Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

«Самая невинная душа»

Восхождение «Чернявого»

Провинциальные дворяне Зубовы своим прародителем называли ордынского баскака Амрагана. Однако сведения о знатных потомках выезжего татарина отсутствуют вплоть до XVI века, когда тысячи людей разного происхождения становились служилыми помещиками. Именно с того времени можно говорить о реальных Зубовых, участвовавших во всех войнах Московского государства в качестве низших чинов царского двора.

Бурное петровское царствование не изменило положение семьи – её члены оставались нечиновными и небогатыми стряпчими и жильцами. Дед будущего фаворита Николай Васильевич карьеру начал рядовым в гвардии, служил в провинциальных воеводах, а в отставку вышел коллежским асессором уже в царствование Екатерины II. Помещик средней руки имение не растратил, а даже прирастил. Эта склонность к накопительству была присуща и его потомкам.

Старший сын Николая, Александр (1727–1795), начал службу в полку Конной гвардии и дослужился до поручика; в боях и походах не участвовал, но и «в судах и штрафах» не бывал. В 1759 году он удачно женился на Елизавете Вороновой, взяв за ней приданое в полуторы тысячи крепостных душ[623]623
  См.: Опись дел архива Владимирского губернского правления. С. 22. Село Старое Фетиньино. URL: http://lubovbezusl.ru/publ/istorija/sobinka/r/54-1-0-2796; Шустов А. А. Страницы истории села Богородское-Волокобино. Владимир, 2008. URL: http://textarchive.ru/c-2761188.html.


[Закрыть]. В 1779–1781 годах Зубов, уже полковник, был уездным предводителем «при дворянской опеке» во Владимире; за ним числились 2463 души; это было более чем приличное состояние, на порядок превышавшее отцовское[624]624
  См.: Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 3543. Оп. 1. № 2962. Л. 19 об.


[Закрыть]. Возможно, тогда он управлял имениями графа Николая Ивановича Салтыкова[625]625
  См.: Сборник биографий кавалергардов / Под ред. С. А. Панчулидзева: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904. С. 168.


[Закрыть] – генерал-аншефа и генерал-адъютанта, вице-президента Военной коллегии. Поддержка влиятельного покровителя не могла не облегчить карьеру сыновьям провинциального дворянина.

Жена родила Александру Николаевичу дочерей Анну и Ольгу и пятерых сыновей. Старшие сыновья Николай (1763–1805) и Дмитрий (1764–1836) к 1789 году уже были секунд-ротмистрами Конной гвардии. Платон (1767–1822) в восьмилетнем возрасте был зачислен сержантом в лейб-гвардии Семёновский полк, но в 1779 году, не покидая отчего дома, оказался вахмистром в той же Конной гвардии; очевидно, он жил при отце и получал домашнее образование. 1 января 1784 года шестнадцатилетний юноша стал корнетом, а в 1789-м – секунд-ротмистром. Предпоследний, Валериан (1771–1804), не нарушил семейную традицию – служил в том же полку и после возвышения брата получил тот же чин секунд-ротмистра[626]626
  См.: РГВИА. Ф. 3543. Оп. 1. № 609. Л. 1; Анненков И. В. История лейб-гвардии Конного полка. 1731–1848: В 4 ч. СПб., 1849. Ч. 4. С. 92. Патенты П. А. Зубова на чины корнета, подпоручика, поручика и секунд-ротмистра см. соответственно: Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Ф. 154. Оп. 3. № 85, 92, 98, 101.


[Закрыть]. Самый младший, Василий (1773–1782), умер ребёнком.

Братья Зубовы в очередь с однополчанами заступали на полковые дежурства, отправлялись на караул во дворец и на гаупвахту, выходили на парады и смотры, «препровождали» императрицу при выездах[627]627
  См.: РГВИА. Ф. 3543. Оп. 1. № 82. Л. 61 об., 62, 69, 70 об., 73 об., 91 об., 100 об., 101 об., 111, 116.


[Закрыть]. Однообразие службы Платон с другими меломанами разбавлял музыкальными экзерцициями – «играл квартеты на скрыпке»[628]628
  См.: Долгоруков И. М. Повесть о рождении моём, происхождении и всей жизни, писанная мной самим и начатая в Москве 1788-го года в августе месяце на 25-ом году от рождения моего: В 2 т. Т. 1. СПб., 2004. С. 321.


[Закрыть]; позднее этот талант весьма ему пригодился.

В 1788 году с началом Русско-шведской войны императрица отправила было на фронт в Финляндию сводный отряд из трёх эскадронов полка, в рядах которого оказались Николай и Платон Зубовы. Конногвардейцы выдвинулись из столицы в июле, но уже в сентябре вернулись, так и не поучаствовав в боях[629]629
  См.: Анненков И. В. Указ. соч. Ч. 2. С. 45–46.


[Закрыть]. Вновь потянулось столичное полковое житьё, пока летом следующего года в жизни братьев не наступила счастливая перемена.

Когда секунд-ротмистр Платон Зубов 10 мая 1789 года получил приказ отправиться с «командой» своего полка для несения караула в Царское Село, ничто не предвещало поворота колеса Фортуны. Но внезапно красавец-фаворит Дмитриев-Мамонов объявил государыне о намерении жениться на фрейлине Дарье Щербатовой. 29 июня, за три дня до свадьбы неверного любимца, Екатерина в письме Потёмкину намекнула, что нашла неблагодарному замену: «Через неделю я вам поведаю больше относительно некоего Чернявого, знакомство с которым, возможно, зависит только от меня самой, но я сделаю это лишь в последней крайности[630]630
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997. С. 356–357.


[Закрыть].

Государыня лукавила – к тому времени «крайность» уже наступила. Ещё 19 июня статс-секретарь Храповицкий записал в дневнике: «Зах[ар] (Зотов, камердинер императрицы. – И. К.) подозревает карау[льного] сек[унд]-рот[мистра] Пл. Ал. Зубова, и что дело идёт через А[нну] Ник[итичну]» (статс-даму Нарышкину). Он же отметил, что Зубов с 22-го числа «начал по вечерам ход[ить] через верх», что на языке того времени означало вступление в «должность» любимца императрицы.

Доверенный слуга Екатерины оказался прав. Уже 24 июня Зубову были высочайше пожалованы десять тысяч рублей и драгоценные перстни. Один из них догадливый офицер тут же подарил самому камердинеру, а благодетельнице Нарышкиной поднёс часы за две тысячи рублей[631]631
  См.: Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008. С. 164–165.


[Закрыть]. 26 июня появление на обеде государыни нового лица впервые зафиксировал камер-фурьерский журнал.

Так был приближен к Екатерине последний из «случайных людей» её царствования. «Восходит новый фаворит – офицер Конной гвардии, мальчик двадцатилетний, которого наружность и внутренность не обещают долготы»[632]632
  Архив князя Воронцова: В 40 кн. Кн. 12. М., 1877. С. 63.


[Закрыть], – писал в те дни бывший любимец П. В. Завадовский в Лондон своему другу С. Р. Воронцову. Однако он ошибся – новый избранник оставался с императрицей до её кончины.

Четвёртого июля именным указом было объявлено о пожаловании 22-летнего «гвардии Конного полка секунд-ротмистра Платона Зубова армии в полковники и в флигель-адъютанты» и вызове ему на смену из столицы в царскосельский караул его брата, поручика Валериана[633]633
  См.: Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 439. Оп. 1. № 53. Л. 65 об.


[Закрыть].

Михаил Гарновский в тот же день доложил Потёмкину: новый любимец расположился «в одном нижнем этаже того флигеля, который весь занимал граф Александр Матвеевич» (позднее этот флигель назовут Зубовским). Однако стоило новоиспечённому флигель-адъютанту захворать, как болезнь была «приписана сырости нижнего этажа» и он получил бывшие апартаменты Дмитриева-Мамонова на втором этаже, рядом с комнатами императрицы. Адъютант Потёмкина расписал новый расклад придворных сил:

«Николай Иванович (Салтыков. – И. К.) был и есть Зубовым протектор, следовательно, и полковнику Зубову наставник. Зубов-отец, друг князя Александра Алексеевича (генерал-прокурора Вяземского – И. К.), а Анна Никитична предводительствует теперь Зубовым и посему играет тут первую и знатную ролю. Вот новая перемена со своею лигою, которые, однако же, все до сих пор при воспоминовении имени его светлости неведомо чего трусят и беспрестанно внушают Зубову иметь к его светлости достодолжное почтение».

Шестого июля Екатерина отправила Потёмкину рекомендательное письмо нового фаворита («самой невинной души») и по-дружески пояснила: «А без сего человека, вздумай сам, в каком бы я могла быть для здоровья моём фатальном положении»[634]634
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 358.


[Закрыть].

Следом императрица известила, что у её нового избранника «сердце доброе и нрав весьма приятный, без злобы и коварства, и одно желание самое определённое – поступать по-доброму». В этом письме Екатерина сформулировала «должностную инструкцию» фаворита: «Четыре правила имеем, кои сохранить старание будет, а именно: быть верен, скромен, привязан и благодарен до крайности», – и не удержалась от добавления: «Наряду с этим Чернявый имеет весьма прекрасные глаза и очень начитан. Одним словом, он мне нравится, и ни единого рода скуки не проскользнуло между нами, вот уже четвёртая неделя, которая проходит так приятно»[635]635
  Там же. С. 360.


[Закрыть]. Потёмкин, приняв правила игры, ответил: «Матушка моя родная, могу ли я не любить искренно человека, который тебе угождает. Вы можете быть уверены, что я к нему нелестную буду иметь дружбу за его к вам привязанность».

Третьего октября Зубов стал кавалергардским корнетом с чином генерал-майора, то есть сменил Дмитриева-Мамонова на посту фактического начальника личной охраны императрицы[636]636
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1789 года. СПб., 1888. С. 443.


[Закрыть]. В ноябре Гарновский известил Потёмкина, что фаворит «сильно старается вывести многочисленную фамилию свою в люди, о чём беспрестанно просьбами государыне докучает». Екатерина повелела приглашать его мать Елизавету Васильевну в эрмитажные собрания. Отец нового любимца вступил в должность обер-прокурора Сената с чином статского советника и не раз присутствовал во дворце на императорских обедах. По свидетельству Гарновского, он «принялся плотно стряпать по делам всех в государстве богачей, и сии весьма выгодные обороты приносят ему несравненно более пользы, нежели непосредственная царская милость». Но и преимущества последней оборотистый папенька не упускал: в 1789–1794 годах при раздаче «пустопорожних» земель в низовьях Волги он получил 87 422 десятины, для освоения коих перевёл на эти земли 400 душ своих крестьян[637]637
  См.: Архив Государственного совета: В 5 т. Т. 3. СПб., 1878. Ч. 2. С. 473, 474, 477.


[Закрыть].

Из писем императрицы Потёмкину следует, что она назначила новому любимцу своего рода испытательный срок. Шестидесятилетняя Екатерина пережила уже немало разочарований в своих избранниках, но последнему «ученику» регулярно выставляла отличные оценки:

«Новый твой корнет Кавал[ергардский] – человек обстоятельный, который доныне не балуется. Я им очень довольна, сей аттестат я ему должна» (4 октября 1789 года).

«Сие желание часто повторяем в разговорах с Платоном Александровичем, которым я весьма довольна, и ко мне привязан до крайности. Вот ему аттестат, как корнету Кавалергардского корпуса, к шефу оного» (25 ноября 1789 года).

«Платону Алекс[андровичу] даю самый лучий аттестат» (7 декабря 1789 года).

«Корнету твоему аттестат даю безпорочный» (1 марта 1790 года).

«Ему и брату его я продолжаю давать наилутчий аттестат» (8 апреля 1790 года).

«Твоему Кавалерг[ардскому] корнету непрерывно ни единой минуты продолжаю да[ва]ть самый лучий аттестат» (13 мая 1790 года).

«Корнет… продолжает непрерывно по-прежнему своё похвальное поведение» (28 июня 1790 года)[638]638
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 375, 386, 390, 401, 409, 413, 419.


[Закрыть].

После новогодних празднеств 1790 года Зубов получил первый орден – Святой Анны – из рук наследника престола Павла Петровича. Это была скорее «прикраса», поскольку голштинский орден тогда ещё не был государственной наградой Российской империи. Но в том же году по случаю мира со Швецией фаворит был пожалован орденом Святого Александра Невского, хотя к ратным трудам отношения не имел[639]639
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1790 года. СПб., 1889. С. 472.


[Закрыть]. Можно полагать, что эта награда стала для него своего рода выпускным «аттестатом»…

Если сравнивать упоминания о Зубове и его предшественниках в камер-фурьерских журналах, можно убедиться, что Платон Александрович пришёлся ко двору в прямом и переносном смысле. Так, не слишком честолюбивый А. Д. Ланской в 1783 году отмечен на трапезах государыни 43 раза, А. М. Дмитриев-Мамонов в 1788-м обедал с ней 185 раз, а Зубов в 1790-м – 269 раз. Новый фаворит уже в августе упомянут среди счастливцев, коих императрица принимала вечером в своих личных покоях. Это время императрица обычно проводила «в разговорах» и за карточными играми (изредка играла и в шахматы); иногда посещала «благородные концерты» или представления в эрмитажном театре.

«Испытательный срок» Платон Александрович выдержал успешно, поскольку соответствовал «правилам» государыни. В письмах она не раз повторяла, что её новый избранник обладает «добрым сердцем» и привязан к ней «до крайности», к тому же отличается не по возрасту «похвальным поведением». К месту пришлись неплохое домашнее образование и «приятный нрав». В чём именно выражалось умение быть приятным во всех отношениях спутником опытной и властной женщины, попробуем определить с её собственных слов в письмах Потёмкину:

«…я должна ему отдать истинную справедливость, что привязанностию его чистосердечной ко мне и скромностию и прочими приятными качествами он всякой похвалы достоин» (1 ноября 1790 года).

«Я чрезвычайно довольна честностию, добросердечием и нелицемерной его привязанностию ко мне» (22 января 1791 года)[640]640
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 439–440, 452.


[Закрыть].

На склоне лет, находясь на вершине славы, но в окружении интриговавших «партий» и корыстных честолюбцев, Екатерина всё больше ценила в людях именно личную преданность, искреннюю, почти сыновнюю любовь. А Зубов именно эти качества и демонстрировал. Одна из его записочек, адресованных «матушке», гласила:

«Бог свидетель, сколко я чувствую цену ваших ко мне милостей и твёрдую надежду полагаю доказать вам и уверить вас во всё время жизни мою к вам привязанность и благодарность. Знаете ли вы, что я считаю, что ваше обо мне заключение побуждает меня быть таковым, как вы меня описываете. Долг мой есть теперь посвятить себя, все часы и жизнь мою на пользу дел ваших и на службу отечеству. Когда вы надеетесь, что способности мои могут приобресть благоволение ваше, способности, на кои по неопытности моей я так мало надеюсь»[641]641
  Архив внешней политики Российской империи (далее – АВП РИ). Ф. 5. Оп. 5/1. № 489. Л. 240–240 об.


[Закрыть].

Ранее обладавшая отменным здоровьем шестидесятилетняя государыня стала сдавать. Её мучили шум в ушах, «спазмы» и «колики», «колотье с занятием духа»; но обращаться к врачам она не любила, «полагаясь на натуру». В сентябре 1790 года она написала Потёмкину:

«…кашель у меня, и грудь и спина очень болят. Я два дни лежала на постеле, думала перевести всё сие, держась в испарине, а теперь слаба и неловко писать. Твой корнет за мною ходит и такое попечение имеет, что довольно не могу ему спасиба сказать».

Платон Александрович обладал не только столь ценными в глазах императрицы качествами, но и привлекательной внешностью: стройный брюнет с большими чёрными глазами, приятными манерами и звонким голосом. Даже недоброжелатели отмечали, что фаворит «очень хорошо говорил по-французски; он получил некоторое воспитание, обнаруживал гибкий и образованный ум, немного рассуждал о литературе и музицировал» и к тому же не в пример предававшейся разгулу гвардейской молодёжи жил скромно[642]642
  См.: Массон Ш. Секретные записки о России. М., 1996. С. 63; Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. М., 2000. С. 75, 94.


[Закрыть].

До поры любимец являлся лишь приятным спутником в приватном обиходе государыни. Но уже в 1790 году та начала вводить его в большую политику. В июне высочайший рескрипт российскому послу в Вене князю Д. М. Голицыну сообщил об отправке любителю и знатоку по конской части австрийскому канцлеру князю Венцелю Антону Кауницу персидской лошади – с добавлением, что ещё трёх посылает «от себя» её фаворит. Сам он в письме дипломату скромно пояснил, что, исполняя поручение императрицы, осмелился передать главе австрийского правительства и свои подарки. Посол всё понял правильно и в сентябре заверил Зубова, что Кауниц лично осмотрел лошадей и нашёл их «превосходными»[643]643
  См.: Письма императрицы Екатерины Второй к князю Дмитрию Михайловичу Голицыну // Русский архив (далее – РА). 1878. № 1. С. 18; РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. № 1446. Л. 1–2 об.


[Закрыть].

Биографы Потёмкина и Зубова не раз указывали на стремление второго и стоявших за ним лиц подорвать влияние и «кредит» первого; однако имеющиеся источники не позволяют отследить эти усилия. А. Б. Лобанов-Ростовский, первый составитель биографии Зубова, привёл якобы высказанную тем своему управляющему оценку их с Потёмкиным отношений: «Хотя я победил его наполовину, но окончательно устранить с моего пути никак не мог, а устранить было необходимо, потому что императрица всегда сама шла навстречу его желаниям и просто боялась его, будто взыскательного супруга. Меня она только любила и часто указывала на Потёмкина, чтобы я брал с него пример»[644]644
  Цит. по: П. П. [Лобанов-Ростовский А. Б.] Князь Платон Александрович Зубов // Русская старина (далее – РС). 1876. № 9. С. 43.


[Закрыть]. Можно поверить, что фаворит желал устранить соперника, несоизмеримо превосходившего его влиянием; но к достоверности такого рода воспоминаний, к тому же дошедших через третьи руки, надо относиться с осторожностью. Светлейший князь до конца жизни оставался ближайшим другом и советником императрицы с самыми широкими полномочиями, тогда как об участии Зубова в государственных делах при жизни Потёмкина говорить не приходится.

Двенадцатого октября 1791 года курьер привёз в столицу весть о смерти Потёмкина. Екатерина была потрясена. «Слёзы и отчаяние. В 8 часов пустили кровь», – зафиксировал в дневнике Храповицкий. Следующий день императрица провела в покоях, не желая никого видеть. Мы не знаем, как вёл себя Зубов в эти тяжёлые для Екатерины дни. Скорее всего, он как мог утешал повелительницу, но едва ли скорбел об утрате – теперь никто не мог помешать его вступлению на государственное поприще. Похоже, так думала и сама Екатерина. 23 октября 1791 года она написала Гримму:

«Ах, боже мой! Опять нужно приняться и всё самой делать. Нет ни малейшего сомнения, что двое Зубовых подают более всего надежд; но подумайте, ведь старшему только 24-й год, а младшему нет ещё и двадцати. Правда, они люди умные, понятливые, а старший обладает обширными и разнообразными сведениями. Ум его отличается последовательностью, и поистине он человек даровитый»[645]645
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму // РА. 1878. № 9. С. 199.


[Закрыть].

Цена «случая»

Став любимцем императрицы, Зубов автоматически получил за казённый счёт «и стол, и дом». «Генерал-маиор и кавалер» с лета 1789 года и до конца екатерининского царствования жил в Зимнем дворце. Личные покои Екатерины располагались в юго-восточном угловом ризалите, выходящем на Дворцовую площадь. Молодой офицер обосновался под ними на первом этаже – в апартаментах, традиционно занимаемых фаворитами, начиная с Григория Орлова; там же находилась и баня-«мыленка», стены которой помнили романтические свидания государыни с Потёмкиным.

Право попасть в личные апартаменты императрицы имели немногие. Такие счастливцы проходили из тронного зала в столовую («обеденную залу», иначе – «кавалерскую» или «биллиардную») и далее в парадную спальню, называемую ещё «бриллиантовой комнатой», поскольку там хранились в шкафах императорские регалии и драгоценные вещи, предназначенные для награждений и подарков[646]646
  См.: Зимний дворец: Очерки жизни императорской резиденции: В 3 т. Т. 1. СПб., 2000. С. 68.


[Закрыть]. В «бриллиантовой» по вечерам собиралось избранное общество для бесед и игры в карты.

«Собственно при делах бывшие» секретари и служители пользовались малой лестницей, по которой можно было сразу попасть в комнату, «где на случай скорого отправления приказаний государыни стоял за ширмами для статс-секретарей и других деловых особ письменный стол с прибором». Сюда, в «секретарскую», Екатерина выходила к доверенным визитёрам из своей «уборной» комнаты, находившейся рядом с её настоящей, непарадной спальней, но могла «слушать» дела и там. Другой выход из той же спальни вёл «в кабинет и зеркальную комнату, из которой один ход в нижние покои, где… жил П. Зубов, а другой прямо через галерею, в так называемый ближний дом (Малый Эрмитаж. – И. К.), где прежде жил кн. Потёмкин, а после кн. Зубов»[647]647
  Екатерина II: искусство управлять. С. 260. См. также: Зимний дворец. Т. 1. С. 50–51.


[Закрыть].

Таким образом, фаворит, минуя приёмные, тронный зал и «секретарскую», поднимался с «низу» прямо в «зеркальную комнату» и кабинет государыни (нынешние выставочные залы Эрмитажа с экспозицией французского искусства XVI–XVII веков), где она по утрам читала или писала указы и письма. Оттуда можно пройти через галерею в «ближний дом» (старый Эрмитаж), где Екатерина иногда жила по весне. Сама императрица тоже время от времени поднималась к себе «через покои графа Платона Александровича».

Свои апартаменты имелись у фаворита и в Царском Селе. Там для Екатерины в 1779–1785 годах был построен флигель, интерьеры которого создавали шотландский мастер Чарлз Камерон и итальянец Джакомо Кваренги. В нижнем этаже флигеля по очереди размещались фавориты: Потёмкин, Ланской, Дмитриев-Мамонов и Зубов, по имени которого корпус и называется ныне. Однако последний, как уже было сказано, занимал и помещения на втором этаже рядом с комнатами Екатерины. Он имел свой проход во двор – «зубовский подъезд».

Знатный чешский путешественник граф Иоахим Штернберг оставил описание воскресного выхода государыни в Зимнем дворце, при котором присутствовал на рубеже 1792 и 1793 годов:

«Императрице предшествует многочисленная толпа камергеров, идущих попарно; за ними следуют государственные министры; наконец, отдельно от других, появляется в генеральском мундире, особенно блестящем, любимец императрицы. Он среднего роста, очень худощав, имеет довольно большой нос, чёрные волосы и такие же глаза. Внешность его не представляет ничего величественного; скорее в нём есть какая-то нервная подвижность; фамилия его Зубов, он татарского происхождения… При входе этого важного лица все головы склоняются и блаженная улыбка появляется на лицах тех людей, которые находятся вечно в погоне за богатством, властью и высочайшей милостью. Непосредственно за ним появляется на пороге государыня, и все по очереди подходят к её руке»[648]648
  Русский двор в 1792–1793 годах: Записки графа Штернберга // РА. 1880. Ч. 3. № 2. С. 262–263.


[Закрыть].

На портрете кисти знаменитого австрийца Иоганна Баптиста Лампи изображена статная монархиня с гордо поднятой головой, одной рукой по-дамски подбирающая юбку, другой легко, но уверенно держащая скипетр. Возраст императрицы невозможно определить: изъяны фигуры задрапированы платьем; второй подбородок скрыть уже нельзя, однако лицо гладко и румяно, а кожа нежна, как в юности… Несомненно, государыня осталась довольна – недаром живописец получил в феврале 1793 года гонорар в 12 тысяч рублей[649]649
  См.: Приложение к камер-фурьерскому церемониальному журналу 1793 года. СПб., 1892. С. 22; РГИА. Ф. 468. Оп. 1. № 3908. Л. 3 об.


[Закрыть].

В жизни же вид юного красавца очевидно диссонировал с обликом пожилой Екатерины. Но она не желала смириться с возрастом. Императрице, чтобы чувствовать себя молодой, был нужен верный друг для поддержки и в делах, и в повседневной жизни. Заботливый, обладавший «bonnes maniers» Зубов идеально подошёл. К тому же он соответствовал любимому типажу государыни: был, на профессиональный взгляд художницы Виже-Лебрен, «худощав, прекрасно сложён и с правильными чертами лица»[650]650
  Воспоминания г-жи Виже-Лебрен о пребывании её в Санкт-Петербурге и Москве, 1795–1801. СПб., 2004. С. 67.


[Закрыть].

Камер-фурьерские журналы постоянно фиксировали приглашение Платона Александровича на императорские обеды и даже иногда особо отмечали его отсутствие[651]651
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 264; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1790 года. С. 161; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1791 года. СПб., 1890. С. 700.


[Закрыть]. Он вошёл в узкий круг людей, с которыми Екатерина предпочитала проводить время. Это уже упомянутые статс-дама Анна Никитична Нарышкина, доверенная камер-фрейлина Анна Степановна Протасова; обер-гофмаршал Григорий Никитич Орлов (дядя фаворита Григория Орлова), участник переворота 1762 года и убийства Петра III гофмаршал князь Фёдор Сергеевич Барятинский (соответственно президент и вице-президент Придворной конторы); шталмейстер генерал-поручик Василий Михайлович Ребиндер; генерал-адъютанты – генерал-аншефы Валентин Платонович Мусин-Пушкин, Николай Иванович и Иван Петрович Салтыковы, Яков Александрович Брюс, генерал-поручик Фёдор Евстафьевич Ангальт. В этой компании Екатерина вместе с фаворитом переезжала из Зимнего дворца в Таврический, в Петергоф и Царское Село, отправлялась в гости на приморские «дачи» вельмож, «прогуливалась» на шлюпках по Неве и в карете по улицам столицы, по окрестностям летней резиденции, каталась по аллеям царскосельского парка.

Уже в 1789 году Зубов в собственных дворцовых «покоях» устраивал «как для знатных российских господ, так и господ чужестранных министров… вечерний стол»; подобные ужины он давал и в своих апартаментах царскосельского дворца, где жил летом во время пребывания там императрицы[652]652
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1789 года. С. 499, 510, 518, 519; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1790 года. С. 225; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1791 года. С. 296, 383, 397; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1792 года. СПб., 1892. С. 219.


[Закрыть].

Стоит отметить, что Зубов, в отличие от предшественников, не получал «деревень», «пенсиона» или иных денежных выдач (указы и книги прихода и расхода «комнатных сумм» не содержат данных о подобных пожалованиях). Иногда ему выдавались из «комнатных» денег 500 рублей, 300 или тысяча червонцев «на известное употребление»; но эти сравнительно небольшие деньги предназначались для передачи другим лицам. Очевидно, фаворит благоразумно ничего не просил, давая своей покровительнице возможность лишний раз убедиться в его бескорыстной привязанности. Не случайно им был избран девиз к княжескому гербу: «Non sibi, sed imperio» – «Не себе, но государству».

Конечно, Зубов жил во дворце на всём готовом и едва ли в чём-то нуждался. По мнению светского общества, у него были «отличный повар и ежедневно стол на 30 человек»[653]653
  Последние дни царствования Екатерины II (письма княгини Анны Александровны Голицыной) // Исторический вестник (далее – ИВ). 1887. № 10. С. 91.


[Закрыть]. Компетентный Грибовский указал, что «стол графа П. А. Зубова, графа Н. И. Салтыкова и графини Браницкой стоил придворной конторе по 400 руб. в день, кроме напитков, которые с чаем, кофеем и шеколадом стоили не менее половинной против стола суммы»[654]654
  Екатерина II: искусство управлять. С. 249.


[Закрыть]. Когда в 1796 году Придворная контора подала императрице доклад о необходимости сокращения расходов с четырёх до трёх миллионов рублей в год, оказалось, что за предыдущий год на столование Платона Александровича было потрачено 111 801 рубль и отдельно на вина ещё 41 423 рубля.

В «мясоедные дни» трапеза фаворита обходилась в 160 рублей 30 копеек в день плюс ещё 36 рублей 31 копейку каждую неделю. В число ежедневных припасов входили телёнок, два окорока, восемь фунтов ветчины, два гуся и утка, 50 раков, 50 картофелин (этот тогда ещё редкий овощ покупался по 40 копеек за сотню штук), 14 рябчиков, 11 куриц, два каплуна, пулярка, три индейки, три тетерева, два зайца, разнообразная рыба (судак, налим, сиг, лосось), четыре штофа водки, три штофа рома и несколько бутылок белого и красного вина. После сокращения пришлось ограничиться восемью «украинскими яблоками» вместо десяти, восемью рябчиками, двумя индейками, а от копчёной колбасы и вовсе отказаться; теперь на довольствие фаворита выделялось всего 87 рублей 95 копеек в день и ещё 101 рубль 43 копейки еженедельно[655]655
  См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 56175. Л. 6, 15 об.; № 60865. Л. 29–34, 55 об.


[Закрыть].

Для сравнения: столование самой Екатерины в 1795 году обошлось в 139 919 рублей; ещё 26 981 рубль истрачено на «питья» и 144 рубля 94 копейки на корм для её любимых собачек; на продукты для цесаревича Павла и его супруги – 231 648 рублей[656]656
  См.: Там же. № 56175. Л. 6, 8; № 60865. Л. 8 об.


[Закрыть]. Конечно, такое количество еды поглощалось не только хозяевами, но и их гостями и обширным штатом, а многое оставалось несъеденным к радости прислуги.

Судя по отзывам наблюдательных дам и портретам, блестящий придворный екатерининского века выглядел достойно, но не «мотал» и не влезал в долги. Заметим, что аккуратность в денежных делах была не самой типичной чертой вельмож того времени. Впоследствии же, став крупным помещиком, Зубов даже приумножил свои владения, сам вёл хозяйство и даже отличался некоторой скупостью.

Преданность и усердие «Чернявого» были вознаграждены иным способом, тешившим его честолюбие. Если орден Александра Невского и генеральский чин можно считать лишь отличиями за соответствие «должности», то следующее повышение вводило фаворита в ряды высшей чиновной иерархии. Именной указ от 12 марта 1792 года гласил: «Во всемилостивейшем уважении за усердную службу генерал-майора Платона Зубова, отличные и ревностные труды его в делах, под собственным нашим руководством им производимых, пожаловали мы его в наши генерал-адъютанты»[657]657
  Цит. по: История государевой свиты. XVIII век. С. 479.


[Закрыть]. В 1793 году Зубов стал кавалером высшего прусского ордена Чёрного Орла, в 1794-м получил вторую по значимости прусскую награду – орден Красного Орла, а также польский орден Святого Станислава.

Двадцать третьего июля 1793 года Платон Александрович был удостоен высшей российской награды – ордена Святого Андрея Первозванного, к которому в следующем году прибавилась орденская бриллиантовая звезда из «комнатных» запасов императрицы, оценённая в 17 750 рублей[658]658
  См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 61801. Л. 74.


[Закрыть]. Он также получил украшенный крупным солитером миниатюрный портрет Екатерины II[659]659
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 242.


[Закрыть], который «имел счастье» носить на груди. Такое пожалование считалось одним из наиболее почётных отличий, поскольку демонстрировало личное августейшее доверие и благоволение. На скульптурном бюсте работы Федота Шубина молодой вельможа изображён в парадной кирасе, мантии, орденских лентах; но главными его наградами, видимо, считались именно этот портрет императрицы и аграф с её вензелем на мантии, тогда как прочие орденские знаки были спрятаны в складках материи.

У секретаря саксонского посольства Гельбига не хватало слов при описании богатства фаворита:

«Перечислить все земли, деньги и драгоценности, полученные Зубовым, было бы слишком трудной задачей, которую и он сам, быть может, не разрешил бы. Вероятно, они не менее того, что получил Ланской, но если присовокупить ещё и то, что получили родители и братья Зубова, то окажется, что последний любимец Екатерины стоил государству значительно более, чем Ланской. <…> Суммы, полученные им чистыми деньгами, невозможно определить, как, равным образом, его драгоценности. Его костюм всегда блистал отборными бриллиантами»[660]660
  Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 504.


[Закрыть].

Информацией о количестве и качестве бриллиантов Зубова мы не располагаем, однако едва ли на официальных мероприятиях царский любимец выглядел скромно; к примеру, в 1794 году Екатерина подарила ему двое часов, табакерку, и бриллиантовый перстень[661]661
  См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 61801. Л. 74 об., 78 об., 85.


[Закрыть]. Но оделять его деньгами и «деревнями» императрица не спешила. В 1793 году по случаю окончания Русско-турецкой и Русско-шведской войн она предполагала поощрить фаворита Чигиринским староством на Украине, но в итоге в наградной росписи от 2 сентября ему (а также Безбородко, Салтыкову и графу Ивану Андреевичу Остерману) за «усердные и ревностные труды его, паче же в деле возвращения и соединения древних российских областей» «деревня» была только обещана[662]662
  См.: Там же. Ф. 16. Оп. 1. № 244. Л. 1; Письма императрицы Екатерины II к Тимофею Ивановичу Тутолмину // РА. 1873. № 12. Л. 2302–2305.


[Закрыть]. Ждать пожалований пришлось долго – пока не были учтены и описаны имения в «новоприсоединённых» губерниях, конфискованные у прежних владельцев.

Свою «деревню» Платон Александрович наряду с другими деятелями получил только в августе 1795 года по случаю окончательного решения «польского дела» – третьего раздела Речи Посполитой. Но зато это был поистине царский подарок: из розданных тогда 110 тысяч душ Платону Александровичу досталось больше всех – его «похвальные и ревностные труды» были вознаграждены Шавельской «экономией» в Литве с 13 669 душами[663]663
  См.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. С 1649 по 12 декабря 1825 года (далее – ПСЗ РИ): В 45 т. Т. 23. СПб., 1830. № 17397.


[Закрыть].

Кроме того, у семейства Зубовых в Петербурге на берегу Фонтанки был дом, где проживала переехавшая из Москвы после смерти мужа мать фаворита графиня и статс-дама Елизавета Васильевна. Отец успел приобрести у наследников канцлера М. И. Воронцова его «славную дачу» Новознаменку по Петергофской дороге[664]664
  См.: Горбатенко С. Б. Петергофская дорога: Историко-архитектурный путеводитель. СПб., 2013. С. 229–230.


[Закрыть]. Надо полагать, сам Платон Александрович бывал там редко – он постоянно жил во дворце на прямом содержании государыни, чей «комнатной доход» в 1791 году составил 4 088 380 рублей. Документы Кабинета не отражают отдельные траты на него в виде «пенсиона» или иных пожалований – пожалуй, кроме денег на ремонт его апартаментов. Только 20 апреля 1796 года императрица приказала выдать персонально Зубову «во уважение отличных трудов его на пользу службы» 100 тысяч рублей[665]665
  См.: Приложение к камер-фурьерскому журналу 1796 года. СПб., 1897. С. 34.


[Закрыть]. Но это был не самый щедрый подарок; в былые времена Григорий Орлов ежегодно получал 100 тысяч на именины, а Потёмкин – 75 тысяч «пенсиона».

Оборотной стороной медали были разнообразные и многочисленные казённые и приватные обязанности, которые нужно было неуклонно исполнять, сообразуясь исключительно с желаниями императрицы и не беря в расчёт собственные.

По должности генерал-адъютанта Зубов был допущен в личные апартаменты государыни и мог беспрепятственно с ней общаться, что даже для некоторых знатных и высокочиновных лиц являлось недостижимой мечтой. Генерал-адъютанты наряду со статс-секретарями императрицы имели право передавать любым персонам и инстанциям её устные повеления, не всегда подлежавшие огласке. Кроме того, фаворит нёс недельное дежурство в покоях императрицы в очередь с военачальниками и государственными мужами. В 1793 году он состоял дежурным 15 раз, а уже в 1794-м – 25 раз, тогда как П. Б. Пассек – 21 раз, Ф. Е. Ангальт – пять, И. П. Салтыков был назначен всего дважды, да и то один раз его из-за болезни заменил Зубов. В 1795 году фаворит дежурил 26 раз – в общей сложности полгода, и сменял его только Пассек. (Подсчитано нами по «журналам именных указов и повелений за подписанием дежурных господ генерал-адъютантов» за 1793, 1794 и 1795 годы[666]666
  См.: РГИА. Ф. 439. Оп. 1. № 59. Л. 1—107; № 61. Л. 1—116 об.; № 62. Л. 1—114 об.


[Закрыть].)