Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

Девятнадцатого июля императрица указом Кабинету распорядилась приобрести «библиотеку, эстампы, картины живописныя, миниатюрныя и финифтяныя, бронзы, бюсты, статуи, английские слепки и алмазныя вещи, в приложенных при сём ведомостях означенныя, и сверх того камни, оставшиеся после покойного генерал-поручика и генерал-адъютанта Ланского» на общую сумму 350 тысяч рублей. Цены на некоторые коллекции были указаны в приложенной описи:

«За библиотеку и эстампы 33 500 р.

За 2418 медалей золотых, золочёных, серебряных и медных 2500 р.

За ящик английских слепок с антиков 10 000 р.

За бронзы, бюсты и статуи мраморныя и сделанныя из бисквиту 4252 р.

За живописные, тканые и насыпные картины 24 541 р.

За миниатюрныя и финифтяныя картины 4815 р.

За бриллиантовыя вещи 234 400 р.

Итого 314 008 р.»[536]536
  Камер-фурьерский церемониальный журнал 1784 года. Приложения. С. 65–66.


[Закрыть].

За три года родственники покойного получили в несколько приёмов всю сумму[537]537
  См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 6а. Л. 252; Ч. 6б. Л. 272.


[Закрыть]. Часть книжного собрания Ланского оказалась в Эрмитаже, другая в царскосельском Александровском дворце, откуда в 1817 году была передана Царскосельскому лицею, а в 1920-м – только что созданному Уральскому университету в Екатеринбурге.

«Фактотум» и статс-секретарь А. А. Безбородко 29 июня проинформировал находившегося на юге Потёмкина о смерти и похоронах Ланского и тяжёлом состоянии закрывшейся в своих покоях императрицы:

«К сему одно нам известное есть средство, скорейший приезд вашей светлости, прежде которого не можем мы быть спокойны. Государыня меня спрашивала, уведомил ли я вас о всём прошедшем, и всякий раз наведывается, сколь скоро ожидать вас возможно. По сию пору ещё ея величество, кроме великого князя, великой княгини, Николая Ивановича [Салтыкова], графа Шувалова и меня, никого к себе допускать не изволит; большею же частию хочет всё одна оставаться»[538]538
  Цит. по: Григорович Н. И. Указ. соч. Т. 1. С. 281.


[Закрыть].

Затворничество Екатерины грозило остановкой текущих дел, поскольку империя во многом ещё управлялась в ручном режиме. Срочно прибывшие в Царское Село Потёмкин и граф Фёдор Орлов сумели вывести императрицу из апатии – сначала, по её собственным словам, «принялись выть заодно со мною», а затем сумели обратить её внимание на дела. 14 июля государыня в их сопровождении вышла к обеденному столу, 17-го числа выехала на прогулку в коляске с любимой камер-юнгферой Марьей Перекусихиной, а с 30-го стала, как обычно, по вечерам принимать гостей, в числе которых была сестра покойного Елизавета Кушелева.

Пятого сентября Екатерина вернулась в столицу, а спустя три дня впервые после двух с половиной месяцев уединения «изволила выход иметь через коридор в придворную большую церковь к литургии» в присутствии придворных и членов дипломатического корпуса.

При этом она по-прежнему глубоко переживала утрату, признаваясь в письме Гримму: «Всё меня огорчает, а я никогда не любила быть жалкою. Видно, от подобного состояния не умирают, так как я вот осталась жива и только шесть дней пролежала в постели». В последующей переписке она не раз поминала утраченное «счастье»:

«Скажу вам, что касается дел общественных, то всё пойдет своим чередом, по-прежнему; но в моём личном существовании прежде я была очень счастлива, а теперь лишилась этого счастья. Я старалась утопить себя в чтении и письме, вот и всё; у меня остается одна только крайняя чувствительность к невознаградимой утрате, которую я испытала».

Спустя почти два года после смерти Ланского, 6 июня 1786-го, А. В. Храповицкий записал в дневнике: «Во время гулянья наехали на кладбище в Ц[арском] Селе. NB. Вспомнили Л[а]нск[ого]», – а на следующий день отметил последствие посещения могилы фаворита: «Во весь день не было выхода»[539]539
  Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008. C. 16.


[Закрыть].

Неожиданная кончина фаворита породила легенды: якобы он был отравлен Потёмкиным, погребён в царскосельском парке, а некие «безнравственные злодеи вынули тело из гроба, изуродовали его и старались осквернить память покойного позорными пасквилями»[540]540
  См.: Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб., 1887. С. 86, 497; Ширяев Н. Л. Царскосельская легенда и действительность // Исторический вестник. 1892. № 5. С. 582–583; Гельбиг Г. Указ. соч. С. 463.


[Закрыть]. Последний слух явно связан с появлением в парке памятника Ланскому. Под него практичная Екатерина повелела приспособить созданный несколькими годами ранее архитектором Антонио Ринальди «пьедестал мраморный» в честь абстрактных «добродетели и заслуг» – четырёхгранный мраморный столб с урной наверху, в которой горит вечный огонь.

На трёх сторонах памятника установлены беломраморные барельефы. Два из них – лавровый венок на ленте и щит с копьём – неподходящий атрибут для никогда не воевавшего покойного императорского любимца; зато рог изобилия вполне можно трактовать как источник благосостояния, изливший на него поток милостей… На четвёртой стороне была прикреплена медная доска с надписью: «Коль велико удовольствие честным душам видеть добродетели и заслуги, общими похвалами достойно венчаемые». Императрица повелела дополнить неконкретное посвящение гербом Ланского и двумя круглыми медальонами, копирующими аверс и реверс выбитой в память о нём медали.

Император Николай I, не одобрявший вольного поведения бабушки, в 1830 году приказал убрать доску с именем фаворита. В начале XX века её нашли и опять водрузили на место. В годы Великой Отечественной войны монумент серьёзно пострадал, доска была утеряна. Лишь в 2008 году памятник был полностью восстановлен.

Неизвестный современник сочинил эпитафию, которая, пожалуй, точно отражает короткий взлёт и уход в небытие молодого, приятного во всех отношениях, но ничем себя не прославившего «случайного человека»:

 
Взгляни на камень сей, прохожий, ты взгляни
И суету сего ты века вспомяни.
Здесь титлы кроются, здесь щастие с богатством,
Здесь слава с пышностью, здесь молодость с приятством.
И всё на свете прах, ни в чём нет совершенства.
Ищи ты в вечности лишь от того блаженства.
 

«Белый негр» и «Красный кафтан»

Александр-второй…

Екатерина глубоко переживала потерю «милого Саши» и почти год была безутешна. «…до сих пор я была существом бездушным, прозябающим, которого ничто не могло одушевить»[541]541
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму // Русский архив (далее – РА). 1878. № 10. С. 104.


[Закрыть], – призналась она в письме от 20 февраля 1785 года своему многолетнему корреспонденту, немецкому барону Гримму. Но труды на благо империи требовали отдохновения и моциона с приятным спутником-помощником. К концу зимы её мрачное настроение стало рассеиваться.

Зимой и весной 1785 года в тесном кругу приглашаемых к царскому обеденному столу – А. С. Протасовой, Ф. С. Барятинского, Л. А. Нарышкина – часто присутствовал живой и остроумный флигель-адъютант и генерал-майор Василий Левашов, а 22 апреля там впервые появился Александр Петрович Ермолов (1754–1834 или 1835), также вышедший из блестящих потёмкинских адъютантов. Волею случая преемником почившего фаворита стал его тёзка.

В «Записках» ещё одного тогдашнего адъютанта Потёмкина, а впоследствии генерал-майора Льва Энгельгардта на примере Ермолова показан механизм вхождения в «известную должность». Новый кандидат, по-видимому, был уже представлен государыне и даже взят во дворец, но пока ещё пребывал «в отделении его светлости», то есть в апартаментах Потёмкина, однако уже на особых правах: у его комнаты «стоял придворный камер-лакей, который только прислуживает знатным придворным особам», и допускал посетителей только после «доклада»[542]542
  Энгельгардт Л. Н. Записки. М., 1997. С. 49–50.


[Закрыть].

Двадцать седьмого февраля Потёмкин устроил у себя костюмированный бал, на который пригласил государыню:

«Светлейший князь приготовил большой праздник в Аничковском в своём доме или, лучше сказать, павильоне. В день сего великолепного маскерада приказано было всему его светлости штату быть в мундирах лёгкой конницы и в шарфах. Собравшись ещё до приезда князя, увидел я Ермолова в драгунском мундире и в башмаках; по добродушию своему, подошёд к нему, сказал: “Александр Петрович, разве вы не знаете, что велено всем нам быть в мундирах лёгкой конницы, в сапогах и шарфах?” – “Я знаю, – отвечал он мне, – но думаю, что его светлость на мне не взыщет”. – “Остерегитесь, лучше поезжайте домой и переоденьтесь”. – “Не беспокойтесь, – сказал он, – однако ж не менее я вам благодарен за ваше ко мне доброе расположение”. Вскоре его светлость приехал, и представьте себе моё удивление, когда он взял Ермолова под руку и стал ходить с ним по зале, чего он и самых знатных бояр не удостаивал.

Когда все съехались, прибыла императрица с великими князьями, села играть в карты, а Ермолова поставили от неё шагах в четырёх, впереди всех вельмож, стоявших вокруг государыни; тогда я только догадался, к чему сего адъютанта готовили… На другой день новый фаворит занял во дворце обыкновенные комнаты, где они все пребывали, и пожалован был флигель-адъютантом её величества»[543]543
  Там же. С. 50–51.


[Закрыть].

В последнем утверждении мемуариста подвела память: «смотрины» действительно состоялись на описанном маскараде, но указ о пожаловании Ермолова во флигель-адъютанты был подписан лишь 21 апреля[544]544
  См.: История государевой свиты. XVIII век. М., 2011. С. 454.


[Закрыть]. Спустя четыре дня Екатерина известила Гримма, что у неё появился новый друг, «весьма способный и весьма достойный носить это имя»[545]545
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 109.


[Закрыть].

Сын провинциального помещика и чиновника средней руки (с 1765 года вологодского прокурора, с 1778-го – председателя калужского магистрата) проделал обычную для «случайных» людей карьеру: был зачислен в полк Конной гвардии, а оттуда попал на службу к Потёмкину, как известно, привечавшему молодых и расторопных красавцев; высокий стройный блондин Ермолов вполне соответствовал его критериям. Впечатление несколько портил только широкий плоский нос, за который начальник прозвал его «lе negre blanc».

Однако ни этот недостаток внешности, ни посредственные умственные способности не помешали успеху нового потёмкинского протеже. Тот же Энгельгардт отметил, что Ланской выглядел «мужественным», а Ермолов «был женоподобен, умом же не превосходил последнего, которого считали не слишком дальновидным». Видимо, к тому времени вкус государыни несколько изменился.

Вместе с императрицей молодой человек отбыл в Царское Село, а оттуда отправился в «высочайшее путешествие» через Вышний Волочок до Москвы и новгородских Боровичей, «а из оного водяным путём… по Мсте-реке, чрез Ильмень-озеро, по Волхову и по Ладожскому каналу и чрез Шлюссельбург по Неве-реке до Санкт-Петербурга» на одном судне с Екатериной и её доверенными слугами, камер-фрейлиной Анной Протасовой и камер-юнгферой Марьей Перекусихиной[546]546
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1785 года. СПб., 1885. С. 365.


[Закрыть].

Молодой человек пришёлся ко двору и вступил в «должность»: по возвращении из вояжа переехал с государыней в Петергоф, потом в Царское Село; присутствовал на её обедах и вечерних собраниях, выезжал с ней на прогулки. В сентябре они вместе вернулись в Петербург, и новый фаворит стал постоянным участником дворцовых обедов.

Подоспели новые чины и награды. 12 февраля 1786 года флигель-адъютант Ермолов был произведён «армии в генерал-майоры». А в июне Екатерина отправила посланнику в Варшаве распоряжение: «Господин тайный советник Стакельберг (О. М. Штакельберг. – И. К.), по дружбе его величества короля польского ко мне, поручаю вам просить его, чтоб он почтил первым орденом своим Белого Орла генерал-майора Ермолова; как скоро оный получите, доставьте ко мне прямо»[547]547
  Цит. по: История государевой свиты. XVIII век. С. 160–161.


[Закрыть].

Отношения с новым любимцем развивались по обычному сценарию. Екатерина подарила ему участок земли под строительство дома на Адмиралтейском проспекте неподалёку от дворца. Он был приобщён к государственной деятельности – введён в состав комиссии по изысканию способов ликвидировать дефицит бюджета и успел подписать её доклад[548]548
  См.: Архив Государственного совета: В 5 т. Т. 1. СПб., 1869. Ч. 2. С. 442, 444.


[Закрыть].

Но свежеиспечённый генерал-майор явно не обладал нужными для новой должности качествами – прежде всего умением выделиться, подать себя или по крайней мере найти своё место в придворном мире. Это сразу разглядел опытный и изворотливый Безбородко, в июле 1785 года написавший А. Р. Воронцову:

«Г[осподин] Ермолов не пожалован вновь ещё ничем. Он человек весьма изрядный, благонравный, незаносчивый, разве избалуется, и ко мне весьма вежливый. Он рад искать знакомство и обхождение с людьми серьёзными и знающими. Я боюсь только, чтоб тихой его нрав, отвращение от резвости и несколько строгое наблюдение декорум, а притом подозреваемая в нём ревность – свойства, отчасти сходные с свойствами нашего друга [Петра Васильевича Завадовского], не сократили фавор его. Публика здешняя, видя, что он себя не слишком вперёд выдвигает и не лжёт ни на кого, говорит, что он при дворе неловок; но, мне кажется, его за cиe хвалить должно. Моя ему хвала меньше всех пристрастна, ибо я, конечно, в нём нужды не имею»[549]549
  Цит. по: Григорович Н. И. Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени: В 2 т. Т. 1 // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее – РИО). Т. 26. СПб., 1879. С. 113.


[Закрыть].

Среди писем и записочек Екатерины отсутствуют послания к Ермолову – либо они не сохранились, либо их и не было, что свидетельствует об отсутствии между ними подлинной духовной близости. Во всяком случае, можно утверждать, что в переписке императрицы с бароном Гриммом имя её нового «ученика» не фигурирует. Видимо, он так и не смог найти свой образ, который бы покорил сердце и ум императрицы, а потому выглядел довольно безликим. Таким его и воспринял прусский посланник Евстафий Иоганн фон Герц:

«Фавориты дня – существа преходящие, подчинённые, нарочно таковыми избираемые, дабы они не могли иметь ни талантов, ни средств получить собственное значение, ни прямое влияние на государственные дела. Таков и нынешний, граф Ермолов; так как предыдущий, граф Ланской, под конец приобрёл слишком много значения, до такой степени, что если бы он не умер, то был бы, пожалуй, в состоянии взять верх над всеми, то весьма вероятно, что князь Потёмкин и в будущем не допустит никого из этих личностей просуществовать так долго… Тот, которого я оставил в Петербурге, молодой человек, лет двадцати только, считался личностью довольно доброй и мягкой. Для иностранного посланника полезно, насколько возможно, держаться по отношению таких лиц учтивого и любезного образа действий, дабы они, хотя и не имеющие влияния на дела, не могли, однако же, повредить ему разговорами и сплетнями, что составляет обычное занятие этих господ и чем они стараются скоротать часы досуга её величества»[550]550
  Цит. по: Лейхтенбергский Г. Н. Из записок о России графа фон Герца, прусского посланника при дворе Екатерины II // Вестник Общества ревнителей истории. Вып. 1. Пг., 1914. С. 14.


[Закрыть].

Как видим, оценка, данная Герцем новому любимцу императрицы, отнюдь не отрицательная (того же Ланского он считал излишне честолюбивым, а Завадовского – «иезуитом»), но при этом довольно уничижительная. Словом, ни рыба ни мясо, влияния не имеет. Можно предполагать, что молодой фаворит и сам это понимал, поскольку всё же рискнул получить «собственное значение» – но прогадал.

В апреле 1783 года высочайший манифест объявил о переходе владений Крымского ханства «под российскую державу». Последний хан Шагин-Гирей отрёкся от престола и после недолгого сопротивления был отправлен на жительство в Воронеж, а затем в Калугу. Недовольный невыплатой обещанного содержания и мечтавший о представлении императрице, он полагал, что этому препятствует Потёмкин, из-за козней которого даже письмо о дружеской «приязни», адресованное им А. А. Безбородко, и посланный в подарок перстень были отправлены обратно с выговором[551]551
  См.: Лашков Ф. Ф. Шагин-Гирей, последний крымский хан. Киев, 1886. С. 37, 39.


[Закрыть]. Видимо, противники Потёмкина решили воспользоваться ситуацией, действуя чужими руками; фаворит же посчитал себя самостоятельной фигурой, желая в глазах императрицы предстать борцом за справедливость. Французский посланник Луи Филипп де Сегюр рассказывал:

«К удивлению всего двора Ермолов начал тогда интриговать против Потёмкина и вредить ему. Крымский хан Сагим-Гирей (Шагин-Гирей. – И. К.), оставляя свою власть, получил от императрицы обещание, что его вознаградят и дадут ежегодное жалованье. Не знаю почему, уплата этой пенсии была отложена. Хан, подозревая Потёмкина в утайке этих денег, написал жалобу и, чтобы она вернее дошла к государыне, обратился к любимцу её Ермолову, который воспользовался этим случаем, чтобы возбудить государыню против её министра. Он думал, что успеет свергнуть его. Все недовольные высокомерным князем присоединились к Ермолову. Скоро императрицу обступили с жалобами на дурное управление Потёмкина и даже обвиняли его в краже. Императрицу это чрезвычайно встревожило. Гордый и смелый Потёмкин, вместо того чтобы истолковать своё поведение и оправдаться, резко отвергал обвинения, отвечал холодно и даже отмалчивался. Наконец он не только сделался невнимательным к своей повелительнице, но даже выехал из Царского в Петербург, где проводил дни у Нарышкина и, казалось, только и думал, как бы веселиться и рассеяться. Негодование государыни было очень заметно. Казалось, Ермолов всё более успевал снискать её доверие. Двор, удивлённый этой переменой, как всегда, преклонился пред восходящим светилом»[552]552
  Цит. по: Сегюр Л. Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 392.


[Закрыть].

Бесстрастный камер-фурьерский журнал фиксировал события, но не отражал придворных драм и борьбы честолюбий. Согласно сделанным в нём записям, 17 июня 1786 года государыня в сопровождении фаворита поехала осмотреть строящийся в Пелле дворец, а оттуда завернула в Озерки на дачу Потёмкина (с целью примирения?). В тот же день она повелела послу в Варшаве испросить у короля для Ермолова орден Белого Орла[553]553
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1786 года. СПб., 1886. Приложение. С. 86–87.


[Закрыть]. Но после возвращения в столицу имя Ермолова на страницах журнала больше не появилось, хотя не исключено, что он ещё побывал в Петергофе на праздновании очередной годовщины восшествия Екатерины на престол (присутствовавшие на торжестве не перечислялись поимённо).

Развязка наступила по возвращении в Царское Село. Ещё 14 июля фаворит обедал вместе с императрицей, а уже на следующий день статс-секретарь Храповицкий зафиксировал в дневнике важное придворное событие – «изъяснение с А. П. Е[рмоловым] чрез З[авадовского]»[554]554
  Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008. С. 17.


[Закрыть]. Надо полагать, «Петруса» сумел со знанием дела объяснить собрату по несчастью невозможность его дальнейшего пребывания при дворе.

Указом от 16 июля императрица отправила Ермолова в отпуск «на 5 лет в чужие краи для поправления его здоровья». В утешение ему было сохранено жалованье и подарена «могилёвская економия» – по сведениям Сегюра, с четырьмя тысячами душ[555]555
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1786 года. Приложение. С. 92–93.


[Закрыть].

Ещё одним секретным указом, от того же числа, императрица распорядилась выплатить бывшему любимцу «выходное пособие»: 30 тысяч рублей в текущем году и 100 тысяч в следующем. Он расписался в получении первой суммы и отправился искать утешения в длительном путешествии по Италии, Франции и Англии; остальные деньги по его просьбе были выданы Завадовскому в три приёма – в марте, июне и августе 1787 года[556]556
  См.: Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 468. Оп. 39. № 138. Л. 1, 5–7; Сегюр Л. Ф. Указ. соч. С. 393.


[Закрыть].

По возвращении из заграничного вояжа в 1788 году бывший любимец вышел в отставку, поселился в Москве в богатом доме на Тверской улице и женился на богатой аристократке княжне Елизавете Голицыной, родившей ему троих сыновей – Петра, Михаила и Фёдора. После появления на свет первенца (1792) Александр Петрович приобрёл имение Красное в Рязанской губернии, где обустроил роскошную летнюю резиденцию с пейзажным парком, прудами и плотинами, церковью с мраморным иконостасом и двумя постройками в стиле средневековых замков – конным и скотным дворами.

На фронтоне храма Ермолов повелел начертать: «От щедрот великия Екатерины». А комната в мезонине барского дома получила название «Екатерининская спальня» – в знак благодарности той, которая обеспечила, хотя и на короткое время, счастливый поворот судьбы владельца[557]557
  См.: Перфильева Л. А., Филиппов Д. Ю. Усадьба фаворита: «Красное» А. П. Ермолова (Рязанская обл.) // Русская усадьба: Сборник общества изучения русской усадьбы. Вып. 15. М., 2009. С. 457–458.


[Закрыть]. Однако, похоже, бывший фаворит и здесь не обрёл душевного покоя. В 1800 году он уехал за границу и провёл последние 35 лет в купленном у вдовы маршала Мюрата замке Фросдорф в городке Ланценкирхен. Бурная эпоха наполеоновских войн никак не отразилась на жизни отставного генерала. И только последнее упокоение он обрёл на родине – на погосте Казанской церкви своей рязанской усадьбы.

…и третий

После отставки Ермолова Потёмкин не сомневался в прочности своего положения. Он и прежде заявлял Сегюру: «Будьте покойны, не мальчишке свергнуть меня», – а теперь иронизировал: «Ну что, не правду ли я говорил, батюшка? Что, уронил меня мальчишка? Сгубила меня моя смелость? <…> По крайней мере на этот раз согласитесь, господин дипломат, что в политике мои предположения вернее ваших».

Однако «известная должность» не могла пустовать, и князь срочно озаботился подысканием кандидата на замещение вакансии. Храповицкий в дневнике отметил, что уже в день прощания с Ермоловым «вв[едён] был ввечеру М[амонов] на пок[лон]». Новый любимец стал по вечерам появляться в апартаментах царицы. 16 июля 1786 года состоялся отъезд Ермолова, а три дня спустя Екатерина приказала статс-секретарю Храповицкому сочинить указ, «что Преображенского полку капитан-поручика Александра Мамонова жалую в полковники, и включить его в число флигель-адъютантов при мне»[558]558
  Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А. В. Храповицкому // РА. 1872. № 11. С. 2065–2066; Екатерина II: искусство управлять. С. 17.


[Закрыть].

Новость о перемене при дворе быстро разлетелась по столице. Будущий покоритель Кавказа, а в описываемое время полковник Санкт-Петербургского гренадерского полка Павел Цицианов сообщил другу:

«Александр Петрович Ермолов отпущен на 3 года в чужие края, и с ним Алексей Андрианович Левашов (полковник при великих князьях). Первому, как говорят, дано 100 000 на дом, 30 000 на подъём и 4000 душ… На сих днях Александр Матвеевич Мамонов, что был у кн. Потёмкина адъютантом, потом капитаном-поручиком Преображенского полка, пожалован в флигель-адъютанты; а чтоб тебе лучше узнать, кто это, так это тот самый, о котором я столько хлопотал и возил к графине Скавронской письмо, когда он, в бытность твою здесь, был сержантом. Он теперь на дежурстве в Царском Селе»[559]559
  Письма князя П. Д. Цицианова к В. Н. Зиновьеву // РА. 1872. № 11. С. 2145–2146.


[Закрыть].

Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (1758–1803), внук адмирала и сын смоленского губернатора (1777–1778), происходил из старинного рода потомков смоленских князей и приходился Потёмкину дальним родственником по матери. Он с детства был записан в гвардию; по свидетельству Цицианова, племянница светлейшего Екатерина Скавронская «выпросила его из сержантов в флигель-адъютанты к князю»[560]560
  Там же. С. 2147.


[Закрыть].

В отличие от простоватых предшественников Дмитриев-Мамонов получил неплохое образование – сначала в родном доме под руководством француза-иезуита Совери, а затем в доме своего дяди барона Строганова «на его коште»; владел не только французским, но и итальянским языком и недурно рисовал.

Молодой человек сразу в прямом и переносном смысле пришёлся ко двору и без задержки начал стремительный карьерный взлёт. 21 июля он оказался среди сотрапезников императрицы и с тех пор постоянно приглашался к ней на обед. 2 сентября флигель-адъютант и полковник Дмитриев-Мамонов стал корнетом Кавалергардского корпуса с чином генерал-майора. Если верить Гельбигу, в октябре король Станислав Август прислал ему оба польских ордена, но Мамонов якобы согласился их надеть лишь после награждения российской регалией, после чего получил от наследника орден Святой Анны[561]561
  Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 474.


[Закрыть]. Впрочем, этому сообщению нельзя безоговорочно доверять, поскольку известно, что Павел фаворитов матери не жаловал. Но на портрете 1787 года Дмитриев-Мамонов изображён с орденами Святой Анны и Белого Орла.

Уже 23 июля 1786 года в письме Гримму Екатерина называет нового любимца прозвищем «habit rouge» – «красный кафтан» (напомним, что про Ланского она сообщила старому другу по переписке только после двух лет его пребывания в «должности»). Летом и осенью Екатерина и её новый избранник были неразлучны: обедали, прогуливались пешком и в фаэтоне, ездили в гости к Потёмкину и обер-шенку А. А. Нарышкину. Их сближению не помешал даже трагикомичный казус – собачка фаворита Муфти осмелилась покусать пёсика императрицы Тезея.

Четырнадцатого августа они вместе переехали из Царского Села в столицу, где плавали на лодках по Неве (видимо, водная прогулка удалась – гребцы получили в награду целых 200 рублей), совершали променады по набережной до Летнего сада, посещали пороховые заводы, присутствовали на концертах и представлениях русских и французских комедий в эрмитажном театре.

Екатерина, похоже, совсем оправилась от потрясения в связи со смертью Ланского и снова была счастлива. Её послание Гримму от 17 декабря 1786 года содержит восторженную характеристику нового фаворита:

«Под этим красным кафтаном скрывается превосходнейшее сердце, соединённое с большим запасом честности; умны мы за четверых, обладаем неистощимой весёлостью, замечательной оригинальностью во взгляде на вещи и в способе выражения, удивительною благовоспитанностью и знаем тайну всего того, что придаёт блеск уму. Мы скрываем как преступление свою наклонность к поэзии; мы страстно любим музыку; способность всё схватывать у нас редкая. Бог знает, чего только мы не знаем наизусть; мы декламируем, болтаем, имеем тон лучшего общества, чрезвычайно учтивы, пишем по-русски и по-французски, как редко кто-нибудь у нас пишет по слогу и по почерку. Наружность наша совершенно соответствует внутреннему достоинству: черты лица правильны – у нас чудные чёрные глаза с тонко вырисованными бровями, рост несколько выше среднего, осанка благородная, поступь свободная; одним словом, мы столько же основательны по характеру, сколько отличаемся ловкостью, силой и блестящей наружностью»[562]562
  Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник РИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 387–388.


[Закрыть].

Таким он и выглядит на портрете кисти бывшего крепостного, а ныне «придворного» художника Потёмкина Михаила Шибанова, написанном во время путешествия Екатерины в Крым в 1787 году: не бравый военный, а светский кавалер (в январе ему был пожалован генеральский свитский чин камергера[563]563
  См.: РГИА. Ф. 469. Оп. 14. № 25. Л. 32 об. – 33.


[Закрыть]) в пудреном парике и изящном дорожном костюме с двумя орденами – не заслуженными, а полученными авансом. Пожалуй, сейчас 28-летнего красавца сочли бы излишне женственным; но именно таким был мужской идеал блестящего царствования – «un visage de kalmouk, mais plein d’esprit[564]564
  Лицо калмыка, но острый ум (фр.).


[Закрыть]»…

Потёмкин в это время занимался делами на юге. Его глаза и уши в столице – адъютант в чине «военного советника 5-го класса» и управляющий имениями Михаил Гарновский – докладывал, что всё идет как надо: очередной протеже его светлости «состоит в милости, и в милости чрезвычайно великой». Но Гарновский был обеспокоен непростительной оплошностью молодого человека, заявившего её величеству, что ему «при дворе жить очень скучно» и что «между придворными людьми почитает он себя так, как между волками в лесу»: «Не наскучил бы он таковыми отзывами прежде времени»[565]565
  Гарновский М. А. Записки Михаила Гарновского. М., 2017. С. 35.


[Закрыть].

Кажется, тогда, в зените славного екатерининского царствования, наметился перелом в восприятии обществом придворного мира и его ценностей. Для современников императриц Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, саксонского курфюрста Августа II и французского короля Людовика XV любая милость монарха была честью и предметом гордости. Новое же поколение образованных дворян уже считало возвышение посредством интимных услуг не вполне благородным. Полученными через постель благами пользовались, но не очень ими гордились. Не случайно в обществе говорили, что родня Ланского не одобряла его «случая», а юный кадет Михаил Муравьёв в письме отцу уже назвал адресованные фавориту Зоричу вирши поэта Василия Рубана («за которые получил от государыни золотую табакерку с пятьюстами червонных») неприличными: «Не можно вообразить подлее лести и глупее стихов его. Со всякого стиха надобно разорваться от смеху и негодования».

Вот и молодой француз-волонтёр на русской службе Рожер де Дама граф д’Антиньи, представлявший французский двор, уже с некоторым превосходством назвал «достойным презрения» положение своего сверстника, с которым его связывали приятельские отношения и у которого он не раз проводил вечера:

«Это был бы отличный человек, если бы положение его не было унизительным; должность его, возвышенная до должности почётной, исправление которой было столь же странным, сколь достойным презрения, эта должность давала ему, как и многочисленным его предшественникам, чин, первенствующее положение и все почести при дворе, где он жил и где он содержался за счёт дома императрицы. Любовь, которую возвещал взгляд, которую неловкость могла отнять и которая поддерживалась ловкостью или силой, всегда вела к несметному богатству и знакам отличия. Тому, кто был облечён всем этим, она обеспечивала снисхождение и презрение; и даже те, которые не могли понять чудовищности скандала и безнравственности, никогда не колебались склониться перед идолом, который императрица покрывала своим величием. Почитая императрицу во всём, не чувствовали никакой брезгливости выразить благоговение перед её вкусом, её выбором и даже предметами её страсти. Мамонов оправдывал эту страсть своею любезностью, вежливостью и красивым лицом. И все, из преданности и уважения к Екатерине II, считавшиеся с её министрами государства, не краснея, считались и с министрами её удовольствий. Однако по тому, как за ними ухаживали, можно было узнать степень благородства или низости каждого фаворита»[566]566
  Екатерина II: искусство управлять. С. 462–463.


[Закрыть].

Кажется, и 28-летний Александр Дмитриев-Мамонов ощущал некоторую неловкость своего положения «между придворными людьми» при 57-летней Екатерине. Написанный одновременно с его портретом портрет государыни в дорожном костюме при всём старании художника подчёркивал ощутимую разницу в возрасте позировавших. Однако «должность» Александр Матвеевич исполнял на совесть.

Екатерина обнаруживала в своём новом избраннике всё больше достоинств: он якобы ещё в 12 лет запоем читал Гомера; в нём кроется «муза поэзии», а ещё «в нас бездна остроумия, хотя мы никогда не гоняемся за остроумием, мы мастерски рассказываем и обладаем редкой весёлостью; наконец, мы – сама привлекательность, честность, любезность и ум; словом, мы себя лицом в грязь не ударим»; а ещё он настолько хорошо рисует, что «у него с руками рвут все портреты, которые он только успевает делать»[567]567
  Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 382, 392; Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 130, 134.


[Закрыть].

Седьмого января 1787 года Екатерина с ближайшим окружением отправилась в путешествие на юг – осмотреть новоприобретённые земли и оценить усилия Потёмкина по их освоению. Фаворит постоянно занимал место в её дорожной карете, тогда как остальные пассажиры периодически менялись. Императорский кортеж даже задержался в Смоленске на четыре дня до выздоровления фаворита, подхватившего простуду.

По зимнему пути «поезд» государыни 29 января прибыл в Киев, где пришлось остановиться надолго – до вскрытия льда на Днепре. 22 апреля императрица со свитой двинулась по реке на галерах; фаворит так же бессменно сопровождал Екатерину на галере «Днепр». После высадки в Кременчуге осмотрели строительство новой столицы «полуденного края» Екатеринослава, откуда прибыли в Херсон; через Перекоп въехали в Крым, где посетили Бахчисарай, Севастополь, Карасубазар (нынешний Белогорск), Старый Крым и Феодосию. В обратный путь отправились через Кременчуг, Харьков, Полтаву, Белгород, Курск, Тулу и Москву.

Едва ли этот вояж был для молодого фаворита просто приятным путешествием. Государыня и в дороге стремилась сохранять привычный рабочий распорядок: вставала в шесть утра, занималась делами со статс-секретарями Безбородко и Храповицким, обедала в избранном кругу, имела «разные объяснения» с местными администраторами; вечером вела светские беседы или играла в карты (компанию ей и Дмитриеву-Мамонову часто составляли французский и английский посланники) и ближе к ночи неизменно садилась за бумаги.