлание, и без особого труда смог вырвать душу девочки из лап завладевшего ею злого болотного духа. Но успеть вернуться домой вовремя не смог, хотя не шел – бежал по тайге.

– Крепись, Юрий, – отец Александр, в далеком прошлом военный врач, повидавший всякого в «горячих точках», положил ему на плечо холодную руку. – Нина ничем не болела. Она просто знала, что скоро умрет. После того как мы поговорили, она отправила Павлика к соседям, легла на кровать и умерла. Я понимаю, что говорю это не вовремя, но, может, тебе стоит принять крещение?

Шаман криво усмехнулся и скосил глаза на Каа-Каукэ, чьи когти крепко обхватили его правое плечо. Невидимый для других, ворон с интересом ждал ответа на предложение священника.

– Спасибо, отче, но я не могу, – сказал Юген. – Иначе я никогда не найду того, кто виноват в стольких смертях.

– Другого ответа я и не ждал, – спокойно сказал отец Александр. – Но тогда, может быть, подумаешь о сыне? Он же у тебя еще не прошел возраст обретения души? Не искушай Бога, окрести парня. Может, и обойдет его беда стороной?

По нанайским поверьям, ребенок получал полноценную душу-панян, только достигая семилетнего возраста. Новорожденная душа развивалась и взрослела до двадцати – двадцати пяти лет. Только после этого шаман мог брать его в ученики.

Павлу в день смерти матери было двенадцать, и он уже подавал определенные надежды как наследник семейного ремесла. Из него вполне мог получиться сагды-саман – великий шаман, потому что Павел был рожден в семье Югена «после близнецов». Именно ему отец собирался доверить самую главную тайну-святыню – Слово, дающее власть над Вратами.

Но шаман устал. Он не знал, кто ему противостоит в этой схватке, больше похожей на бойню. Развитая до состояния второго зрения интуиция подсказывала, что неведомый враг не даст Павлу набрать шаманскую силу, развить свою нёукта. Парня следовало защитить и спасти от грозящей опасности. И при этом навсегда лишить его права принять из рук отца древний шаманский посох и ударить в звонкий бубен.

Юген сделал над собой усилие, посмотрел в спокойные и все понимающие глаза священника и, будто бросаясь с высокого обрыва, сказал:

– Хорошо, будь по-твоему. Сделай из него доброго христианина, отец Александр.

Через неделю Юген Одзял, оставив присматривать за хозяйством Павла, отправился в Великоамурск, единственный раз в жизни посетив столицу Дальневосточного федерального округа. Там ему предстояло отыскать человека, обращаться к которому следовало только в самом крайнем случае. Так сказал старый учитель Нил Одзял незадолго перед своей кончиной.

Приехав обратно с объемной тяжелой сумкой и диковинным мачете, завернутым в три слоя полиэтилена, Юген долго и ожесточенно дышал родным воздухом, выгоняя из легких городскую гарь. Потом, обматерив стольный Великоамурск в частности и всех его жителей оптом, поклялся, что больше в мегаполис ни ногой. Что он там делал и с кем встречался, неизвестно, но вскоре после этого у него появился новый приятель – оперуполномоченный отдела военной контрразведки Игорь Николаевич Жук.

А еще через год после этого село Сикачи-Алян первый раз посетил человек по имени Бруно…

Все это знал Павел Одзял. Он, хоть и не получил Именинёукта, был шаманом по крови и доверенным помощником своего отца. Но сейчас, на самом пороге грядущей схватки, призванной положить конец горению ледяного огня, терзающего все эти годы душу старого шамана, он ничем не мог помочь своему отцу. Ничем, кроме одного: ни в коем случае не выходить из дома в течение ближайших трех ночей. Духи – охранители, разбуженные Югеном в деревянных мугдэ-изображениях и наполнившие его дом запахом цветущего багульника, надежно оберегали семью шамана.

Настя, молодая жена Павла, неслышно подошла к сидящему за столом мужу и положила ладонь ему на плечо.

– Малышка уснула? – не поворачиваясь, спросил он, думая о том, что ему очень повезло с дочерью – она никогда не сможет стать касаты-саманом, а значит, не представляет угрозы для врагов рода Одзял.

– Да, уснула. А что наш гость?

– Тоже спит. Что ему сделается, он же ничего не чувствует и не понимает. Здесь он словно слепой крот на асфальте.

– То есть они уже пришли?

Павел не ответил. Накрыл рукой тонкие пальцы жены и прислушался. Да, они пришли. Безветренная ночь наполнилась новыми звуками. Едва слышный клекот и пощелкивания за окном давали понять, что злые духи-дептыри уже здесь. Ползают по стенам, таращат лупатые, лишенные век глаза на квадрат окна и пускают едко-тягучую слюну. Вдруг над головой раздался грохот, словно на железную крышу упал мешок с кирпичами. На секунду все стихло, а потом пространство наполнилось скрежетом и визгом – это злая железная птица Кори пробовала кровлю на прочность. Лучше бы ей этого не делать. Вырезанный из дерева сэвэрэн-манги с круглой головой, стоящий в углу общей комнаты, бесшумно покрылся сеткой мелких трещин и внезапно лопнул с отчетливо слышным вздохом… Миг, и в тело птицы врезался выпущенный им на волю неистовый дух-защитник, принявший облик каменного ворона, разбрасывая вокруг ошметки перьев-лезвий и клочья железной плоти. Разделавшись с Кори, он принялся за дептырей, но соотношение сил оказалось не в его пользу, и он воззвал к братьям.

Духи-хранители не желали держать оборону только внутри дома, они рвались в бой. Смять, стереть в порошок врагов семьи, загнать их навечно в Алдан Були!

Один за другим в доме трескались, выпуская на свободу духов-защитников, старинные фигуры сэвэрэнов. В них каждый шаман из рода Одзял перед смертью вселял часть своей души. От наполнившей пространство могучей силы волосы на головах людей зашевелились, а электрическая лампа под потолком начала часто мигать, добавляя происходящему сюрреализма.

Дочка Маша, которой мать перед сном дала крохотную капельку сока сон-травы, безмятежно посапывала в своей колыбели. Водитель Саша, разметавшийся по постели в комнате, принадлежащей Югену, был защищен от происходящего лучше, чем в бетонном бункере. Близнецы-хранители, глядя на него в упор желтыми теплыми глазами, прогоняли тревогу и печаль. Гостю снились чудесные яркие сны – их он будет с сожалением вспоминать всю свою жизнь.

А в это время в ночном небе над головами людей шла схватка. Дептыри сбились в кучу и ощетинились когтями и клыками. Длинные голые хвосты, усеянные ядовитыми колючками, рассекали воздух, словно боевые кнуты. Но вся их ярость и боевые навыки рассыпались в прах перед атакой стаи каменных воронов – тотема шаманов из рода Одзял.

Павел, продолжавший спокойно сидеть за столом, снизу вверх посмотрел в глаза жены и с удовлетворением увидел, что она не испытывает страха. Чуть порозовели смуглые гладкие щеки, да в глазах появился жесткий блеск. Но он был просто обязан, как муж и как сын касаты-самана, сказать что-нибудь утешительное.

– Все будет хорошо, Настя. Придет утро, и духи возвратятся в свои пристанища, а вот нюхачей станет значительно меньше.

«И нам останется продержаться всего две ночи», – подумал он про себя и невольно дотронулся через рубашку до нательного крестика, висящего на шее.

***

Высоко над головой в безоблачном ночном небе висел желтый бубен луны, почти набравшей силу. И, хотя его постоянно заслоняли густые ветви хвойного леса, Ярослав уже почти привык к движению по ночной тайге и не нуждался в тусклом свете темного светила – Солнца мертвых. Старик неторопливо, но ходко вел его в глубь чащи. Сейчас они шли по пади между двумя сопками, оставив за спиной Амур и, по мнению Рязанцева, отмахали от дома шамана добрых тридцать километров. Главное условие – это держаться след в след за Югеном и не отпускать поданную им короткую веревку.

Судя по впечатлению, старый шаман мог двигаться в кромешной тьме гораздо быстрее, но щадил своего спутника. А Ярослав, несмотря на старание, периодически попадал ногой в ямы, норы и выбоины, запинался о коряги и вообще производил столько шума, что Одзял однажды не выдержал и, повернувшись к нему, сказал:

– Сразу видно, господин майор, что ты не охотник. Все звери от нас на десять верст разбежались! Ничего, может быть, в живых останешься, и я тебя с собой на кабана возьму. Он зверь хитрый, с ним тебе будет занятно. Долго бегать придется, если ходить тихо не научишься.

– А что, есть перспектива погибнуть? – спросил Ярослав, выделив ключевое слово в словах спутника и тут же запнувшись об очередную корягу.

– На достаточно большом отрезке времени шансы каждого из нас на выживание равны нулю, – ответил Одзял, немало поразив Ярослава точностью формулировки и переходом на «городскую» манеру речи. – Автокатастрофы, болезни, грабители-варнаки, отравленные пища, вода и воздух, а также прочие несчастья. Это для вас. Для нас, местных, к этому добавляется фактор дикой природы. Кстати, майор, чуешь – Каи на наш след встал?

– Какой, на хер, Каи? – сквозь зубы сказал Ярослав, у которого мурашки пробежали по загривку, и полез в кобуру за пистолетом. Он остановился и повернул голову назад, но разглядеть что-либо в окружающей тьме было невозможно, на расстоянии трех шагов глаз не мог отличить пень дерева от куста. Веревка, связывающая путников, натянулась, и Одзял нетерпеливо подергал ее, напоминая, что нужно торопиться. Затем снизошел до объяснений.

– Каи – это злой дух, принявший облик медведя. Шатун. Одно время я всех их вывел под корень, но сейчас есть другие дела, поважнее, чем за нечистью по лесу гоняться.

– Шатун. Ага, – сообразил Ярослав, вспоминая «Злой дух Ямбуя» – недавний римейк старого фильма про бедолаг-геологов, столкнувшихся с медведем-людоедом. В том фильме в цветах и красках рассказывалось, на что способен хозяин тайги. ППМ-2, пожалуй, тут не поможет. Осталось надеяться на шамана. – Юген, скажи, а что он от нас хочет, этот Каи? Может, ты его спиртом угостишь, и мы разойдемся по-хорошему?

Шаман неопределенно хмыкнул и сказал:

– Ладно, майор, пошли дальше. Каи и без спирта отстанет. Сейчас ветер переменится, в его сторону подует. Он меня учует. Думаю, потом даже ты сможешь услышать, как он сквозь кусты от нас ломится.

Так и получилось. Внезапно недалеко раздался треск, топот тяжелых лап, и медведь помчался прочь, испуганно порыкивая. «Нормально! – подумал Ярослав. – Сильней шамана зверя нет».

– Слушай, Юген, а ты и правда никого здесь не боишься?

– Человек – самый опасный хищник в мире, это еще сэр Дарвин доказал. А для того чтобы духов-оборотней уничтожать, нужны шаманы. Поспорить хочешь?

Опровергать слова Одзяла Ярослав не собирался. Мало ли, что ему в голову могло прийти. Позовет сейчас этого Каи обратно – и что с ним потом делать? Он вспомнил разговор с сельской старушкой и, чтобы перевести разговор в другое русло, поинтересовался:

– А как быть с Онгеном в таком случае?

– А что с ним не так?

Ярослав призвал на помощь интуицию и разложил:

– Не зверь, а живет в тайге. Не просто живет, а спит всю зиму, как медведь. А потом просыпается и очень тоскует по табачку. В общем – загадочная личность, полная необъяснимых противоречий. Его надо бояться или как?

Ему померещилось, или это глаза Одзяла блеснули в темноте? Старый шаман сложил ладони рупором и, приложив их ко рту, прокричал:

– Анае-е-е-е! Онгена, выходи, у нас конгоро с собой есть! Выходи, не обижу!

«И что? – подумал Ярослав. – Шаман шутить изволит?» Он повернулся к Югену за разъяснениями, но тот сделал ему знак помолчать. Они молча уставились в темноту. Прошла минута-другая, и вдалеке послышалось утробное, очень быстро приближавшееся уханье. Скоро Ярослав смог различить, как по склону сопки спускается неправдоподобно громадное нечто. Медведь? Да нет… Куда там медведю! Онгена оказался немногим ниже окружающих деревьев. Лесной великан шагал широко, легко раздвигая длинными руками стволы сосен, и очень скоро очутился на расстоянии нескольких шагов от путников. Там он и замер, переминаясь на огромных плоских лапах, таращась на шамана налитыми кровью глазами и почесывая длинную острую голову. Запах зверя был нестерпимо зловонным, а когда он открыл пасть и шумно выдохнул, Ярослава, стоящего без движения с бесполезным пистолетом в руке, чуть не стошнило.

– Здравствуй, Онгена! – приветливо сказал шаман. – Все ли спокойно в тайге, мама-папа здоровы?

Великан радостно заухал, хлопая себя по толстым волосатым ляжкам лапами, напоминающими ковши экскаваторов, потом, откашлявшись, прохрипел:

– Конгор-р-ро! К-к-к-онгор-р-р-ооо! …Таб-бак! Конгоро! Пока чудище пыталось озвучить свою мысль, Ярослав медленно отступил на два шага в сторону и встал за ствол вековой сосны. Таким образом он уберегся от летящей во все стороны слюны, но вот смрад зловонного дыхания и тела Онгена был всепобеждающим.

– Ярослав Владимирович, не томи парня, дай ему табачку, – посоветовал шаман.

Делать нечего. Рязанцев снял со спины рюкзак и долго шарил в его полупустом нутре. Наконец пальцы нащупали бумажную пачку «Беломора». Он достал папиросы и протянул их в сторону Югена, чем вызвал бурный всплеск эмоций со стороны великана. Онгена заухал, подпрыгивая на месте и вызывая этим локальное землетрясение, но подойти ближе не решился.

– Нет уж, сам его угощай. Чей табак – тот и крайний, – усмехнулся шаман и, видя откровенное отвращение, написанное на лице Ярослава, сжалился: – Можешь ему всю пачку сразу кинуть, прикуривать необязательно.

Ярослав так и поступил. Швырнул зверюге «Беломорканал», целясь в мохнатую широкую грудь. Не попал. Онгена поймал папиросы с немыслимым для его комплекции проворством и снова радостно заухал, баюкая их в ладони.

– Все, что ли, набрался впечатлений? – поинтересовался шаман у Рязанцева и, не дожидаясь ответа, крикнул великану:

– Ну, ладно, пора тебе домой идти! Следи за лесом получше, скоро туристы нагрянут, костры жечь будут.

Онгена еще раз ухнул, покряхтел и потопал прочь, на ходу чавкая папиросами.

– И мы пойдем, – сказал шаман. – А то скоро полночь. Надо еще место для ночевки выбрать.

Какое-то время шагали молча, наконец, Ярослав, прокручивающий в голове произошедшую встречу с лесным великаном, задал вопрос:

– Слушай, а почему про них никому ничего не известно? Как эта вонючая глыба может от людей скрываться?

– Кому надо, тот видит и знает, – сухо ответил Юген. – А по поводу запаха… Поверь, что твой запах им противен не меньше. Ладно, хватит лирики. Поменьше думай об этом, а то на твои мысли его родичи сбегутся. А табака у тебя больше нет, придется песни им петь, иначе не отстанут.

Между тем прогалина кончилась, путники вышли на берег небольшого ручейка, журчащего в засыпанном хвоей и прошлогодними шишками русле. Одзял легким движением скинул с плеч походный рюкзак с притороченной к нему скаткой двухместной палатки.

– Все, скоро полночь. Дальше не пойдем, – сказал он. – Сейчас палатку поставим, поесть сообразим. А потом будем чай пить и говорить. Я вижу, у тебя вопросы в голове роятся, как летняя мошка вокруг косули.

Ярослав последовал примеру шамана, сбросил рюкзак на землю и только сейчас почувствовал, как гудят натруженные ноги и ломит спину. Да еще вопросы, как правильно подметил Юген, грозили взорвать голову изнутри, если продолжить держать их в себе.

Ярослав привычным жестом оголил правое запястье. На циферблате фирменных «командирских-суперживучих» часов мерцали стрелки. Двадцать три часа тридцать пять минут. До наступления четверга оставалось меньше получаса.