Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

Хочешь не хочешь, надо было подносить почту, «рапорты и ведомости», исполнять поручения, в том числе и не очень приятные. Сын фаворита пересказывал со слов отца:

«Во время путешествия своего в Крым императрица была поражена невзрачным видом зданий в губерниях, состоявших в ведении фельдмаршала графа Румянцева. В особенности в Киеве нашла она, что улицы грязны и дурно мощены, а постройки вообще в плохом состоянии и лишены всякого изящества. Ей досадно было видеть, что в Киеве не заботились об украшениях, которые она встречала проездом в других, менее значительных городах. Сама она не хотела говорить об этом с фельдмаршалом и поручила моему отцу дать почувствовать её неудовольствие. Отец мой исполнил щекотливое поручение с возможной осторожностью и намекнул фельдмаршалу, что государыня ожидала найти такой город, как Киев, в лучшем состоянии. Герой Кагула почтительно и терпеливо выслушал замечания отца моего и отвечал: “Скажите её величеству, что я фельдмаршал её войск, что моё дело брать города, а не строить их, а ещё менее их украшать!” Этот прекрасный, но грубый ответ был отголоском неприязненного чувства, которое он питал к князю Потёмкину, вредившему ему во мнении государыни. В тот же вечер слова Румянцева были в точности переданы императрице. Эта великая монархиня, сначала поражённая смелостью ответа, приостановилась, на мгновение задумалась и сказала своему любимцу: “Он прав! Но пусть же Румянцев продолжает брать города, а моё дело будет их строить!”»[568]568
  Цит. по: Киселёв Н. С. Существуют ли записки графа М. А. Мамонова? // РА. 1868. № 1. С. 90–91.


[Закрыть].

Фавориту надо было даже в «походных» условиях ухитряться безукоризненно выглядеть, поддерживать «живой и весёлый» разговор с императрицей – она сама прекрасно умела это делать и даже написала ему «весьма колкую и философическую» эпитафию, которой тот не преминул похвалиться. Требовалось достойно держать себя с иностранными дипломатами (после чего императрице подавалась их вскрытая переписка) и сильными мира сего – польским королём Станиславом Августом и императором Иосифом II; хорошо играть на бильярде, присутствовать на балах и выходить из курьёзных ситуаций (к примеру, в Киеве, когда «во время куртага подломился стул А[лександра] М[атвеевича]»[569]569
  См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 398; Екатерина II: искусство управлять. С. 24.


[Закрыть]).

Молодому гвардейцу впервые довелось проехать сотни километров по отечеству, увидеть старинные и только что основанные города, присутствовать на армейских маневрах, побывать на верфях Херсона, в ханском дворце Бахчисарая, в крымской степи в окружении татарских всадников и на кораблях новорождённого Черноморского флота.

Похоже, Александр Матвеевич не ударил лицом в грязь, а потому и был награждён: в дороге получил чин действительного камергера, 21 марта в Киеве орден Белого Орла, a 11 июня в Харькове стал премьер-майором лейб-гвардии Преображенского полка[570]570
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 31; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1787 года. СПб., 1886. С. 232.


[Закрыть]. На обратном пути «поезд» императрицы остановился в подмосковном владении Потёмкина Дубровицах, и она тут же предложила хозяину продать приглянувшееся фавориту имение. Похоже светлейший был не в восторге от этой идеи, а потому тянул с оформлением бумаг; но от предложения нельзя было отказаться, тем более что Екатерина аттестовала ему своего нового любимца как «честного и благородного человека»[571]571
  См.: Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997. С. 217, 221.


[Закрыть] и не раз сообщала в письмах, что тот любит его «как душу», «чистосердечно и с благодарным сердцем». В итоге Дубровицы были проданы; по указу от 11 сентября 1787 года за них из «комнатной суммы» государыни было заплачено 218 тысяч рублей[572]572
  См.: Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 15. Л. 239.


[Закрыть].

Дмитриев-Мамонов не повторил ошибки предшественника, пытавшегося рассорить Екатерину с Потёмкным; более того, он служил надёжным каналом связи между ними и передавал последние новости. Так, в письме от 9 сентября 1787 или 1788 года он доложил светлейшему:

«Письмо ваше тот же час сообщил я государыни, и она изволила обещать в пятницу приехать в Пеллу. Желание имела она быть и в Островни, но как на сих днях простудилась, то опасаится ехать водою. Сим случаем пользуяся, беру я смелость повторить вам прежние мои уверении о моём нелицемерным почтении и совершенной преданности, с коими во всю жизнь мою пребуду»[573]573
  Там же. Ф. 11. Оп. 1. № 902. Л. 1.


[Закрыть].

Одиннадцатого июля 1787 года государыня со свитой вернулась в Царское Село, где только что завершилось строительство «колоннады» (Камероновой галереи), ставшей любимым местом для её прогулок и бесед «на зеленом сафьянном диване, стоящем на воздухе», которое она с гордостью описала Гримму:

«Кроме семи комнат, украшенных яшмою, агатом, настоящим и поддельным мрамором, кроме сада, прямо прилегающего к моим покоям, я обладаю громадной колоннадой, которая примыкает к тому же саду и оканчивается лестницей, ведущей прямо к озеру…. В 7-м часов утра, сидя на царскосельской колоннаде, откуда я вижу пред собой Пеллу, хотя отсюда до неё по крайней мере 35 вёрст, и кроме Пеллы, мне видно около ста вёрст вокруг. Эта колоннада тем особенно приятна, что в холод у ней есть всегда одна сторона, где он менее чувствителен. Средина моей колоннады, стеклянная, имеет 39 сажён длины; внизу и возле – цветочный сад; низ моей колоннады занят приближёнными мне дамами, которые там, как нимфы среди цветов. На моей колоннаде стоят бронзовые бюсты величайших людей древности, как то Гомера, Демосфена, Платона и проч. Есть несколько других статуй. Геркулес Фарнезский и Флора украшают лестницу колоннады, ведущую от террасы к озеру»[574]574
  Цит. по: Грот Я. К. Екатерина II в переписке с Гриммом. СПб., 1879. С. 260.


[Закрыть].

От обычных летних забав – пеших прогулок вдоль прудов, выездов в фаэтоне, представлений в «каменном театре», карточной игры и вечернего «времяпрепровождения в разговорах» – периодически отвлекали известия о пожаре в Москве и новой войне с турками, работа над очередными «фундаментальными» актами – «Наказом Сенату» и законом о престолонаследии.

Фаворит стал потихоньку приобщаться к государственным заботам. Не зря в январе 1788 года он сделал А. В. Храповицкому ценный подарок – цуг[575]575
  Цуг – упряжка лошадей (как правило, четвёрки или шестёрки) парами одна за другой.


[Закрыть]: при работе с документами помощь опытного статс-секретаря была весьма кстати[576]576
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 40, 42, 44.


[Закрыть].

В сентябре 1787 года Дмитриев-Мамонов добился, чтобы письма Потёмкина императрице теперь шли не через Безбородко, а через него[577]577
  См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 92.


[Закрыть]. К нему стали поступать также служебные документы, в том числе по внешнеполитическим вопросам («датские депеши» и бумаги о «баварском деле» – обмене австрийских владений в Нидерладах на Баварию), по которым приходилось делать доклады или давать «замечания». В августе 1788 года, во время войны со Швецией, императрица поручила ему провести «конференцию» с добровольно сдавшимся майором шведской армии Егергорном, который от имени «финского общества» просил помощи в создании независимой Финляндии, но при этом желал уступки некоторых российских территорий[578]578
  См.: Там же. С. 197–199.


[Закрыть].

На имя Дмитриева-Мамонова поступали прошения (некоего актёра Жюльена, баронессы Мальтиц, княгини Е. Р. Дашковой, обвинённого в злоупотреблениях иркутского генерал-губернатора И. В. Якоби и других) и письма генералов и администраторов[579]579
  См.: Там же. С. 91, 182, 199; Екатерина II: искусство управлять. С. 48, 56, 58, 59, 67, 74, 91, 94, 96, 105, 107, 108, 119, 121.


[Закрыть].

Исполнял он и обычную «работу» фаворитов – доводил до сведения императрицы частные просьбы своих ближних и дальних знакомых. Так, он любезно откликнулся на просьбу бывшего вице-канцлера князя А. М. Голицына пристроить зятя – пообещал тому «чин полковничий» и должность «в здешнем комиссариате членом», а для внебрачного сына Голицына, полковника Александра Делицына, выхлопотал разрешение получить после смерти отца часть его имения[580]580
  См.: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. № 2001. Л. 2, 4.


[Закрыть].

При всей своей гордости Дмитриев-Мамонов сумел сохранить хорошие отношения с наследником Павлом, что удавалось далеко не всем фаворитам его матери. В 1788 году перед началом войны со Швецией морской батальон, шефом которого являлся цесаревич, велено было вопреки его желанию передать флоту, однако благодаря хлопотам фаворита разрешено «людей сего батальона так употребить, чтобы его после собрать было можно». Гарновский доносил Потёмкину, что «большой» (Екатерины) и «малый» (Павла) дворы живут в наилучшем согласии: «Великий князь отменно государыне послушен, и притом и к Ал. Матв. Мамонову толико же ласков». Возможно, именно поэтому Екатерина ревновала фаворита к красивой великой княгине Марии Фёдоровне. В 1786 году она передарила серьги, ранее поднесённые ей Дмитриевым-Мамоновым (к слову, купленные за её деньги), невестке, но когда та осмелилась пригласить фаворита к себе, запретила визит, не скрывая раздражения: «Ты! к великой княгине? зачем? ни под каким видом! как она смела тебя звать»!», – после чего дала указание, чтобы наследник и его супруга не смели повторять приглашение[581]581
  См.: Сборник биографий кавалергардов / Под ред. С. А. Панчулидзева: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904. С. 156.


[Закрыть].

В прочем же третий Александр вёл себя, «как ангел», за что бывал награждаем. В феврале 1788 года императрица подарила ему купленный у английского посланника серебряный сервиз весом 14 пудов 35 фунтов[582]582
  См.: Фелькерзам А. Е. Описи серебра двора его императорского величества: В 2 т. Т. 1. СПб., 1907. С. 30.


[Закрыть]. В апреле он стал шефом Казанского кирасирского полка, 4 мая был пожалован в генерал-адъютанты с чином генерал-поручика и назначен поручиком Кавалергардского корпуса, то есть фактическим начальником дворцовой охраны в отсутствие её шефа Потёмкина. Именным указом генерал-прокурору от 26 мая государыня дозволила «нашему генералу порутчику и генералу адъютанту Александру Дмитриеву-Мамонову принять графское достоинство, от его величества императора Римского ему пожалованное»[583]583
  См.: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 158; Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 281; Екатерина II: искусство управлять. С. 44, 51, 54.


[Закрыть].

Новоиспечённый генерал-адъютант немедленно заступил на обычное недельное дежурство. 27 августа Екатерина подарила ему генерал-адъютантскую трость с бриллиантами стоимостью 3700 рублей[584]584
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 81.


[Закрыть].

Гельбиг сообщал о сказочных доходах фаворита:

«В первый же день своего “случая” он получил 60 000 рублей. Это было, однако, лишь началом значительно больших подарков. Как генерал-адъютант по преимуществу он получал ежемесячно 1500 рублей штатного содержания, не считая жалованья по другим должностям; в дни рождения по 100 000 руб., столько же в дни ангела; в день помолвки, наконец, тоже 100 000 руб. Лица, имевшие возможность знать, считали, в ноябре 1788 г., что за три предшествовавшие месяца он получил более полумильона рублей. Но наибольшие суммы получил он, вероятно, из собственной шкатулки императрицы, из которой он мог получать, за своею подписью, сколько ему было угодно; но об этих суммах с точностию можно узнать лишь из счетов Кабинета. Это, конечно, были, как сказано, наибольшие суммы и, вероятно, весьма значительные, потому что императрица, обычно не обращавшая внимания на кабинетские счёты, высказала в начале 1789 г. своё неудовольствие управляющему Кабинетом Стрекалову, представившему, в виде оправдания своих расчётов, массу записок, подписанных Мамоновым. Большая часть всех этих определённых и случайных поступлений шла на образование капитала, так как он имел от двора всё даровое, даже прислугу, и у него, как у предместника и преемника, был всегда стол, который, по штатному положению, стоил придворному ведомству 36 000 рублей ежегодно. Если сосчитать только те суммы, который известны, то мнение лиц, утверждающих, что он получил чистыми деньгами свыше мильона рублей, не будет преувеличенным. Покинув двор, Мамонов, естественно, потерял и все жалованья и получил штатную ежегодную пенсию в 10 000 рублей»[585]585
  Гельбиг Г. Указ. соч. С. 478–479.


[Закрыть].

Конечно, любимцы государыни не бедствовали; но, похоже, саксонский дипломат и его информаторы переоценивали щедрость Екатерины и расточительность её двора. В сохранившихся бумагах нет данных ни о подаренных больших суммах, ни о денежных выдачах на дни рождения и именины, ни о «штатной ежегодной пенсии»; как уже говорилось, всё это входило в личные «комнатные» расходы самой государыни. Нам неизвестны также «записки» Дмитриева-Мамонова, по которым он мог бы неограниченно получать кабинетские деньги, и данные о произведённых по ним выплатам.

Новый избранник императрицы, как и его «предместники», квартировал во дворцах. В Зимнем это были обычные апартаменты фаворитов под личными покоями государыни; на «убор покоев» из «комнатной суммы» в 1787 году было отпущено 8353 рубля[586]586
  См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 47. Ч. 8. Л. 72.


[Закрыть]. В Царском Селе Дмитриев-Мамонов занимал апартаменты во флигеле «в среднем этаже, обок собственных комнат её величества», но пользовался и помещениями на первом и третьем этажах; всего в его распоряжении было около двадцати комнат – такого количества, отмечал Гарновский, ни один его предшественник не имел[587]587
  См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 165.


[Закрыть].

Государыню и фаворита обслуживала «первая верхняя кухня»; согласно документам, его стол в октябре 1787 года обошёлся в 8724 рубля 79 копеек, тогда как на стол самой Екатерины было потрачено 13 920 рублей 99 копеек[588]588
  См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 56163. Л. 95 об. – 96.


[Закрыть].

Кажется, дворцовые земли императрица ему не жаловала, зато покупала имения у частных владельцев. К приобретённым у Потёмкина подмосковным Дубровицам был прикуплен понравившийся Дмитриеву-Мамонову соседний лес. А в сентябре 1788 года он сам купил у дальнего родственника светлейшего князя М. С. Потёмкина большую вотчину (2432 души) за немалые деньги – 230 тысяч рублей, причём 60 тысяч пришлось занять у придворного банкира Сутерланда. Это, впрочем, не означает, что фаворит остался совсем без средств; как выяснил Гарновский, у него ещё имелось какое-то «золото», с которым он не хотел расставаться[589]589
  См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 206.


[Закрыть]. Возможно, государыня оказала своему фавориту материальную помощь, однако о ней в имеющихся отчётах о расходах «комнатных» денег сведений нет.

Именно таким, каким он был в зените карьеры, Дмитриев-Мамонов предстаёт на посмертном парадном портрете, заказанном его сыном в 1812 году. Крепостной художник Шереметевых Николай Аргунов изобразил графа в расшитом золотом кавалергардском мундире и со штаб-офицерским знаком лейб-гвардии Преображенского полка, где тот числился майором; с красной лентой ордена Святого Александра Невского, орденами Святой Анны и Белого Орла и знаками особого доверия – адъютантским аксельбантом и бриллиантовым эполетом (эту вещь императрица специально заказывала ювелирам), а лицо скопировал с прижизненного портрета кисти Михаила Шибанова. Фаворит изящно опирается на каминную доску с бюстом своей повелительницы, а слева виднеется набалдашник той самой подаренной Екатериной генерал-адъютантской трости.

По возвращении из путешествия в Крым открылись другие таланты фаворита: он устраивал в своих покоях театральные представления и в качестве знатока сделал «апробацию» музыке комической оперы «Горебогатырь Косометович», либретто которой сочинила сама императрица. Молодой человек лично распаковывал приобретённые Екатериной и доставленные во дворец предметы искусства и оказался «помешан на камеях и на медалях». «…Сегодня мне стоило великого труда вытащить его, после двух часов, проведённых в разглядывании, из минцкабинета, где он так обставил себя со всех сторон ящиками и ящичками, что наконец, через комнату стало невозможно пройти», – с оттенком гордости сообщила Екатерина Гримму в октябре 1787 года[590]590
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 146.


[Закрыть]. Новая страсть удачно совпала с увлечением самой государыни. Дмитриев-Мамонов даже стал учиться «гравировать камни»; образец его работы – сердоликовую печать, над которой он трудился целый месяц, – Екатерина послала Потёмкину[591]591
  См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 420, 425, 427, 438; Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 257.


[Закрыть].

Но восхищение императрицы сменялось недовольством, когда фаворит опрометчиво пытался вмешиваться в политику или брался рассуждать о вопросах, далёких от его интересов. К примеру, во время путешествия на юг он, неосмотрительно усомнившийся в пользе приобретения Крыма, получил монаршую отповедь: «Молод и не знает тех выгод, кои чрез несколько лет явны будут»[592]592
  Цит. по: Екатерина II: искусство управлять. С. 29.


[Закрыть]. А когда он слишком сблизился с обаятельным французским послом графом Сегюром (тот писал, что фаворит «был хорош со мною и всегда уверял, что желает мне счастливого окончания моих дел»), Екатерина сделала уже письменное внушение:

«…сказывают, Сегюр взбесился, узнав, что война (Русско-турецкая. – И. К.) объявлена, а вы о сём мне не говорили; говорят, что он отзывался, что сей поступок оскорбителен его двору, посол же примечает так, как ожидать можно было от союзника.

Прошу вас сказать как бы между прочим Сегюру с той твёрдостью, что я у вас знаю, что я вольна объявлять войну когда, кому и как мне это покажется нужным. Вы любите Сегюра, потому что он любезен, – я тоже люблю его. Но я никогда не забываю, что Франция – величайший враг России и Екатерины II. А поскольку вы уверяете меня, что привязаны к своей родине, должны работать во имя общего блага.

Не сердитесь на уроки, которые, как видите, я вам даю. Вы молоды – и немножко французите. Оба эти обстоятельства и побуждают меня их давать»[593]593
  Цит. по: Стегний П. В. Время сметь, или Сущая служительница Фива: Хроники времен Екатерины Великой. М., 2002. С. 130.


[Закрыть].

В июне 1788 года Екатерина собралась было ввести фаворита в состав Совета при высочайшем дворе: «Он разумен и будет присутствовать с Совете, чтоб иметь тамо свой глаз», – но передумала. В Совет вошли более маститые и опытные военные и статские сановники: Я. А. Брюс, Н. И. Салтыков, В. П. Мусин-Пушкин, А. П. Шувалов, А. Р. Воронцов; от Кабинета императрицы были направлены статс-секретари С. Ф. Стрекалов и П. В. Завадовский[594]594
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 58; Архив Государственного совета. Т. 1. Ч. 1. С. X.


[Закрыть].

Фавориту так и не суждено было стать государственным человеком. Видимо, его занятия бюрократическими делами были эпизодическими. Молодой человек, по словам Екатерины, писал «остроумно и легко», но не обладал ни опытом, ни усидчивостью для исполнения утомительной секретарской работы с документами. Поэтому среди хорошо сохранившихся годовых журналов канцелярий Безбородко и других помощников Екатерины мы не находим его бумаг. А верный Гарновский в январе 1788 года сообщил Потёмкину: «…в течении многих дел наблюдается старая система. Граф Воронцов диктует. Граф Безбородко пишет и к подписанию подносит. Александр Матвеевич, будучи, впрочем, сильнее всех их, не входит ни в какие почти дела». В апреле того же года и сама императрица признала в письме к Гримму: её любимец «считает, что у него слишком много разнообразных занятий и что в конце концов он волен, насколько это возможно, и он делает то, что ему нравится»[595]595
  Гарновский М. А. Указ. соч. С. 129; Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 441.


[Закрыть].

Может быть, фаворит и мечтал о более важной роли в делах государственных. Рассчитывал на него и Потёмкин, постоянно находившийся на юге, где началась новая война с турками, – в Петербурге ему нужна была надёжная опора. У светлейшего были влиятельные недоброжелатели: члены Совета при высочайшем дворе президент Коммерц-коллегии граф А. Р. Воронцов и сенатор П. В. Завадовский, – критиковавшие его деятельность в Новороссии и Тавриде, считая результаты освоения новоприобретённых земель несоизмеримыми с произведёнными затратами. Особняком держался Безбородко, фактически руководивший Коллегией иностранных дел. Он не поддержал Воронцова и Завадовского в их намерении сместить Потёмкина с поста главнокомандующего и заменить его Румянцевым; тем не менее Дмитриев-Мамонов считал его своим главным противником.

Фаворит усердно опровергал «доносы» о якобы имевших место в армии Потёмкина непорядках, недостатке оружия и обмундирования. Он поддержал графа А. П. Шувалова, выступившего против Воронцова и других членов Совета, подталкивавших Екатерину к обострению отношений с Пруссией, чего опасался Потёмкин.

Гарновский не раз отмечал неуместную в придворном обхождении резкость молодого человека по отношению к тем, кого он считал противниками. Так, он дважды отказался принять явившегося к нему Завадовского. И уж совсем неприличной выглядела его «крайняя ненависть» к Безбородко, может быть, вызванная пониманием превосходства куда более опытного статс-секретаря в государственных делах. Тот отвечал ему взаимностью и в письме Семёну Воронцову от 9 июля, уже после падения фаворита, не забывая похвалить себя, обругал оппонента и даже намекнул на государственную измену:

«Мамонов всем столько уже утвердившимся казался, что, исключая князя Потёмкина, все предместники его не имели подобной ему власти и силы, кои употреблял он на зло, а не на добро людям. Ланской, конечно, не хорошего был характера, но в сравнении сего был сущий ангел. Он имел друзей, не усиливался слишком вредить ближнему, о многих старался; а сей ни самим приятелям своим, никому ни в чём помочь не хотел. Я не забочуся о том зле, которое он мне наделал лично, но жалею безмерно о пакостях, от него в делах происшедших, в едином намерении, чтоб только мне причинить досады. Государыня видела с нами, что Рибопьер, его искренний, продавал его и нас пруссакам и что Келлер (посол Пруссии в Петербурге. – И. К.) чрез него действовал на изгнание нас из министерства. Расшифрованные депеши прусские служили нам самым лучшим аттестатом, что нас купить нельзя; оне тем наполнены были, что и мы одних мыслей с государынею, а ей тут-то все брани и непристойности приписаны. Всё сие перенесено было великодушно, а мы только были жертвою усердия своего и страдали за то, что нас не любил Мамонов. <…>

Здесь умел он уверить всю публику, что он всё сам распоряжает; а я божуся, что он, кроме пакостей, ничего не делал, и я тот же труд, с тою только разностию, что без всякой благодарности и уважения, исправлял, перенося то для блага отечества в дурном его положении…»[596]596
  Бумаги графов Александра и Семёна Романовичей Воронцовых // Архив князя Воронцова: В 40 кн. Кн. 13. М., 1879. С. 163–164.


[Закрыть]

Они спорили по разным вопросам: как надо награждать кавалергардов при отставке, кто будет подносить императрице полученные от Потёмкина реляции. Дмитриев-Мамонов даже обвинил оппонента, что тот, поспешив передать сообщение об одолении закубанских татар, «уменьшил радость» от последовавшего «обстоятельного от его светлости о победе известия». К тому же Гарновский подозревал, что враждебная фавориту группировка не прочь представить на его место своего кандидата – некоего секунд-майора Казаринова.

Но желание фаворита «сбыть с рук недоброхота» не могло быть исполнено – Екатерина ценила преданных слуг и стремилась сохранять между ними «равновесие». Сторонники Дмитриева-Мамонова признавали, что он «не имеет в делах столько практики и чужд иногда той расторопности, чтоб уметь дать на все встречающиеся вопросы надлежащий ответ»; даже приказы по подведомственному ему Кавалергардскому корпусу готовил расторопный Безбородко, а донесения Потёмкина «подносятся руками Александра Матвеевича, но с согласия графа Александра Андреевича»[597]597
  См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 132, 178, 197, 223.


[Закрыть].

Ревность Дмитриева-Мамонова по отношению к Безбородко и его «злодейской шайке» вызывала «размолвки» с государыней, а то и ссору – порой такую «прежестокую», что расстроенная Екатерина весь день проводила в постели[598]598
  См.: Там же. С. 88–89, 142, 207.


[Закрыть]. Она, в свою очередь, подозревала красавца в неверности; её старый верный камердинер Захар Зотов жаловался Храповицкому, что «после всякого публичного собрания, где есть дамы, к нему привязываются и ревнуют». Ссоры, впрочем, быстро сменялись примирениями, сопровождавшимися новыми наградами. 8 сентября 1788 года фаворит получил орден Святого Александра Невского, а через десять дней бриллиантовые знаки к нему стоимостью в 17 тысяч рублей[599]599
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 87; Гарновский М. А. Указ. соч. С. 207, 210.


[Закрыть].

Кажется, тридцатилетний красавец был уверен в прочности своего положения – об этом свидетельствуют его несколько развязные записочки, адресованные шестидесятилетней императрице:

«Мне, милашка, самому не верится, что я почти уже здоров и тот час после обеда буду иметь удовольствие видеть мою милую».

«Я вчерась в 1-м часу был у вас мой друг сердешной, взял вашу печать, и как было темно, то насилу ея отыскал. Велите мне сказать, каковы вы и хорошо ли почивали ночь».

«Как я знаю, моя милая Катиша, что тебе всё то приятно, что делает удовольствие мне и моим ближним, то посылаю к вам ответ батюшки на письмо моё, которым уведомил я о том, что пожалован графом. Уведомь, каково почивала, скажи мне, что меня очень любишь и верь, что я, с моей стороны, верно искренно и силно тебя люблю».

«Я милашка забыл вам отдать письмо, которое получено мною от князя с сим курьером, оно у меня осталось в кармане. Цалую тебя всем сердцем».

«…Люблю тебя, милаша, как душу, и от всево сердца цалую»[600]600
  РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 2, 5, 10, 14, 16.


[Закрыть].

Иногда он даже позволял себе демонстративно нарушать субординацию и дворцовый этикет. Рожер де Дама отметил: во время карточной игры фаворит «промедлил снять карты, играя с императрицей, для того чтобы приказать пажу поправить воротник, нисколько не извиняясь». Удивительно, что до поры это сходило ему с рук. Екатерина в письмах Потёмкину называла его «безценным человеком». Казалось, третьему Александру суждена долгая и счастливая придворная карьера. Однако завершил он её, по словам Потёмкина, самым «глупым образом».