Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

«Лютая и несчастная страсть»

Чувствительный красавец на свою беду без памяти влюбился в 47-летнюю, но по-прежнему энергичную, весёлую и обаятельную императрицу. Она не могла этого не заметить и не ответить на искреннее чувство.

Влюблённые забрасывали друг друга нежными посланиями. Письма Завадовского, адресованные императрицы, не сохранились (возможно, были уничтожены). Но об интенсивности этой внутридворцовой переписки можно судить по посланиям Екатерины: только опубликованных или дошедних до нас в копиях XIX века насчитывается 63 – за год с небольшим фавора Завадовского. Из них видно, что природная немка так и не подружилась с русской грамматикой (большинство вышедших из-под её пера текстов «причёсано» публикаторами). Зато её записочки дышат страстью:

«Петруса, ты смеёсся надо мною, а я от тебя без ума. Я же улыбку твою люблю беспамятно».

«Петруса милой, всё пройдет, окромя моей к тебя страсти».

«Решительно есть то, что я тебя люблю и любить буду и твёрдо в том пребываю, а ты скорбишь по пустому. Теперь не требую ответа, ибо иду одеваться, а после обеда прошу прислать или сам принеси. Душа бесценная, Петруса, не скорби».

«Петруса, мне оставляешь одной тогда, когда его хочется видит[ь]. Петруса, Петруса, прейди ко мне! Сердце моё тебя кличет. Петруса, где ты? Куда ты поехал? Бесценные часы проходят без тебя. Душа мая, Петруса, прейди скорее! Обнимать тебя хочу».

«Ты самой Везувий: когда менее ожидаешь, тогда эрупция (извержение. – И. К.) окажется; но нет, ничего, ласками их погашу. Петруша милой»!

«С крайним чувствием принимаю твою ласку; сама же тебя люблю, как душу».

«Голубинка, милой мой друг, любовь наша равна; обещаю тебя охотно, пока жива, с тобою не разлучаться, ибо сие желания и собственная моя. Я здорова, сударинка Петрусинка».

«Душа моя, ласка моя всегда одинака; я тебя люблю, как душу; я спала слишком много и от того голова болит; нога же, кажется, не в пример луч[ш]е вчерашнего. Прощай, душатка».

«Голубинка, кроме одной ласки, в ответ на твое письмо не имею тебя объявить; я вижу, что я тобою любима, и прошу тебя верить, что и я тебя люблю».

«Сударушичка, за премилое и преласковое письмецо стократно тебя целую и прижимаю к себе. Я встала с болью в голове и по причины худой погоды пошла ходить во прямо водопой по зале, где нечаянно нашла Левшину, Алимову и оби соловей Барщева и Нелидова, и погодя, как дож прошёл, пошли мы по доскам катальных гор и возвратились домой. Душа мой, я совершенно соответствую твоему любезному безумствию, сама люблю тебя беспамятно. Да как и не быть так? Ты сердцем и душою питаешь мою страсть; нежность и чувствительность твоя ни с чем несравненно суть. Ангьелюшичка, друг мой, Петруса, люблю тебя, как душу, красавиц мой, и век любит[ь] буду; лишь сам не переменись, голубинка»[327]327
  Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 244–246, 250.


[Закрыть].

Сам «милой друг» весной 1777 года был «счастлив безмерно», в чём признавался приятелю: «Совершеннее удовольствия едва ли я в мою жизнь имел»[328]328
  Письма графа П. В. Завадовского к графу С. Р. Воронцову // Архив князя Воронцова. Кн. 24. М., 1880. С. 152–153.


[Закрыть].

Однако бурно начавшийся роман продолжался недолго – императрица даже не успела увешать нового избранника орденами. Как можно понять из её коротких записок, сентиментальный «Петруса» надеялся, что любимая теперь принадлежала ему, а остальное несущественно. Но умная и волевая Екатерина не желала строить свою жизнь исключительно «со стороны сердца».

Для императрицы всегда важно было активное присутствие в обществе: «препровождение времени в разговорах» с живым обменом мнениями, посещение театральных зрелищ (некоторые пьесы она сама сочинила). Участие в салонных развлечениях было для неё не только нормой поведения («в обществе жить не есть не делать ничего»), но и средством формирования в общественном мнении образа просвещённой, милостивой и доступной правительницы.

У Завадовского же, по его словам, «голова… безпрерывно занята чувством сердечным»; он стремился к уединению с предметом своей любви. Но при обилии решаемых на самом «верху» дел и сложившемся распорядке придворной жизни это было невозможно. Пётр Васильевич страдал, подозревал императрицу в охлаждении чувств, и той приходилось убеждать возлюбленного:

«Петруса, непонятно мне твой слёзы… Люблю тебя, люблю быть с тобою. Сколь часто возможно, только бываю с тобою, но Величество, признаюсь, много мешает».

«Петруса, для самого Бога, прошу тебя, не бери всякую безделицу на сердца; себя и меня надседишь, голубинка, и уйми грусть свою».

«Петруша, не изменю, быть уверен, и прошу тебя, сделай милость, поверь, что не лгу, когда говорю, что люблю тебя. Сам подумай: имею ли корысть тебя уверить о том, чего не чувствую? Признаюсь, что тягостно носить укоризн и недоверчивость, ибо не то, не другое не справедливо, и страсть удручает, отнимая от неё свободу, и обращает даже доказательства её в мнимое притворство. Сам подумай: таковое моё положение каково. Для Бога, выведи нас обеих из таковых обстоятельствах тяжёлых, обрати недоверчивость твою в доверенность и успокой свой дух. Сам увидишь, что люблю тебя, и горячо люблю».

«Батина, непростительно то, что разуму своему дозволяешь подобные ослобевающие души рассуждении; верь мне для своего спокойствия: право, я тебя не обманиваю, я тебя люблю всею душою. Выходы, быть здоров и весел, живи; причины никакой не имеешь печалится и, пажалуй, не пиши вздор; для чести твоей кидаю письмо твоё в огонь».

Завадовский, как мы помним, записным картёжником не был, подобрать круг друзей-клиентов не сумел и в придворном мире оставался одиноким, не желая принять его правила игры: «Познал я двор и людей с худой стороны, но не изменюсь нравом ни для чего»[329]329
  Там же. С. 155.


[Закрыть]. Главная же беда чувствительного «Петрусы» была в том, что он не всегда мог должным образом исполнить роль находчивого и остроумного собеседника, в котором так нуждалась Екатерина в часы отдыха и непринуждённого общения. «…я люблю болтать, и когда молчу, то мне скучно», – писала она в 1778 году барону Гримму. Для Завадовского же светский этикет был тяжким бременем: «В моём состоянии надобно ослиное терпение». Была у фаворита и ещё одна существенная для куртуазного обхождения проблема: латынью и польским языком он владел свободно, а во французском, по его собственному признанию, как ни старался, так и не смог «приобресть свободоречия».

Фаворит нервничал, впадал в «меланхолию», неловко вёл себя в обществе, где на него «теперь смотрят в микроскоп», а то и позволял себе «браниться» или не выходить из комнаты, чем расстраивал свою госпожу:

«…вчерашнее моё беспокойствия не происходила от иного чего, как от того, что мне казалось, что ты ко мне переменил образ обхождения и просиживаешь в глубоком молчание часы со мною, кои приятные твои разговоры украшали прежде сего. Петруса любезной, обнимаю тебя стократно; буде любишь мне, грустит[ь] не станешь».

«Душатка милая, перестань грустить, люблю тебя, как душу, и желаю твоего лицезрения; не запирайся дома…»

«Петруса, ты с ума сошёл! Что за вздор! Куда ехать? Я, кроме ласка, не чувствую; кроме ласку, не оказываю тебя; а вот какие заключения! Хорошо ты употребляешь логику! Петруса, ты несправедлив в рассуждение меня; я не ищу причины сердит[ь]ся, да и я с природы не сердита, да малая вспыльчивость, коя во мне один твой взгляд переменяет. Душатка, шелиш[ь], права. К чему запирайся в комнаты? Права, хипохондрия ни к чему не годится. Отдай мне моего Петруса милого, не запирай его: чернуша мне любит; а гневного барена оставь дома. Душенок, буде не хочешь слит[ь]ся лихим, то прейди с лаской».

«Двойжде посылала я по Петрусы, дважды Петруса дома не нашли; где-то мой Петруса? Лажусь спать, не видав целый день Петруса. Кличу, не идёт; Боже мой, как скучно! Выдержала я осаду сильную, и выбран князь Орлов в посредники…»

Иногда он, наоборот, требовал к себе внимания, когда у Екатерины были важные дела, и обижался на «изгнание», писал послания с жалобами на свою «огорчённую любовь». Императрица пыталась объяснить: «Я у твоего здравого рассудка спрашиваю, можно ли почесть за изгнания то, что необходимость заставляет делать? Можно ли почесть за угнетение то, что по сю поре по обстоятельствам ещё не уместно было?»

Доходило до того, что государыне приходилось буквально выставлять фаворита из покоев и делать ему выговор: «Скажи сам: ну, как тебя не выходит[ь] тогда из моей комнаты, когда то требует благопристойность? Вить о том и вся твоя горесть. Вить и с друзьями, когда знаешь, что другу надлежит оставить одного или по приличности, тогда от него уедешь без сердца и печали. Право, душа, ребячися…» Похоже, он упивался своими страданиями – не случайно признавался другу: «Мученье моё без исцеленья, потому что мне приятно мучиться. Безумием, слепотою или чем хочешь называй моё состояние, я не стану спорить; однакож оно мило, и cиe на веки»[330]330
  Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 16.


[Закрыть].

Камер-фурьерский журнал позволяет составить представление о повседневной приватной жизни Екатерины и её гостей. Весну и лето государыня обычно проводила в Царском Селе, почти ежедневно прогуливаясь по саду. Видимо, весна 1777 года была тёплая и солнечная, поэтому обитатели дворца много времени проводили на воздухе. Обедали, а иногда и ужинали «на галерее» под звуки музыки; тут же демонстрировались занятные новинки вроде новой формы кавалергардов или сделанных неизвестным умельцем часов «с органами и гуслями».

Ближе к вечеру императрица со свитой катались по пруду на «ботиках» (для их содержания существовало целое потешное Адмиралтейство), а слух её услаждал оркестр в «беседке» на острове посреди водоёма. Государыня и наследник качались на качелях, а вот его вторая супруга Мария Фёдоровна не рискнула… После прогулок располагались для «отдохновения» в гроте. В «линеях» и «таратайках» Екатерина с приближёнными совершала дальние поездки: по трассе строившегося водоводного канала (его назовут Боуровым по имени генерала и инженера-гидротехника Фридриха Вильгельма Бауэра), на Пулковскую гору, в гости к Потёмкину в Озерки (дважды) и к Григорию Орлову в Гатчину, а 18 мая отправилась на день в Петербург, чтобы оценить только что доставленные картины для Эрмитажа.

Ближе к вечеру общество наслаждалось французскими или русскими комедиями, разыгрываемыми в «маленьком театре» прямо в дворцовых «комнатах», или концертом в «китайской зале». Разумеется, не обходилось без обычных вечерних разговоров и карточной игры. Согласно записям камер-фурьерского журнала, фаворит присутствовал за монаршим столом не каждый день[331]331
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. СПб., 1880. С. 293, 297, 301, 307, 312, 317, 320.


[Закрыть]. «Жизнь здесь во многом прохладнее против города», – сообщил он другу «Сенюше» и тут же пожаловался: «Однакож я не могу ничем истребить скуки, которая весь весёлый нрав во мне подавляет»[332]332
  Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 12.


[Закрыть].

Он чем-то напоминает персонажа гоголевских «Мёртвых душ» Манилова: «На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в приёмах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства… В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: “Какой приятный и добрый человек!” В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: “Чёрт знает что такое!” – и отойдёшь подальше; если ж не отойдёшь, почувствуешь скуку смертельную. От него не дождёшься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснёшься задирающего его предмета».

Нечто подобное со временем стало происходить и с Екатериной: «Я думала вечера проводить с тобою время в совершенном удовольствие, а напротив того, ты упражняйся меланхолиею пустою». В другой раз она высказалась ещё более резко: «Царь царствовать умеет, а когда он целый день, окроме скуки, не имел, тогда он скучен; наипаче же скучен, когда милая рожа глупо смотреть, и царь в месте веселье, и от него имеет прибавление скуки и досады»[333]333
  Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 256.


[Закрыть].

Государыня не раз пыталась вразумить своего избранника, в котором парадоксальным образом уживались пылкость и меланхоличность:

«Потеш[ь] меня и весёлым и ласковым лицом, которое меня encouragiировать[334]334
  От encourage – обнадёживать (фр).


[Закрыть] будет всего довести до желаемого положение…»

«…Нам обеим избегнуть приличнее всего для обоюдного согласия всякие споры, ссоры и неуместные тревоги, кои здравие повреждают, ума же выводят из естественного и приличного положения».

«Мой совет есть – остаться при мне; 2) верит[ь], когда чего говорю; 3) не ссорит[ь]ся ежечасно и по пустому; 4) отвратит[ь] мысли ипохондрических и заменить их забавными; 5) Заключение: всё сие питает любовь, которая без забава мертва, как вера без добрых дел».

Но однажды терпение императрицы иссякло, и она доходчиво объяснила фавориту его истинное предназначение в «случае»:

«Петруса, в твоих ушах крик лживы родился, ибо ты не входишь ни мало в моё состояние. Я повадило себя быть прилежна к делам, терять прямо как возможно менее, но как необходимо надобно для жизни и здоровья прямо отдохновения, то сии часы тебя посвящены, а прочее время не мне принадлежит, но Империи, и буде сие время не употреблю как должно, то во мне родится будет на себя и на других собственное моё негодование, неудовольствие и mauvaise humeur[335]335
  Плохое настроение (фр.).


[Закрыть] от чувствие, что время провождаю в праздность и не так, как должна. Спроси у кня[зя] Ор[лова], не истари ли я такова. А ты тотчас и раскричися, и ставишь сие, будто от неласки. Оно не оттого, но от порядочного разделение прямо между дел и тобою. Смотри сам, какая иная забава, разве что прохаживаюсь. Сие я должна делать для здоровья»[336]336
  Там же. С. 249.


[Закрыть].

Так Екатерина впервые сформулировала суть отношений со своими любимцами – «порядочное разделение дел».

На первом месте у неё, правительницы великой империи, всегда стояли дела государственные, где не было места страстям и слабости. Но для поддержания сил («для жизни и здоровья») требовалось «отдохновение» – вот для этого ей и нужны были в часы досуга приятные во всех отношениях спутники-собеседники, разделяющие её вкусы и интересы. И, понятное дело, в это время «милая рожа» просто обязана была доставлять государыне «веселье», а не «прибавление скуки и досады».

Как воспринял этот меморандум впечатлительный Завадовский, нетрудно догадаться. «Душа мая, умерщвление честолюбия я от тебя не требовала никогда», – написала ему государыня, из чего следует, что фаворит рассчитывал на более престижную роль, чем та, которая ему отводилась.

Другое послание Екатерины ещё более красноречиво:

«Умилостивись, душа, чем я тебя так оскорбила, что ночь всю проплакал? Кажется, вчерась мы не так вовсе грустно расстались. Милой друг, конечно, тут есть какая ни на есть недоразумение. Буде то, что Бетской тебя звал в Совет сидеть, вить ты притом при мне останися. Батинка, Бога для не плач[ь]!»[337]337
  Там же. С. 248, 255.


[Закрыть]

Видимо, тогда Екатерина не представляла себе «Петрусу» в роли государственного мужа и считала, что он годен лишь на то, чтобы находиться при ней. Кавалер же был безутешен и провёл ночь в слезах – то ли от перспективы назначения в Совет при высочайшем дворе, чреватой отдалением от государыни, то ли от обиды, что назначение не состоялось. Однако в письме Воронцову он упомянул про молву, «что я призван заступить знатные места»…

Видимо, не состоялось и назначение Завадовского генерал-адъютантом, о котором в январе 1776 года он отписал «Сенюше». По крайней мере, официальные камер-фурьерские журналы 1776 и 1777 годов и адрес-календарь 1777 года эту его должность не упоминают. Его имени нет в списке генерал– и флигель-адъютантов; в перечне придворных должностей он фигурирует только как чиновник Кабинета «у принятия челобитен» – в 1776 году в чине полковника, в 1777-м – как «генерал маиор и орденов Белого Орла, Св. Станислава и Св. Георгия 4-го класса кавалер»[338]338
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1776 года. СПб., 1880. Приложения. С. 7, 8, 10; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. Приложения. С. 38, 42; Месяцослов с росписью чиновных особ в государстве на лето 1777 от Рождества Христова. СПб., 1777. С. 11, 12, 15.


[Закрыть]. Добавим, что Пётр Васильевич не состоял ни в гвардии, ни в Кавалергардском корпусе и не имел придворного чина камергера или хотя бы камер-юнкера.

«Завадовский нравился – Потёмкин был полезен»[339]339
  Цит. по: «Любимец должен повсюду сопровождать государыню»: Неизвестная рукопись из семейного архива князей Оболенских – Нелединских-Мелецких // Источник. 2001. № 6. С. 8.


[Закрыть] – так охарактеризовал эту коллизию анонимный автор рукописной истории российских фаворитов. Можно полагать, что Екатерина ценила душевные и интеллектуальные способности Завадовского, но не считала его ни самостоятельным государственным деятелем, ни образцовым кавалером для высшего света. Однако прагматичная государыня всё же оставила «Петрусу» в должности статс-секретаря «у приёма челобитен», а затем, как увидим, использовала его на другой посильной работе.

Неудивительно, что в столичном обществе незнатного, нечиновного и не умевшего эффектно подать себя фаворита всерьёз не воспринимали; француз Корберон считал его только «игрушкой» («amusette») императрицы[340]340
  См.: Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. СПб., 1907. С. 45.


[Закрыть]. Похоже, он и сам не очень верил в прочность своего положения – ещё летом 1776 года поделился переживаниями с С. Р. Воронцовым: «Я не знаю, желает ли моей пагубы или же счастия продолжения ваш город, что в оном других вестей нет, как только о перемене моей. Кротость и умеренность не годятся при дворе; почитая всякого, сам от всех будешь презрен. Не говорю, чтоб я хотел переменить для сего мой нрав; но пишу для того, что не надобно удивляться, если фавориты носили вид гордый»[341]341
  Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 10.


[Закрыть].

Самому Петру Васильевичу «гордый вид» не очень удавался, к тому же он сделал ряд фатальных ошибок. С Потёмкиным общего языка он так и не нашёл, а предпочёл держать сторону его соперников. «Кроме двух Орловых, я не вижу, кого бы интересовал жребий отчизны», – писал он Семёну Воронцову. Зато был доволен сближением с Павлом Петровичем, в апреле 1776 года сообщив тому же корреспонденту: «К утешению своему я прибавку имею, что великий князь стал со мною милостиво разговаривать», – что вряд ли могло радовать Екатерину, учитывая характер её отношений с сыном.

В итоге «случай» Завадовского окончился быстро. Майским вечером 1777 года (ранее 14-го числа) у них с Екатериной состоялся тяжёлый разговор. «…Я здорова, но в страдании сердечном и душевном, и сему конца не предвижу сегодня», – написала она Потёмкину, а в следующем письме сообщила, что стороны согласились на посредничество почтенного вельможи, бывшего гетмана Кирилла Григорьевича Разумовского, и что Завадовский объяснялся «сквозь слёз, прося при том, чтоб не лишён был ко мне входить, на что я согласилась. Потом со многими поклонами просил ещё не лишать его милости моей et de lui faire un sort[342]342
  …и устроить его судьбу (фр.).


[Закрыть]»[343]343
  Екатерина II и Г. А Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. С. 115.


[Закрыть].

Внешне царскосельская жизнь шла обычным чередом: вечерняя карточная игра, «разговоры» в «картинной зале», «гуляние» в парке, поездка в фаэтоне на Пулковскую гору, визит герцогини Курляндской и отпускная аудиенция австрийского посланника Йозефа Лобковица. Но после 16 мая Пётр Васильевич уже не появлялся на официальных обедах – видимо, в эти дни как раз и обсуждалось его «устройство». Судя по всему, переговоры шли непросто; камер-фурьерский журнал не зафиксировал присутствие в царской резиденции Разумовского, зато сам фаворит счёл нужным поблагодарить за «усердие» Ивана Перфильевича Елагина.

Завадовский не показывался на людях («К маленькому столу я был сегодня приглашён; боле нигде не бывал и не пойду… Тяжело всякое свидание. Наружно притворствую, и cия необходимость подавляет тем вящше сердце»). Екатерина же не только не желала видеть вчерашнего любимца, но порой, как следует из её записки, оставляла без внимания его обращения: «…Не отвечала я тогда, когда ты не принимал никакие резоны и я опасалась, что занеможешь, и признаюсь, что мне сие досадно было. После обеда, буде будешь кушать, я могу с тобою увидиться. Впрочем, быть уверен, что не отнимаю от тебя не дружба, не доверенность, не благоволение»[344]344
  Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 257.


[Закрыть]. Зато Потёмкин не терял времени. 27 мая он устроил приём для Екатерины и ближних придворных в своей загородной усадьбе Озерки – с парадным обедом и катанием по озеру в шлюпках под музыку; государыне был представлен ещё никому не известный «гусарской маиор Зорич»[345]345
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. С. 356.


[Закрыть]…

Второго июня Завадовский последний раз был отмечен в числе присутствовавших за столом государыни, а вскоре получил от неё прощальный подарок:

«Пётр Васильевич, от трёх до четырёх тысячи душ по вашему выбору в Беларусии и в Украину, да пятьдесят тысечи рублей в нынешной год и трицать тысечи рублей в будущей год с серебреным сервизом на 16 персон, надеюсь, что поправят состояние дома вашего. Впрочем, что да езде касается, вы знаете, что сие я вам советала более для прогулке и дисипации[346]346
  От dissipatio – рассеяние (лат.).


[Закрыть], нежели для иного вида. Возвращения ваше от вас всякой час зависит и быте уверены, что дружба моя при вас и с вами на веки неотъемлемая остаётся»[347]347
  Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 247.


[Закрыть].

Екатерина опять обрела спокойствие духа. В последнем письме отставленному фавориту она рекомендовала ему «быть здоров и весел» и на досуге заняться близким ей интеллектуальным творчеством – «переводить Тациту или же упражняться российской истори[е]ю». На прощание посоветовала всё же наладить отношения с Потёмкиным и пообещала защиту от клеветы и «гонения»[348]348
  См.: Там же. С. 257.


[Закрыть].

Новость, естественно, облетела столичный свет. Не мог пропустить её любитель сплетен Корберон: «Я говорил тебе, мой друг, об отставке Завадовского, получившего единовременно 5000 р. пенсии, 4000 душ, серебряную посуду и 4000 р. на уплату долгов, а между тем этот идиот, говорят, рвёт на себе волосы с досады – недоволен!»[349]349
  Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. С. 176.


[Закрыть] Пётр Васильевич действительно глубоко страдал, но едва ли по поводу своего содержания. 8 июля 1777 года он описал С. Р. Воронцову своё состояние вполне в духе романов чувствительного столетия:

«Среди надежды, среди полных чувств страсти мой счастливый жребий преломился, как ветер, как сон, коих нельзя остановить: исчезла ко мне любовь. Последний я узнал мою участь и не прежде, как уже совершилось. Угождая воле, которой повинуюсь, доколе существую, я еду в деревню малороссийскую; ты меня в ней найдёшь по твоему предвещанию. Мой отпуск хотя с тем определён, дабы через 6-ть недель возвратиться, но могу ли я чему-нибудь уже верить?

Заклинаю тебя дружбою и любовию, не огорчайся и не обвиняй её тяжким образом. Представь человечество и страсть и, забывая всё прочее, люби и будь привязан, по крайней мере за то, что она вечно мила моему сердцу. Я не чувствую обиды, люблю одинаково, и буде бы страсть облегчилася, вместе с оною теперь действующая останется во мне благодарность… Рыданием и возмущением духа платя горькую дань чувствительному моему сердцу, я столько ослабел, что не в состоянии о себе говорить, и для тебя и ради себя убегаю проходить воспоминанием мою долю, которая столь живо ещё мои чувства поражает. Жалость и отчаяние исторгали из меня жизнь; спасением оной не своему разсудку, но должен попечению моих приятелей, между коих твоё место занимал равно тебе и мне любезный твой брат. Ещё не скажу, чтоб я был в силах бороться с печалию. Еду в лес и пустыню не умерщвлять, но питать оную. <…>

Сенюшенька, не забудь меня; спрашивай обо мне у своего брата; а я теперь сажусь в твою коляску, оставляя город и чертоги, где толико был счастлив и злополучен и где сражён я на подобие агнца, который закалается в ту пору, когда, ласкаясь, лижет руку»[350]350
  Письма графа П. В. Завадовского к графу С. Р. Воронцову. С. 156–157.


[Закрыть].

Новая модель «двуединого» фаворитизма только создавалась, и неудивительно, что Завадовский на себе испытал порой болезненную обкатку её механизма, тем более что оказался излишне чувствительным для своей роли, не проявил себя в придворном обхождении, уважал уже потерявших былой «кредит» Орловых, ревновал государыню к Потёмкину. Через три года он описал своё чувство к императрице: «…я имел раз в жизни лютую и несчастную страсть, которая, размучивши сердце, не оставила для другой места навеки»[351]351
  Там же. С. 161.


[Закрыть].

Потёмкин из истории с Завадовским сделал для себя вывод, что «чужих» и непредсказуемых людей в опасной близости к государыне быть не должно. Возможно, супруги даже заключили некое соглашение: отныне кандидатов в монаршие любимцы отбирал сам Потёмкин из числа своих адъютантов, чтобы они действовали при дворе в его интересах, предупреждая о кознях недругов, стремившихся если не сместить слишком влиятельного вельможу, то хотя бы «обнести» его поступки и распоряжения. Следующие избранники не всегда понимали суть отношений государыни и Потёмкина, но нарушение такого порядка и тем более попытки интриговать против князя заканчивались для них плачевно.

На примере Завадовского Екатерина подтвердила новый способ ротации придворных кадров. Отставка больше не означала обязательную опалу и бессрочную ссылку. Формально Пётр Васильевич получил отпуск; уже в августе 1777 году он был вызван ко двору, но никакого назначения не получил – то ли потому, что выказал надежду вернуть расположение императрицы, то ли из-за противодействия Потёмкина; возможно также, что сама Екатерина ещё до конца не определилась с отношением к бывшему возлюбленному. Она поначалу встетила его любезно («тон человека знакомого не пресекался вовсе»), но затем принимала всё холоднее. Гофмаршал Ф. С. Барятинский объяснил: «Внутренне чтят всем сердцем, а наружность есть принуждённая, дабы утушить аларм». Завадовский сразу заподозрил происки Потёмкина, для которого он оставался «бельмом на глазу»[352]352
  См.: Листовский И. С. Граф Пётр Васильевич Завадовский // РА. 1883. № 3. С. 98–99.


[Закрыть].

Однако Пётр Васильевич вёл себя благоразумно – не пустился во все тяжкие, разве что стал предаваться карточной игре в качестве «лекарства против неудовольствий душевных, семена гипокондрии производящих», но азартным игроком-мотом всё же не стал. В следующем году он написал П. А. Румянцеву: «Принимаюсь ласково, и ежели бы я любил жизнь праздную и весёлую, то бы моё состояние было одно из преблаженных»[353]353
  Письма графа П. В. Завадовского к фельдмаршалу графу П. А. Румянцеву. 1775–1791 // Старина и новизна: Исторический сборник: В 22 кн. Кн. 4. СПб., 1901. С. 250.


[Закрыть].

Обещание, данное фавориту при его отставке, императрица вскоре исполнила: уже 28 июня 1777 года он получил Августовскую «экономию» с 3950 душами в Могилёвской губернии[354]354
  См.: РГАДА. Ф. 12. Оп. 1. № 246. Л. 72 об.


[Закрыть]. Согласно выданной 19 декабря 1779 года жалованной грамоте Завадовский стал также владельцем других имений:

«Объявляем сим, что мы всемилостивейше пожаловали нашему генералу-майору и орденов Белого Орла, Святого Станислава и Святаго Великомученика и победоносца Георгия четвёртого класса кавалеру Петру Заводовскому за службу его нам во время войны и посесённыя труды при нашем генерал-фельдмаршале графе Румянцеве-Задунайском в вечное и потомственное владение Белорусской губернии в Гомельском старостве деревни Старые и Новые Юркевичи с двумя руднями, называемыми Барановка и Нижняя Цата, и с новою мельницею на речках Цате и Ваге, село Поповку и деревни Веселовку и Завидовку со всеми к оным принадлежащими пахотными и сенокосными землями, мельницами, заводами, лесными и другими угодьями…»[355]355
  Там же. Ф. 154. Оп. 3. № 79. Л. 1.


[Закрыть]

Обещанный серебряный сервиз – и не на 16, а на 24 персоны – императрица заказала в Париже и в 1780 году уплатила за него 32 950 рублей[356]356
  См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 11. Л. 32.


[Закрыть]. Тогда же она даровала Завадовскому чин тайного советника и назначила присутствующим в Сенате. Вряд ли она рассчитывала, что её бывший любимец продемонстрирует там государственный ум; скорее это была синекура – его годовое жалованье сенатора составляло 2250 рублей. В следующем году он получил «материальную помощь» в 30 тысяч рублей на починку купленного дома[357]357
  См.: Там же. Л. 139 об.


[Закрыть].