Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

Произвело ли на государыню впечатление весёлое еврейское музицирование, неизвестно, но задержаться она не могла – в Могилёве её уже ждал император. На обратном пути Екатерина опять посетила Шклов, куда въехала под пушечный салют. На этот раз для неё и свиты были устроены маскарад и фейерверк, которые императрица «соизволила удостоить высочайшим своим воззрением» из окон дворца. Простых обывателей ожидали жареные быки и «разные увеселения при пении русских песен». Наутро Екатерина и сопровождавший её под именем «граф Фалькенштейн» Иосиф II покинули гостеприимный Шклов. Может быть, простодушный Семён Гаврилович и рассчитывал в глубине души на возвращение августейшего благоволения, но рядом с государыней находился уже другой «фаворит дня» – Александр Ланской.

«Любил доброе, но делал худое»

Зорич продолжил службу, командовал лейб-гусарами и лейб-казаками и оставался корнетом Кавалергардского корпуса. Потёмкин, бдительно следивший за бывшим адъютантом, в 1780 году доложил императрице: «Зорич набрал всякой сволочи в эскадрон, в который положено с переменою брать из полков гусарских. Теперь из таковых представляется в кавалергарды некто Княжевич, никогда не служивший, и всё у него ходил в официантской ливрее восемь месяцев, как записан; и прямо из ливреи – в офицеры». Екатерина была недовольна; сербского официанта она всё же не выгнала, но указала: «Ливрейные служители мне не надобны в кавалергардии, а Зоричу запретите именем моим кого жаловать и пережаловать в такой корпус, где положено не быть, окроме заслуженных, попеременно из полков»[424]424
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 139.


[Закрыть].

Другая история, случившаяся в том же году, продемонстрировала, что бывший фаворит оказался не самым лучшим командиром: не по старшинству произвёл в подпоручики лейб-гусарского эскадрона своего соотечественника Антона Томича, а обойдённому претенденту Куколю-Яснопольскому объявил, что «ему так угодно было счастье сделать Томичу»; мало того – стал преследовать обиженного офицера: арестовал на двое суток, потом при всех обвинил в пьянстве. «…а когда, – жаловался Куколь, – я его превосходительство просил, чтобы он мне объявил, кто ему о том рапортовал, то он мне ответствовал, что лучше бы было, если бы ты пошёл в отставку, а потом и выгнал меня из дому».

Поданное прошение об отставке Зорич положил под сукно, оскорблённому им офицеру пообещал дать «удовольствие», но обещания не исполнил. Тогда Куколь-Яснопольский вызвал своего начальника на дуэль оскорбительным письмом:

«Милостивый государь Семён Гаврилович.

Ваше превосходительство хотя и безчестнейшим образом обидеть меня изволили, но сколько я слышу от многих, сторонних, что вы, оказывая ко мне своё великодушие, обещаетесь сделать мне удовольствие, о котором я до сих пор и понятия не имел, но из любопытства спрашивал у многих, что б оно значило, и так мне его истолковали: что надобно, дескать, тебе с его превосходительством стреляться или рубиться, а без того де не можешь быть честным человеком, да и ты де ему, гунствату[425]425
  Каналья, негодяй (от нем. Hundswut – бешеная собака).


[Закрыть], т. е. вашему превосходительству, подашь повод и других обижать. Итак, я заблагоразсудил воспользоваться превосходительства вашего сим изъявленным вашим великодушием, да и как говорят, что без этого и безчестного человека имя носить не могу, то потому и оставляю марать бумагу понапрасну, а говорю тебе, гунствату и безчестнейшему в свете человеку: если в тебе, скот, есть хоть малейшая искра благородства, то ты должен явиться с пистолетами для обещания своего сегодня по полудни, в 4 часа за Невским на плац, где я тебе, гунствату, хочу моим пистолетом истолковать то, что Куколь не твой Адам и не шкловской управитель, следственно и не можешь ты его так трактовать, как сих двух, да и тех подлецов, которые, оставя службу и позабыв, что они есть и кому служили, у тебя подличают, а чтобы ты, дурак и креатура, знал, что я не у тебя служу и что надо мною тебе никто больше власти не дал, как только по одной службе, а не по глупым твоим прихотям; вспомни, преглупейшая тварь на свете, что ты меня с [1]777 году обижаешь, но имел ли когда право взыскать по службе нечто? Ты и то в неисполнение службы принять можешь, что я не так подл, чтобы на всё то, что ты, сумасшсдший, лжёшь – потакать по твоему мнению. Я и за то пред тобою виновен, что, когда ты у меня спросил: “Пьян ли майор Новошинский”, – то для чего я не сказал так: “Пьян, ваше превосходительство”. Опомнись и разсуди своею глупою головою, что я человек и что меня по пружинам нельзя ворочать. За всем тем нахожу за нужное тебе напомнить, что если ты сего моего требования не выполнишь, то первое моё старание будет искать случай прибить тебя так, как каналью и труса, где бы только я тебя ни увидел. Ожидающий или сам на плацу за честь свою остаться, или тебя, гунствата, оставить

Куколь Яснопольский»[426]426
  Цит. по: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 126–127.


[Закрыть].

На приказ явиться к начальнику офицер ответил ещё одной оскорбительной запиской: он-де «в хлев не ездит», а свинья-командир станет человеком, только если выйдет на поединок. Вместо этого Зорич подал жалобу в Военную коллегию. За вызов начальника на дуэль Куколь-Яснопольский был лишён чинов и сослан в Иркутск на службу, «в которой он способным найден будет». Тем не менее военный суд признал, что оскорбление было вызвано «непристойным командира своего с ним (Куколем. – И. К.) обращением». Императрица повелела «генерал маиору же Зоричу дать приметить, чтоб он впредь с подчинёнными ему офицерами обходился прилично офицерскому званию»[427]427
  Там же. С. 127.


[Закрыть].

Не успел Зорич выпутаться из этой истории, как угодил в другую, ещё более неприятную. В 1781 году к нему в Шклов приехал брат Давид Неранчич вместе со своими новыми друзьями, картёжниками и аферистами графами Марком и Аннибалом Зановичами. Зорич вскоре проигрался подчистую и вынужден был передать Зановичам управление шкловским имением за обещанные ими 100 тысяч рублей ежегодно.

Пока хозяин занимался устройством своего благородного училища, в Шклове и округе появились фальшивые ассигнации. Когда в 1783 году Потёмкин проездом оказался в тех краях, местные еврейские торговцы предъявили ему весьма искусно сделанные подделки и донесли, что их изготовляют «камердинер графа Зановича и карлы Зоричевы». Князь поручил губернатору провести расследование. О дальнейшем повествует мемуарист Л. Н. Энгельгардт:

«Председатель [уголовной палаты] Малеев, получа наставление, с земскою полицией и губернскими драгунами отправился в Шклов, ночью застал старшего графа Зановича в постели, отправил его за караулом в Могилёв, прямо в губернское правление, квартиру окружили его караулом; также взяты Зоричевы карлы, а с самого Зорича взята подписка не выезжать из дома, пока не сделает ответа на запросные пункты. На квартире Зановича по осмотре ничего подозрительного не оказалось; найдено тысячи две рублей золотом, несколько сотен фальшивых ассигнаций и несколько вещей из дорогих каменьев. Камердинер его оказался девкою – его любовницею-итальянкою, но она ничего не знала; вся в том его была и услуга, ибо он только на квартире ночевал, а в прочее всё время был в доме у Зорича. <…>

В допросе губернского правления Занович показал, что брат его поехал чрез Москву в С.-Петербург, явить правительству вымененные ассигнации за границею от жидов за дешёвую цену; но после нашли в его квартире под полом все инструменты для делания ассигнаций; по открытии чего отправлен был в С.-Петербург… Меньшой Занович схвачен был в Москве, у самой заставы; найдено с ним с лишком 700 тыс. фальшивых ассигнаций, все сторублёвые. Как он, стакнувшись с братом, показывал то же; потом, по признании их вины, заключены они были в крепость Балтийский Порт»[428]428
  Энгельгардт Л. Н. Указ. соч. С. 35.


[Закрыть].

Надо учесть, что российские бумажные деньги XVIII века были довольно просты в изготовлении; желающих их подделать находилось множество. Умельцы добывали настоящую ассигнационную бумагу или ввозили похожую из-за границы, делали отличные матрицы и печатные станки; действовали даже целые «фабрики» фальшивок, руководимые опытными мастерами-иностранцами – после ареста те рассказывали следователям о недостатках настоящих ассигнаций и способах их исправления[429]429
  См.: Алехов А. В. Подделка ассигнаций в России на рубеже XIX века // Нумизматический альманах. 2003. № 1. С. 27–34.


[Закрыть].

Сам Зорич хвалился, что вскоре заплатит все свои долги и будет опять богат, чем навлёк на себя подозрение в соучастии предприятию братьев-мошенников. Он кинулся в Петербург, но Екатерина не пожелала его видеть и лишь разрешила отбыть в другие «деревни». «Зорич ехал было сюда, но я послала ему сказать, чтоб он до решения дела Зановича не казался мне на глаза. И так просил, чтоб ехать в Сесвеген, чего я ему дозволила»[430]430
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 171.


[Закрыть], – сообщила она Потёмкину в июне 1783 года.

Бывший фаворит ещё храбрился и на требование могилёвского наместнического правления предъявить имевшееся у него «письмо меншого Зановича к брату» ответил «дерзновенным выговором и укоризною». Но после жалобы местных властей Сенат объявил действия Зорича «непристойными» и повелел поступать с ним строго по закону[431]431
  См.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. № 380. Л. 1, 1 об., 5, 5 об.


[Закрыть]. Едва ли императрица поверила в невиновность безалаберного «Симы», который путался в показаниях о времени приезда из-за границы Аннибала Зановича, умолчал о якобы вывезенных тем из Берлина поддельных ассигнациях и дал ему возможность уехать. Не случайно много лет спустя она сказала статс-секретарю А. В. Храповицкому, что Зорич «виноват по делу Зановичей и фальшивых ассигнаций». Однако публичное уголовное преследование лица, чья близость к престолу была известна, могло вызвать в обществе ненужные суждения. Поэтому Зорич был признан невиновным – но навсегда потерял уважение императрицы: «Можно сказать, две души имел. Любил доброе, но делал худое, был храбр в деле с неприятелем, но лично трус».

В 1784 году Зорич был уволен со службы и отдан под негласный надзор доверенного генерал-губернатора белорусских наместничеств П. Б. Пассека. Он вёл себя смирно и занимался своим училищем. Но когда в конце 1787 года он отправился за границу, государыня насторожилась: мало ли что придёт в голову болтливому и взбалмошному бывшему любимцу – того и гляди «где-нибудь напакостит». Екатерина велела Пассеку узнать, куда именно отправился отставленный фаворит. Потёмкину она сообщила в январе 1788 года: «Зорич под чужим имянем уехал из империи, был в Вене и оттудова уехал же, сказав, что вскоре возвратится из Венгрии, но не бывал. Прикажи спросить у Неранчича, куда брат его поехал»[432]432
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 262.


[Закрыть].

Однако Зорич нигде не «напакостил» и до конца царствования Екатерины беспокойства ей больше не доставлял. Вступивший на престол Павел I отнёсся к бывшему фавориту матери на редкость милостиво: назначил шефом Изюмского гусарского полка и произвёл в генерал-лейтенанты.

Бравый гусар получил шанс вернуться на военную стезю. Но для ответственной должности, да ещё при строгом государе, он не был пригоден. Привыкнув к бесконтрольной власти в своих владениях, Семён Гаврилович испортил отношения с командиром полка и офицерами, которым заявлял, что они должны слепо повиноваться, и угрожал, что «ему только слово стоит сказать к соделанию каждого офицера несчастливым». В итоге подчинённые подали жалобу, обвинив его, в числе прочего, в махинациях с полковой казной.

Прибывший для расследования генерал, инспектор кавалерии Лифляндского дивизиона Ф. М. Нумсен установил, что Зоричем «на частную потребу» потрачено более 12 тысяч рублей полковых денег, офицеры и рядовые гусары не получили жалованья, а «многие из нижних чинов принуждены были продать собственные вещи на своё содержание». Зорич использовал нижних чинов и казённых лошадей для собственного строительства, в то время как больные гусары вместо лазарета находились в «тёмных и чёрных крестьянских избах».

Получив донесение Нумсена, император в сентябре 1797 года уволил Зорича со службы и рекомендовал ему жить в имении. Но горячему сербу, что называется, шлея под хвост попала. Он отказался сдавать полковые дела, заявил, что ни на какие вопросы «отвечать не будет, потому что он с полком никакого дела иметь не хочет». Оказавшись под арестом, Зорич совсем пал духом: «Я несчастлив, я теперь представлен преступником пред моим государем и благодетелем, которому я с самого младенчества был предан, яко моему государю, за что всегда носил его высочайшее к себе благоволение; теперь представлен я государю моему ослушником!» Он дважды просил разрешения прибыть в Петербург, но оба раза получил отказ[433]433
  См.: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 129–130.


[Закрыть].

С полком Семён Гаврилович всё же рассчитался, после чего отбыл к себе в Шклов, где продолжил вести рассеянный образ жизни («всякий день комедия или бал») и делать долги: «Выезд г-на Зорича ещё замечательнее нежели жизнь: карета у подъезда окружена с одной стороны заимодавцами, а с другой неимущими, просящими подаяния; Зорич первым отвечает, что он велел счёты разсмотреть и их удовлетворить, а вторым громким голосом велит раздать по рублю. Уехав, те и другие из сих пришлецов прогоняются толчками со двора долой»[434]434
  Жизнь Александра Пишчевича, им самим описанная. С. 29.


[Закрыть].

В итоге имение оказалось в опеке и было отдано под управление Г. Р. Державина. К тому же на Зорича пошли жалобы со стороны местных евреев, которых тот обязал продать 16 тысяч вёдер выкуренной в его имении водки, что превышало питейные возможности окрестного населения. В довершение неприятностей в мае 1799 года в его любимом детище – училище – случился сильный пожар. Удар был так силён, что Семён Гаврилович слёг и более уже не оправился. 6 ноября он скончался. Последний покой он обрёл у шкловской Успенской церкви. Созданное им училище после нескольких переездов (в Гродно, Смоленск, Кострому) оказалось в 1824 году в Москве и стало Первым московским кадетским корпусом.

«Дитятя»

Майским днём 1778 года после объяснения с буйным сербом Екатерина для восстановления душевного спокойствия отправилась в Осиновую Рощу – дальнюю дачу Потёмкина. Прибыла она туда уже в сопровождении нового избранника – по одним данным гвардейского прапорщика, по другим – вахмистра лейб-гусарского эскадрона Ивана Николаевича Римского-Корсакова (1754–1831), представителя захудалой смоленской ветви знатного польского рода. 6 июня ему был пожалован придворный чин камер-юнкера, а уже 28-го числа – камергера[435]435
  См.: РГИА. Ф. 469. Оп. 14. № 25. Л. 26 об. – 27.


[Закрыть].

Появление нового фаворита вскоре обросло интригующими подробностями процедуры «смотрин» представленных императрице кандидатов, зафиксированными любопытствующим саксонским дипломатом:

«Эти два были: Бергман, лифляндец, и Ронцов, побочный сын графа Воронцова, о которых мы, впрочем, ничего не можем сказать. Оба они ничем не обращали на себя внимания, даже не будучи сравниваемы с Корсаковым. Рядом же с ним они совершенно теряли, так как он обладал чрезвычайно изящной фигурой. Было и ещё одно обстоятельство, обеспечивавшее за Корсаковым преимущество. О нём ходила молва, что он новичок во всём, вовсе неопытен в каких-либо интригах и, следовательно, совершенно невинный ещё юноша. Императрица давно уже желала иметь около себя такого невинного. Было условлено, что все три кандидата будут показаны императрице в её приёмной. Когда они явились, Потёмкина ещё не было. Императрица пришла, поговорила с каждым из присутствовавших и подошла, наконец, к Корсакову. Она дала ему букет, только что поднесённый ей, и поручила отнести этот букет князю Потёмкину и сказать ему, что она желает говорить с ним. Корсаков исполнил приказание. Потёмкин понял намек и, как он говорил, чтобы наградить принесшего императорский подарок, сделал его своим адъютантом»[436]436
  Гельбиг Г. Указ. соч. С. 451–452.


[Закрыть].

Получилась вывернутая наизнанку ситуация из античного мифа о выборе достойнейшей: место земного юноши Париса заняла государыня, а три олимпийские богини заменены таким же количеством кандидатов в фавориты.

Однако, как и с другими претендентами, экспромт не допускался – Потёмкин держал наготове нужную фигуру и выпустил её на сцену в «критическую минуту». Когда именно, при каких обстоятельствах и каким образом, мы едва ли узнаем; но уже 25 мая Екатерина написала светлейшему: «Дитятя уехал, et puis c’est tout: du reste nous parlerons ensemble[437]437
  …и это всё; об остальном переговорим вместе (фр.).


[Закрыть]. За табатьерку (табакерку. – И. К.) Осиновой Рощи нижайше кланяюсь»[438]438
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 124.


[Закрыть], – из чего следует, что молодой человек был в подходящий момент представлен, получил августейшее одобрение и уже была намечена поездка в загородную резиденцию. К слову, «дитяте» в это время исполнилось 24 года – он был ровесником сына Екатерины великого князя Павла и на тот момент являлся самым молодым любимцем императрицы. Впоследствии его «рекорд» побьют Александр Ланской, ставший фаворитом в 21 год, и 22-летний Платон Зубов. Впрочем, возможно, называя Корсакова «дитятей», государыня имела в виду его детскую непосредственность и простодушие.

Двадцать шестого мая Римский-Корсаков (уже майор) присутствовал вместе с Потёмкиным на императорском обеде в Кикерикексенском дворце, а вечером того же дня встретил государыню на ужине в принадлежавшем Потёмкину Аничковом дворце[439]439
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1778 года. С. 299, 301.


[Закрыть]. Загородный вояж без большой свиты и излишних ограничений дворцового этикета как нельзя лучше подходил для вхождения Корсакова в «должность». В Осиновой Роще Екатерину и её спутников ожидали трапезы под духовую музыку, походное «холодное кушанье», романтические прогулки по окрестностям на «линеях» и «гулянье пешком по рощам»[440]440
  См.: Там же. С. 312, 314.


[Закрыть].

Вдали от государственных забот императрица успокоилась и пришла в восторженное состояние духа. 29 мая она написала Гримму:

«Осиновая Роща – место восхитительное: у ваших ног Петербург, море, горы леса, поля, камни, избы. С нами английский садовник и архитектор, и вчера мы уже ходили целый день и Бог знает чего насажали и настроили. Царское Село, Гатчина и даже Царицыно по местоположению дрянь в сравнении с Осиновой Рощей. Но покамест весь двор помещается в доме о каких-нибудь двенадцати комнатах; но что за виды из всякого окна! Чёрт побери, это прекрасно! Из моего окна видны два озера, три пригорка, поле и лес»[441]441
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму // РА. 1878. № 9. С. 50.


[Закрыть].

Надо полагать, Екатерина была в восхищении не только от весенней природы, но и от невинного юноши. В конце пребывания императрицы Потёмкину передали её многозначительное послание: «Боюсь пальцы обжечь и для того луч[ш]е не ввести во искушение, а наипаче не казать на глаза параклиту[442]442
  Параклит (Параклет) – Утешитель (греч.). В Евангелии – одно из имён Святого Духа.


[Закрыть]. И так, опасаюсь, что вчерашний день разславил мнимую атракцию, которая, однако, надеюсь лишь односторонняя и которая вашим разумным руководством вовсе прекратиться лехко может. И так, хотя не хотим и не хотя хотим».

49-летняя Екатерина то ли беспокоилась, что избранник не оправдает ожиданий («боюсь пальцы обжечь»), то ли намеренно подыгрывала супругу – мол, лишь от него зависит решение о новом фаворите. И вообще «атракция» ещё только мнимая и одностороняя, она сама ещё не определилась – «хотя не хотим и не хотя хотим»… Однако в вольнодумной атмосфере столетия Просвещения перо Екатерины уже обращает Святого Духа в земного красавца-«утешителя».

Но утверждение в «должности» происходило нелегко; не случайно посланник Гаррис в январе 1779 года доложил в Лондон о «постоянных интригах» придворных группировок, желавших «переменить фаворита», и выдвижении новых претендентов: некоего Страхова из числа клиентов Н. И. Панина, майора Семёновского полка В. И. Левашова и пылкого молодого человека Свечковского, который якобы даже ранил себя кинжалом «с отчаяния, что ему не было оказано предпочтения»[443]443
  См.: Из дипломатической переписки Джемса Гарриса – графа Мальмсбюри // РС. 1908. № 6. С. 620–621.


[Закрыть].

Однако очередное послание Екатерины Потёмкину свидетельствует, что колебания закончились и «апробация» состоялась: «Никакой робости не было, вели себя приятнейшим образом. C’est un Ange, grand, grand, grand merci[444]444
  Это ангел; большое, большое, большое спасибо (фр.).


[Закрыть]»[445]445
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 125.


[Закрыть]. В камер-фурьерском журнале в майские дни «ангел» уже назван флигель-адьютантом, хотя официальный указ о пожаловании этой должностью и чином полковника состоялся только 6 июня[446]446
  См.: История государевой свиты. XVIII век. С. 151, 481.


[Закрыть]. Видимо, императрица окончательно сделала выбор и объявила избраннику его новый статус, а надлежащим образом он был оформлен позже.

Вместе с государыней Римский-Корсаков возвратился в Царское Село, где появился и недоумевавший по поводу внезапного вызова и ничего не дождавшийся Завадовский. Новый любимец ездил с Екатериной в гости к Потёмкину в Озерки и на Красную мызу к обер-шенку А. А. Нарышкину; обедал, прогуливался по парку, восхищался французской комедией, разыгранной в оранжерее «малолетними арапчиками» и «девушками комнаты её императорского величества».

Непонятно, почему императрица называла его «Пирр, царь Эпирский». Этот правитель эпохи эллинизма отличался воинскими талантами, кипучей энергией и, как прочие современные ему монархи, неразборчивостью в средствах постоянной борьбы с внутренними и внешними врагами, что изящному адъютанту совсем не было свойственно. К тому же эпирский царь не блистал красотой – Плутарх писал о нём: «Лицо у Пирра было царственное, но выражение лица скорее пугающее, нежели величавое. Зубы у него не отделялись друг от друга: вся верхняя челюсть состояла из одной сплошной кости, и промежутки между зубами были намечены лишь тоненькими бороздками». Впрочем, справедливости ради заметим, что знаменитый античный писатель жил спустя три сотни лет после своего героя и неизвестно откуда почерпнул сведения о его внешности. Новый же избранник Екатерины, напротив, был, по её авторитетному мнению, эталоном мужской красоты и «образцовым произведением природы»:

«Когда Пирр заиграет на скрипке, собаки его слушают; когда он запоёт, птицы прилетают внимать ему, словно Орфею. Всякое положение, всякое движение Пирра изящно и благородно. Он светит, как солнце, и вокруг себя разливает cияние. И при всём том ничего изнеженного; напротив, это мужчина, лучше какого вы не придумаете. Словом, это Пирр, царь Эпирский. Всё в нём гармония, ничего отрывочного. Таково действие драгоценных даров, которыя природа соединила и которыми наделила красоту свою. Искусство тут ни при чём, а изысканности нет и тени»[447]447
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 55.


[Закрыть].

Мы, к сожалению, можем судить о внешности нового любимца императрицы только по фотографии его портрета из собрания семьи графов Стенбок-Ферморов, написанного неизвестным автором и представленного в каталоге русских портретов XVII–XIX веков великого князя Николая Михайловича[448]448
  Николай Михайлович, вел. кн. Русские портреты XVIII и XIX столетий: В 5 т. Т. 1. Вып. 4. СПб., 1905. № 175.


[Закрыть]. На не очень чётком чёрно-белом снимке изображён статный красавец в напудренном парике по моде 1770-х годов с лентой, звездой и знаком польского ордена Белого Орла – его единственной, да и то не очень высокой награды. Но роскошный бриллиантовый эполет на левом плече свидетельствует, что молодой человек близок к монархине, ведь такие подарки изготавливались ювелирами по её особому заказу и стоили более десяти тысяч рублей. Он как будто вполне доволен своим положением, смотрит горделиво, хотя и без спеси. Интересно, что на портрете нет ничего, напоминающего о верности и поклонении императрице, – ни её бюста, ни аллегорической фигуры, ни каких-либо предметов, прямо ассоциирующихся с ней.

Другой предполагаемый портрет фаворита находится в богатой царской эмалевой табакерке с бриллиантами и «секретом»: её крышка украшена портретом славного флотоводца графа Алексея Орлова в виде античного героя, при нажатии поднимающимся и открывающим потайное отделение с изображением изящного молодого человека. Судя по времени изготовления табакерки (1778), это именно Римский-Корсаков[449]449
  См.: Табакерка с портретом графа А. Г. Орлова. URL: https://www.hermitagemuseum.org/wps/portal/hermitage/digital-collection/08.+applied+arts/119538; В чём секрет? URL: https://vk.com/hermitage_museum.


[Закрыть]. Таким образом Екатерина то ли скрывала от посторонних глаз образ своего «дитяти», то ли намекала, что со временем «царь Пирр» в военной доблести уподобится победителю турок.

Римский-Корсаков прекрасно понимал, кому обязан «должностью», – кланялся и выражал благодарность своему патрону Потёмкину[450]450
  См.: Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 127, 131.


[Закрыть]. Однако, похоже, цену себе он знал. В июне 1778 года Екатерина сообщила Потёмкину, что «Пирр царь Эпирский протестует против камер-юнкерского чина»; то есть обычное для молодых людей из старых благородных фамилий придворное «произвождение» его не удовлетворяло и он рассчитывал на более высокое положение. Но царица тут же дала понять, что фаворит её не огорчил: «Adieu, mon bijou, grâce à Vous et au Roy d’Epire je suis gaie comme un pinson et je veux que Vous soyés aussi gai et bien portant[451]451
  Прощай, моё сокровище. Благодаря тебе и царю Эпирскому я весела, как зяблик, и хочу, чтобы и ты был так же весел и здоров (фр.).


[Закрыть]»[452]452
  Там же. С. 126.


[Закрыть]. Ждать избраннику пришлось недолго. Вскоре Екатерина заверила Потёмкина: «Что дитятю люблю, в том будь уверен». И как после этого государыне не «сделать его довольным»[453]453
  Там же. С. 129.


[Закрыть]?

Вместе с Екатериной Корсаков отправился в обычный летний «поход» в Петергоф, где ежегодно отмечалось торжество её восшествия на престол; в этот радостный день он получил придворный чин камергера, приравнивавшийся к армейскому генеральскому[454]454
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1778 года. С. 382.


[Закрыть]. Екатерина Петергоф не очень любила, но на этот раз визит был необычно продолжительным – до 24 июля. Вслед за годовщиной последовали празднования тезоименитства Павла, а затем его супруги с маскарадами и большой воскресный бал 15 июля, а ещё куртаги, трапезы в Монплезире и «Марлин доме» (дворце Марли. – И. К.), посещение представлений в «оперном доме», карточная игра на «большом балконе» дворца, в которой участвовал и вновь объявившийся предшественник Корсакова Зорич.

Вместе с государыней фаворит совершал увеселительные катания «на линеях» по окрестностям и поездки в Стрельну, Ораниенбаум и Троице-Сергиеву пустынь с «вечерним кушаньем»; нанёс визит «в маскарад» на дачу к обер-шталмейстеру и главному придворному шутнику Льву Нарышкину. Завершающим моментом вояжа стал круиз на императорской яхте «Екатерина» к Берёзовым островам с лицезрением укреплений и гаваней Кронштадта, угощением высших морских чинов и показательными экзерцициями флота с непременной пушечной пальбой. Кроме Корсакова и Екатерины, на яхте находились лишь Потёмкин и другой фельдмаршал и генерал-адъютант князь А. М. Голицын.

По возвращении в любимое императрицей Царское Село продолжилась привычная летняя жизнь двора: прогулки по саду, концерты, театральные представления в «комнате», обеды и «разговоры» на галерее и других помещениях дворца. Камер-фурьерские журналы отражают именно эту – церемониальную – сторону дворцового обихода, ничего не сообщая о достаточно интенсивной работе императрицы и её деловых помощников. Однако причислять к последним Ивана Николаевича, кажется, нет оснований – в сохранившихся бумагах екатерининского Кабинета нет никаких сведений о его участии или хотя бы интересе к государственным делам. Практичная Екатерина даже не сочла нужным сделать Корсакова, как и его предшественника Зорича, генерал-адъютантом или наградить каким-либо орденом. Иногда он о чём-то просил свою благодетельницу, но, как показывает её записка, о сугубо частных делах: «Попу на рясы, попадье на платье дано будет. Испрашиваю себе за то при первом свидании взгляду благоприязненного; теперь же иду молиться о вашем здоровье в антресоль»[455]455
  Любовные записочки высокой особы XVIII века // РА. 1881. Кн. 3. № 2. С. 403.


[Закрыть].

Породистый красавец как будто идеально подходил именно для светского, праздничного времяпрепровождения и воплощал заданный в письме императрицы Завадовскому образ фаворита, предназначенного для «отдохновения» повелительницы. Красавец Зорич был всё же грубоват, а у Римского-Корсакова, если верить собиравшему сведения об избранниках Екатерины Гельбигу, «внешние формы были так изящны и прелестны, что подобные редко встречаются»; это подтверждают и его портреты. Его «легкомыслие и добросердечие» были не очень полезны при дворе, зато делали его неопасным. Кроме того, фаворит, по свидетельству Гельбига, обладал «даром чрезвычайно приятной беседы, и правильным, хотя и не проницательным, умом»; впрочем, тот же источник утверждает, что «он не имел ни малейших познаний»[456]456
  Гельбиг Г. Указ. соч. С. 456.


[Закрыть]. Впрочем, и нужды в них не было – судя по записочкам Екатерины своему «милушке», от него требовалось всего лишь быть «здоров и весел». Зато молодой человек всегда мог быть партнёром государыни при игре в карты или на бильярде. К тому же он любил петь, и Екатерина говорила, что у него соловьиный голос. В ноябре 1778 года Римский-Корсаков устроил в своих апартаментах настоящий концерт для императрицы и избранного общества[457]457
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1778 года. С. 716.


[Закрыть].

В конце августа царский двор, как всегда, возвратился в Петербург, и возобновился обычный столичный распорядок: выходы, официальные праздники и богослужения, куртаги и балы, эрмитажные собрания, театральные представления. Некоторое разнообразие в дворцовый круговорот вносили визиты в соседний «шепелевский дом» или в Аничков дворец к Потёмкину, поездка к опекаемым государыней «благородным девицам»-смолянкам или в арсенал, где мощь российской артиллерии демонстрировал генерал-фельдцейхмейстер Г. Г. Орлов. На прогулки по городу или более далёкие – например, на охоту «на тетеревей» – Екатерина выезжала в карете с фаворитом и ближайшей подругой, статс-дамой Прасковьей Брюс.

Наступление 1779 года по традиции отметили дворцовым приёмом и балом. Затем состоялся маскарад на три с половиной тысячи гостей из дворянства и купечества, который открыла Екатерина в «римском платье» в паре с бывшим гетманом Кириллом Разумовским. Череда увеселений продолжалась до начала Великого поста.

Фаворит повсюду сопровождал императрицу; однако журнал фиксирует и его довольно долгие отлучки – например, 3–6 и 14–24 января, 6—13 и 15–20 февраля, 11–22 марта, 4—11 и 25–30 апреля (в этом году двор необычно рано перебрался в Царское Село – уже 3 апреля), 17 мая – 9 июня. В такие дни компанию Екатерине в поездках составляли племянница Потёмкина фрейлина Александра Энгельгардт или старая подруга Прасковья Брюс. С последней она прогулялась по улицам столицы 16 марта, а 18-го числа нанесла визит К. Г. Разумовскому; с ней же 20 мая вернулась в Царское Село, 7 июня гуляла по саду, а 4 июня и 1 августа каталась в коляске по окрестностям.

В чудесный летний день 2 июня Корсакова не было рядом с Екатериной ни на большом обеде «в галлерее», ни во время прогулки по парку «по разным увеселительным местам» и катании на ботиках по пруду. Его отсутствие доставляло государыне немалое беспокойство. Судя по её записочкам, она скучала, грустила и с нетерпением ждала его возвращения:

«Описать вам скуку здешнюю не хочу, чтоб вам не причинить скуку же; везде ищу, нигде не нахожу того, что из мысли ни единую минуту не выходит, чего, чувствую, описать никак пером невозможно. Дай знать, здоров ли».

«Cие пишу единственно, чтоб осведомиться о здоровье вашем; мы же вчерашний день весь протосковали, и ввечеру часу в десятом сам-третий ездила по Петербургской дороге: авось либо кто встретится. Ни единая минута из мысли не выходишь. Когда-то вас увидим?»

«Нетерпеливость велика видеть лучшее для мне божеское сотворение; по нём грущу более сутки уже; на встречу выезжала. Буде скоро не возвратишься, сбегу отселе и понесусь искать по всему городу»[458]458
  Любовные записочки высокой особы XVIII века. С. 402–403.


[Закрыть].

Он неизменно возвращался, и дворцовая жизнь входила в привычное русло. 23 июня императрица с фаворитом вернулась в столицу, чтобы поприсутствовать в Адмиралтействе на спуске трёх военных кораблей и нанести очередной визит в Озерки к Потёмкину, где по случаю рождения императорского внука, великого князя Константина Павловича, был устроен маскарад и фейерверк на озере. Во время «великолепного приуготовленного ужина» гостям было показано представление: «…на еллиногреческом языке хор, с коим согласовался имеющийся в зале орган. После явился в разных театральных характерах хоровод танцовщиков и танцовщиц, кои производили разновидныя порознь и соединенныя танцования»[459]459
  Камер-фурьерский церемониальный журнал 1779 года. С 1-го января по 1-е июля. СПб., 1883. С. 279.


[Закрыть].